В марте 2012-ого года ездил в Киев. Впервые — один. Помню клокочущее внутри предвосхищение, когда маршрутка от Героев Днепра миновала Вышгород и устремилась в сосновую чащу, вперёд по дороге, знакомой с раннего детства. Пересекли реку, и я включил “Two Of Us”, потому что там поётся: “Two of us riding nowhere, spending someone's hard earned pay; you and me Sunday driving, not arriving on our way back home. We're on our way home. We're going home”. Я ждал, когда нахлынет чувство возвращения домой. Оно не приходило.
Всё началось со снов. Их было несколько. Сюжет оставался примерно одинаковым с разной долей вариативности, но основная фабула была следующей: я приезжаю в Дубечню ближе к закату, толком не рассматриваю лес, но ощущаю, что всё изменилось практически до неузнаваемости.
Захожу на территорию дома — теперь она огорожена не сетчатым, а бетонным забором, и за стенами ничего не видно. С лживой теплотой меня встречает дядя, две его машины (когда-то это были 16-летняя Шкода Октавия и Хёндай Солярис) сменились новыми. Он заводит меня в дом, начинает со мной бессмысленную пустую беседу, липкую и душную, как в книгах Кафки. Я тороплюсь: до наступления темноты мне нужно попасть в Лес, побродить среди сосен босиком в прохладном песке, увидеть Реку и заколоченную наглухо Школу, прогуляться до заброшенной базы отдыха и убедиться, что каждый голубой деревянный домик остался на своём месте, пусть даже в полуразрушенном состоянии. Дядя отвлекает меня, почему-то не хочет отпустить, тянет время. Наконец я выхожу на улицу. Там стоит ночь. Я не могу уйти и знаю, что утро не наступит. Просыпаюсь.
Иногда перед сном я выпиваю таблетку мелаксена, и из мутной полудрёмы неожиданно вырывается острый образ Дубечни, какой-нибудь перекрёсток на лесной дороге, залитый солнцем, или корни любимой сосны, на ветвях которой 10 лет назад мы с С. строили домик, или воспоминание о припаркованной между двух деревьев Соренто (тогда ещё папиной, а не моей). И этот образ парализует меня, пронзает каким-то бессловесным осознанием своего предназначения, и хочется глупо лепетать “this is where I belong”, обязательно на английском, чтобы защититься от безжалостно честного русского языка. Образ чётче фотографий, наполненный запахом и светом, интуитивным осязанием пространства вокруг. И он причиняет боль, сравнимую разве что с мыслью о папе, боль, которая заражает все мои мысли и обращает меня в комок ностальгической тоски.
Я боюсь возвращаться точно так же, как боюсь не вернуться никогда. Я боюсь, как в Wish You Were Here, не обнаружить за внешне прежней оболочкой свой Дом, боюсь признать разрыв с этим местом, потому что тогда у меня не останется ничего. Бродский писал, что в юности человек стремится улететь из родительского гнезда, а когда сознаёт бессилие построить собственное и решает вернуться, всё уже давно исчезло.
Эти долгие три года без Киева я судорожно пытался затушевать горечь учёбой, работой, дружбой с хорошими людьми, амфетамином, чужими Домами, книгами и фотографией, ведением дневника, созданием новой жизни, which I supposed to like. И за позолотой внешней удовлетворённости всё это время крылась ужасающая пустота, возникшая на месте Дома, внутренняя близость к которому была для меня эссенциальной частью существования. Как два кадра из “Зеркала”, поставленные рядом: дом в лесу — чёрный провал между деревьями. Зияющее о т с у т с т в и е .
Всё в том же роковом 2012-ом я сформулировал одно из базовых своих переживаний. Мы с Г. условно назвали его “метасобытием”, что означает: событие, предвосхищённое, предсказанное задолго до того, как свершиться. Если представить время как лист бумаги и сложить его пополам, то метасобытие станет пронзающей этот лист в двух местах иглой. Оно существует как бы в двух временных участках одновременно, но, проживая жизнь линейно, ты видишь начало и конец иглы дискретно; их разделяют годы жизни и тысячи других событий, и несмотря на это, они остаются единым целым — одной иглой.
Теперь, реши я вернуться, “Two Of Us” стала бы не предвосхищением чувства, а чувством самим по себе. Тем самым, которого я с трепетом ожидал в марте четыре года назад и которому суждено было настигнуть меня только после бесконечно долгого расставания. Расставания, которое тянется по сей день.
