Sprat

Сочиняю в консерве

[fish-38]

Патриот

Родись под грохот барабанов,

Под звон кандал и крик вождей,

Среди поломанных диванов

И недолеченных людей.

Тебя сокрушит эта зона,

Едва ты сделаешь глоток,

Здесь вместо права и закона —

Конвой, решётка и замок.

Роди солдат для новой бойни,

Рожай покорно, как велят!

Чтоб барин в кресле спал спокойней,

Отправь детей в змеиный сад.

Не думай, не проси пощады,

Забудь материнский свой испуг,

Твои сыны — лишь для парада,

Для цинковых холодных вьюг.

Служи и на войну с разбегу,

Иди под пули, как слепой!

По грязному, чужому снегу

Ведут твою бригаду в бой.

За телевизор, за медали,

За яхты тех, кто шлёт приказ,

Пока в глухой, голодной дали

Деревня пьёт в последний раз.

Молчи, когда тебя шмонают,

Молчи, когда крадут рубли,

Здесь тех, кто шепчет, убивают,

И зарывают край земли.

Сверни язык, запрячь обиду,

Встань на колени перед тьмой,

Включай покорность для виду,

И уходи в запой немой.

Не смей перечить сытой харе,

Что судит твой убогий быт!

Ты в этом вечном комиссаре

Увидишь тех, кем ты забыт.

Забудь про бунт, забудь про волю,

Смирись, работай за гроши,

Прими свою сухую долю

В глухой, заброшенной глуши.

Ты ничто! Пустое место!

Расходный винтик у станка!

Здесь из податливого теста

Куют раба и дурака!

Твоя судьба — сгореть в горниле,

Ни имени, ни скорбных дат,

Лишь в безымянной, злой могиле

Сгнить посреди чужих солдат.

Здесь ложь струится по каналам,

Внушая гордость за позор,

Пока разрушенным вокзалом

Руководит заплывший вор.

Страна без завтра, день без света,

Где каждый шаг ведёт на дно,

И на вопросы нет ответа,

И всё давно предрешено.

[fish-38]

Запомните, я — рыба килька или же шпрота обыкновенная и я не плакса, как можно подумать из-за стихов

[fish-38]

Даже в самый жаркий день

Стеклянный полдень плавится в зените,

Июньский зной сжигает города.

В моих глазах тепла вы не ищите —

В них запеклась остывшая вода.

Земля горит, удушлива, нагрета,

Живое всё стремится к берегам,

Но посреди ликующего лета

Я присягнул арктическим снегам.

Даже в самый жаркий день

Мои руки будут ледяными.

Набежит на сердце тень,

Голоса растают дымом.

В груди мертва звенящая струна,

Оставь мольбы и тщетные надежды.

Любви во мне не ищи — она

Не станет тем, чем искрилась прежде.

Осколки чувств заносит белой вьюгой,

Мой тихий склеп надёжен и глубок.

Мы навсегда оторваны друг от друга,

И каждый вдох мучительно далёк.

Даже в самый жаркий день

Глаза мои останутся стеклянными.

Я ухожу в полуночную сень,

Смирившись с неизбежными обманами.

Вокруг кипит чужая, злая блудница,

А я застыл в янтарной тишине.

И то, что здесь со мною не случится,

Уже ни капли не подвластно мне.

[fish-38]

Наушники

Внутри амбушюр — безопасный, но призрачный дом.

Весь мир за пределами звука покрылся ледником.

Проводами обвиты запястья, как ветви тоски,

И давит пластмасса на серые от дум виски.

Динамик хрипит, пропуская сквозь фильтры беду,

Я в этих басах замерзаю, но дальше иду.

Вокруг суета, светофоры, чужие дома,

Но в правое ухо транслирует песню зима.

Там голос поет о потерях, которых не смыть,

О том, как порвалась гитарной струною вся жизнь.

И кажется мне, что поет он сейчас обо мне,

Пока я тону в этой звуковой глубине.

Прохожие мимо проходят, как тени впотьмах,

Их губы шевелятся, но застревают в шумах.

Я выключил город. Я выключил этот вокзал.

Наушник — мой личный, глухой, изоляционный зал.

Батарейка садится. Процент опускается вниз.

И музыка стихнет, исполнив последний каприз.

Останется только пугающий, резкий финал,

Где я беззащитен. Где трек навсегда замолчал.

[fish-38]

Хикикомори

Четыре стены, потолок и кровать —

Мой космос, моя крепостная стена.

Мне незачем больше кого-то искать,

Когда за порогом шумит глубина.

Там, в мире снаружи, асфальт и дома,

Там графики, встречи, дедлайны, звонки.

Там люди от скорости сходят с ума,

Сжимая от вечной тревоги кулаки.

А здесь, за закрытою плотно дверью,

Застыли часы и затих календарь.

Я хроникам уличным больше не верю,

Мне светит экрана неоновый царь.

Мерцает дисплей в темноте полусонной,

Листаются ленты, бегут терабайты.

Я стал симулякром, душой цифровой,

Блуждая по старым, заброшенным сайтам.

Доставка еды — как визит марсиан:

Оставить пакет, постучать и уйти.

Никаких диалогов, улыбок и ран,

Никаких перекрестков на общем пути.

Я помню, как раньше пытался "как все":

Учиться, работать, здороваться, жить,

Бежать, как зверек, в золотом колесе

И мнимой стабильностью так дорожить.

Но мир оказался жестоким и громким,

Он бьет по глазам, наступает на грудь.

И я очутился на самом обломке,

Не зная, куда мне себя повернуть.

И вырос барьер. Одиночество — щит.

Я скрылся в ракушке, ушел на покой.

И пусть за стеною весь город кричит,

Я здесь защищен. Я не ваш. Я чужой.

Ночами, когда затихает район,

И тени ложатся на пыльный паркет,

Мне кажется — комната эта как склеп,

Где я похоронен уже много лет.

И страшно от мысли, что время летит,

Что юность сгорает в системном блоке,

Что кто-то влюбляется, строит, грустит,

А я остаюсь бесконечно далеким.

Рассвет подползает, окрасив окно,

Я шторы задерну плотнее опять.

Мне с этим безумным мирком суждено

Сквозь запертый замок войну воевать.

Я — хикикомори. Мой остров — матрас.

Я выбыл из гонки, заполнил эфир.

Простите меня, что я предал всех вас.

Прости меня, яркий, пугающий мир.

[fish-38]

Спасения нет

Сквозь пальцы утекали дни и годы,

Когда я звал, сгорая дотла.

Казалось, у небес просил свободы,

Но впереди лежала только мгла.

Я ждал руки, протянутой из тени,

Искал спасенья в лицах и глазах,

Склонял в мольбе уставшие колени

С глухим замерзшим криком на устах.

Но тишина в ответ ложилась ватой,

И каждый шаг давался мне с трудом.

Была надежда глупой и распятой,

Оставленной в пустыне подо льдом.

Никто не пришел, когда горели стены,

Когда земля уходила из-под ног.

Я до краев впитал свои измены

И заучил жестокий тот урок.

Спасения нет. Ни в ком. И ниоткуда.

Оно не явится, как ангел в тишине.

Я слишком долго ждал слепого чуда,

Пока весь мир топил меня на дне.

Когда горело сердце — все молчали,

Лишь эхо возвращало мой же вой.

И в этой дикой, ледяной печали

Я предал то, что звалось чистотой.

Теперь не нужно. Время на исходе.

Я научился сам себя лечить.

Привык к ночной, удушливой погоде

И оборвал связующую нить.

Я приглушил ту боль, что рвала в клочья,

Залил цементом трещины в груди.

И если кто-то мне помочь захочет —

Скажу без страха: "Просто уходи".

Мне стал опорой этот горький пепел,

Мой личный ад, что я сумел пройти.

Взгляд равнодушен, холоден и светел,

И нам теперь с избавьем не по пути.

Сам вырвал жало, сам зашил все раны,

Поставил блок, возвел до неба щит.

Пусть поздно, пусть разрушены все планы —

Зато внутри ничего уже не закричит.

Какая ирония в этой страшной силе:

Найти покой в бесчувствии святом.

Меня когда-то заживо хоронили,

А я воскрес, хоть и забыл о том,

Как ярко солнце светит без зазоров,

Как бьется пульс от радостных вестей.

Я вырос из пустых, чужих укоров,

Собрал себя из сломанных костей.

И если бездна вновь разверзнет зева,

Я не заплачу, глядя в небеса.

Во мне теперь нет жалости и гнева,

Я сам творю и казнь, и чудеса.

Боль улеглась, как пыль после шторма,

Остался только ровный, серый шум.

Я наконец-то ощущаю себя дома

Свой одинокий, исцеленный ум.

[fish-38]

Ох, скоро в деревню приеду, наконец-то смогу отдохнуть от городской суеты, может в лес выберусь. А как вы будете проводить это лето? (чисто из любопытства)

[fish-38]

Вечность

Бесстрастно застывают все светила,

Покрылись льдом былые города.

Какая безразличная нам сила

Лишила сердце пульса навсегда?

Всё то, что мы любили и растили,

Всё то, о чем кричали в темноту,

Теперь лежит в густой безвкусной пыли,

Утратив смысл, тепло и остроту.

Она — туман, где звуки угасают,

Где нет ни слез, ни злобы, ни обид.

В ней искры гнева медленно растают,

И даже боль ни капли не щемит.

Она плетет глухой кокон из ваты,

В котором гаснут мысли и века,

И нет вины, и не нужны расплаты,

Лишь пустота прозрачна и легка.

Бессмысленна, слепа, неумолима,

Она забыла радость, скорбь и страх.

Ей всё равно — проносится ли мимо

Пожар души или холодный прах.

Она глотает вспышки чувств влюбленных,

Как блеклые крупицы серебра,

Внутри чертогов, намертво снотворных,

Не ведая ни зла, ни добра.

Мы как часы, что завели когда-то,

Но маятник застрял в глухом полусне.

Ни праздника, ни траура, ни даты —

Лишь ровный гул на мертвой глубине.

И не осталось боли или счастья,

Ни капли слез у каменных сердец —

Лишь абсолютный ноль без соучастья,

Где всё равно: начало иль конец.

[fish-38]

Колыбель речной волны

Шепчет речка: "Баю-бай..."

Глазки, крошка, закрывай.

Воды сонные текут,

В царство сказок нас ведут.

Плещет тихая волна,

В берег ласковый нежна,

Катит капли в камыши,

Спи, усталый, не дыши.

Хвостиком взмахнет карась,

В омут сонный погружаясь,

И на мягком, теплом дне

Он забудется во сне.

Там, в прохладной глубине,

В темной, мягкой тишине,

Водоросли чуть дрожат,

Спать речным малюткам внят.

В небе звездочка зажглась,

В чистых струях разлилась.

Серебристая луна

Светит с неба, как струна.

Путь проложит по воде,

Убаюкает везде:

И водомерку на плаву,

И прибрежную траву.

Кач-кач, кач-кач, на волнах,

Позабудь ночной свой страх.

Волны ластятся к песку,

Смоют грусть твою, тоску.

Речка вечная не спит,

Но покой твой сторожит,

Тихим шорохом маня

В мир, где нет дневного дня.

Лодка старая у пня

Дремлет, воду обнимая.

Ивушка склонилась ниц,

Слушая молчанье птиц.

Все затихло до утра,

Спать, засыпать пора.

В тихий омут, в синий сон

Уплывает небосклон.

Шум прибрежного песка

Мягок, словно облака.

Волны шепчут в тишине:

"Спи, ты доверься мне…"

Замедляя плавный бег,

Затихает этот век.

Капли мерные звенят,

Спи, под этот сонный такт.

[fish-38]

Шов

Внутри груди, под ребрами, пониже,

Где раньше бился сумасшедший свет,

Теперь рубец. Он с каждым годом ближе,

Ему названья в медицине нет.

Анатомически там всё в порядке:

Работает предсердие, как нож.

Но на душе — багровые заплатки,

И каждый шов пронзает дрожь.

Он стянут туго грубыми нитями

Из горьких слов, обид и тишины.

Его сшивали бережно мы сами

В те дни, когда остались сожжены.

Там нитка серая из чьих-то обещаний,

Что оборвались на исходе дня,

И черный узелок глухих прощаний,

В которых больше не было меня.

Когда идет январский мокрый снегопад

Или в стекло стучит слепой рассвет,

Тот старый шов, как раненый солдат,

Опять горит, крича, что счастья нет.

Он ноет к перемене перспектив,

Он тянет, если кто-то смотрит вслед.

Внутри звучит заезженный мотив

О том, чего не склеить за сто лет.

Я помню, как игла насквозь колола,

Когда ломался прежний хрупкий мир.

Без антисептика, без капли протокола

Любовь устроила безжалостный турнир.

И каждый стежок — как удар под дых,

Края стянулись, обнажая боль.

Из планов ярких, светлых и живых

Осталась лишь разъеденная соль.

Бывает время — кажется, срослось,

И можно жить, дышать и улыбаться.

Но если вновь непрошеным гостем злость,

Иль память вдруг заставит сомневаться:

Эмоциональный шов проявит след,

Натянется, как тонкая струна.

И выдаст тайну, что иммунитета нет,

Что эта рана до сих пор жива.

Мы носим этот шрам под слоем ткани,

Под масками успешности, тепла,

Никто не видит, как в безмолвной ванне

Опять кровит извечная игла.

И время-лекарь — глупая уловка,

Оно лишь учит с этой болью спать.

Сшивала жизнь, безжалостно и ловко,

Чтоб мы вовек не смели доверять.

Не разойдется, стянут намертво и грубо,

Сквозь годы память бережно несет.

И если я опять сжимаю зубы —

То значит, шов под кожею растет.

[fish-38]

Гроза

Тяжёлое небо свинцовой стеною

Спустилось на город, забрав его в плен.

И пахнет разлукой, бедой и землёю,

И хочется падать, не встать с колен.

Скрывается солнце в разорванных тучах,

Как будто стыдится за наш приговор.

И ветер холодный, упрямый и жгучий,

Качает деревья, как старый топор.

По стёклам пошли одинокие капли —

То плачут над прошлым пустым небеса.

И птицы умолкли, огни все погасли,

И некому больше поверить в глаза.

И вдруг — эта вспышка, холодная, злая,

Разрезала мрак, обнажив пустоту.

На миг осветила от края до края

Разбитого сердца сухую черту.

А следом, взрывая притихшие крыши,

Ударил раскат, заставляя дрожать.

Но тот, кто остался один, не услышит,

Ему уже нечего больше терять.

И молния снова, как росчерк прощанья,

Мигает во тьме над притихшей землёй.

Гроза заберёт все твои обещанья

И смоет ладонью холодной, чужой.

Утихнут раскаты, улягутся бури,

Останется только сырая трава.

Но небо уже не вернётся к лазури,

И мёртвыми станут живые слова.

[fish-38]

Сатана

В высях гордых, где плавился чистый хрусталь,

Где рождался рассвет и бессмертная даль,

Он стоял ближе всех к золотому престолу,

И лучи его крыл ниспадали престолу.

Соткан весь из лазури, из молний и звезд,

Он держал над вселенной сияющий мост,

Слышал шепот Творца, Его мысли читал,

И святейший из всех над мирами блистал.

Но закралась змеей в безупречный чертог,

Мысль о том, почему лишь один из них — Бог.

Почему этот свет, что горит изнутри,

Должен гаснуть у ног предвечной зари?

И разверзлась в душе ледяная черта:

Вместо верности — гордость, в глазах — пустота.

Он отрекся от света, от вечных оков,

От слащавых молитв и святых облаков.

"Я не стану служить! — прозвучало во мгле. —

Твой порядок — тюрьма на небе и земле!

Твоя милость — ошейник для блеклых духов,

Я иду сотворить мир безумных грехов!"

И разорвано небо, запела труба,

Началась за свободу глухая борьба.

Но низвергнут он был в беспросветную высь,

Где века в бесконечную ночь сплелись.

Падал долго, сквозь бездну, теряя перо,

Там, где пламя ревело и плавилось зло.

Белый мрамор одежд превратился в золу,

И прижались тяжелые крылья к стеклу

Той тюрьмы, что себе он воздвиг в темноте,

В первозданной, зловещей, немой пустоте.

Вместо нимба — рога из запекшейся тьмы,

Вместо песен архангелов — крики тюрьмы.

Он восстал из огня. Кожа — пепел и сталь.

В черных кольцах зрачков — ледяная печаль.

Больше нет Люцифера. Есть Царь Сатана.

Ему чаша проклятий до края полна.

Он глядит на иконы с усмешкой кривой,

И влечет за собою весь мир живой.

Отвергая Творца, он навек замолчал,

Став началом конца у разбитых причал.

[fish-38]

Морозы

В моей душе сегодня чертит иней

Свои глухие, мертвые узоры.

Там нет давно ни красок, ни линий,

Лишь ледяные, белые просторы.

Застыли чувства, словно в капле воска,

И мысли, как хрусталь, заиндевели.

Все то, что раньше ранило так остро,

Теперь утихло в затяжной метели.

Внутри меня — январские морозы,

Такой февраль, что не дождаться лета.

Там замерзают нерождённые слезы,

Не находя тепла и капли света.

Я помню, как душа когда-то пела,

Как грела окружающих до боли.

Но, видно, догорела, откипела

И заперлась в своей холодной роли.

Там, под покровом ледяного наста,

Похоронен пустой, беззвучный ропот.

Сказать себе "все хорошо" — напрасно,

Когда внутри лишь одинокий шепот.

И каждый шаг по жизни — хруст наводки,

Как будто бы бреду по тонкой глади.

А в зеркале души — лишь лед холодный,

Где буквы замерзают на тетради.

Не греет чай, не помогают стены,

Стучит зима в груди упрямым током.

Мороз сковал не тело — мысли, вены,

Оставив быть безумно одиноким.

[fish-38]

Майский снег

Прощальный залп безумного пурга

Накрыл сады, где вишни расцветали.

Они так долго этот лучик ждали,

Но вместо солнца встретили снега.

Белеет саван на траве сырой,

Которая едва пробиться смогла.

И робкий май окутала игла

Внезапной стужи, серой и чужой.

Увянет день в плену бесплодных вьюг,

Застынут капли на стекле разбитом.

Всё то, что было трепетным, открытым,

Зима сковала в свой холодный круг.

Шаги прохожих глуше и быстрей,

Под каблуками замерзает слякоть.

И хочется от бессилия заплакать,

Среди пустых, заснеженных аллей.

Бледнеет вечер, гаснут огоньки,

И май уходит, не дождавшись лета.

Вся красота, что им была согрета,

Теперь сжимает холодом тиски.

[fish-38]

Пакетик чая

Обычный вечер. Кухня. Тусклый свет.

На тумбе — пачка чая из сельпо.

В нем никаких изысков тайных нет,

И не воспел его никто в депо.

Нитка с бумажным ярлыком висит,

Сползая робко по краям стекла.

В граненой кружке кипяток бурлит,

И краска темная со дна пошла.

Две ложки сахара — привычный ритуал.

Металл о стенки весело звенит.

Я эту ложку вынимать не стал,

Пусть в кружке остается и торчит.

Она прижалась к ободку бочком,

Чуть обжигая кончик носа мне.

И пахнет детством, домом и теплом,

И старой занавеской на окне.

Пусть эстеты ищут сложный сорт,

Ругают сахар, крутят у виска.

Для нас уют — вот этот натюрморт:

Пакетик, ложка, сладкая тоска.

Простой целлофан, бумажный корешок,

Но греет пальцы этот кипяток.

И остывает прожитый денек,

Стекая каплей в финишный глоток.

[fish-38]

Инсомния

Часы стучат, как колеса поезда,

Что увозит покой в никуда.

Опять ночная, немая повесть,

И в чашке остыла давно вода.

Я жду на перроне пустом и холодном,

Где сны — лишь билеты, которых нет.

И в этом пространстве, глухом и безводном,

Ищу хоть какой-то забытый след.

Всплывают лица, звучат обиды,

Которым давно бы пора истлеть.

Но ночью старые раны открыты,

И память продолжает гореть и тлеть.

Усталость сковала тяжелые руки,

Но разум работает, как мотор.

В тиши обостряются каждые звуки:

Шаги за стеною, машин перебор.

Себя ощущаю стеклянной игрушкой,

Которую кто-то забыл на полу.

С зажатой в руках бесполезной подушкой,

Встречаю рассветную серую мглу.

Фонарный свет медленно гаснет на стеклах,

Проснулись птицы, нарушив покой.

А я остаюсь в этих мыслях промозглых,

Чужой для себя и для жизни чужой.

И так день за днем, по замкнутому кругу,

Где ночь — это пытка, а утро — туман.

Мы стали врагами с рассветом друг другу,

И сон превратился в далекий обман.

[fish-38]

Грех

В темных углах уставшей души,

Где гаснут лампады и прячется свет,

Вкрадчивый голос шепчет в тиши,

Что искупления памяти нет.

Грех зародился прохладным ручьем,

Сладкой водой обещая поить,

Мы обжигались безумным огнем,

Думая: «Завтра порвется эта нить».

Первый шажок был невесом и лег,

Словно туман над прозрачной рекой.

Никто не заметил, как за порог

Вышел обманутый сердцем покой.

Было так сладко в объятиях зла,

Вспыхнул слепой, оглушительный пир.

Только дотла догорела зола,

И обнажился разрушенный мир.

Грех не приходит с тяжелым мечом,

Он надевает одежды из роз,

Он притворяется верным плечом,

Чтобы потом стать причиною слез.

Он забирает по капле тепло,

Сушит колодцы святой чистоты,

Зеркало правды разбилось, легло

Острыми стеклами на черты.

Век неизбежно уходит во тьму,

Тянется цепь из неправедных дел.

Больше не скрыться уже никуда,

Каждый припомнит, чего он хотел.

Руки в пыли, а в глазах — пустота,

Холод могильный сковал грудь и ум.

Где же была та святая черта,

Что уберечь могла от горьких дум?

Смотрит луна сквозь прорехи в окне,

Совесть безудержно, страшно кричит.

Грех оседает тяжелым свинцом,

Душу безжалостно, молча казнит.

Годы растрачены, предан рассвет.

В зеркале — старый, чужой человек.

Плата пришла за минутный обман:

Слезы, раскаянье, холод и снег.