Всё, что вы хотели узнать об изнанке тюремной жизни, и даже больше
Продолжение расследования о частной тюрьме от репортёра американского издания Mother Jones Шона Бауэра. О «политических деятелях» и самоубийцах, охранниках-драконах и непринужденной «Миннесоте» – в переводе Include. Начало расследования читайте тут: Глава 1, Глава 2.
Большинство заключенных живут в камерах с рядами кроватей, как в общежитии. В каждой камере восемь рядов кроватей и два охранника на этаже.
В конце декабря я пришел в шесть утра на первое трехдневное обучение на рабочем месте: последний шаг к становлению полноправным тюремным охранником. Командир говорит офицеру взять меня в блок «Вяз». Мы медленно идем по дороге. «Я дам тебе один совет: не бери работу с собой в дом, – говорит он, сплюнув табак за забор. – Оставь ее за передними воротами. Если ты не пьешь, то скоро начнешь».
Исследования показывают, что сотрудники исправительных учреждений сталкиваются с высоким уровнем стресса и «выгорания» в процессе работы. Согласно исследованию некоммерческой организации по «избавлению от усталости», тридцать четыре процента тюремных охранников страдают от посттравматического расстройства. Это больше, чем у солдат, возвращающихся из Ирака и Афганистана. По сравнению с гражданским населением, тюремные служащие совершают в два раза больше самоубийств. У них короче продолжительность жизни. Недавнее исследование работников тюремной охраны Флориды и сотрудников правоохранительных органов показало, что они умирают на 12 лет раньше, чем всё население в целом. Одной из возможных причин был стресс из-за работы.
Дорога зловеще тиха. Вороны каркают, туман низко повис над баскетбольными площадками. Тюрьма заблокирована. Все программы отменены. Только работникам кухни можно выходить из камер. Обычно блокировку включают, когда происходят большие нарушения. Но сегодня из-за офицеров, уехавших на выходные, недостаточно людей, чтобы поддерживать работу тюрьмы. (Американская корпорация исправительных учреждений утверждает, что в Виннфилде никогда не включали блокировки из-за сокращения штата.) Руководитель подразделения говорит мне следовать тенью за одним из дежурных охранников по этажу — морским ветераном. Его зовут Джефферсон. Пока мы идем по этажу, один из заключенных спрашивает у него, что такое блокировка.
– Знаешь, половина из этих чертовых людей не хотят работать здесь, – отвечает ему Джефферсон. – У нас настолько маленький штат, что у большинства ворот нет охранников, – вздыхает он.
(В Американской корпорации исправительных учреждений заявили, что «не знают» о неконтролируемых воротах в Виннфилде.)
— Это неправильно, – говорит заключенный.
— Это настолько неправильно, что даже жаль, – отвечает Джефферсон. – Первое, что спросил у меня смотритель: что поднимет боевой дух здесь? Всего два слова вылетели из моего рта: повышение зарплаты, – он глотнул кофе из кружки.
— Им точно нужно повысить вам зарплату, – говорит арестант.
— Когда этот чертов газ стоит около 4 долларов за галлон, чего стоят 9 долларов в час? – говорит Джефферсон. – Это половина, чтобы ты проверил наполненность газом!
Другой заключенный, которого Джефферсон зовет «политическим деятелем», требует Форму процедуры административного устранения. Он хочет подать жалобу о блокировке – почему заключенные наказаны за бесхозяйственность тюрьмы?
— Что происходит потом с этими жалобами? – спрашиваю я Джефферсона.
— Если они чувствуют, что их права хоть как-то ущемлены, то могут написать жалобу, – говорит он. Если капитан отвергает ее, они могут обратиться к начальнику. Если начальник отвергнет ее, они обращаются в Отдел исправлений. Это занимает около года, – продолжает он. – Когда жалоба поступает в Отдел в Батон-Руж, они ее выбрасывают и забывают. Однажды я был в главном управлении Отдела. Я знаю, что эти сукины дети делают там: ничего. (Мисс Лоусон, помощник начальника службы безопасности, позже рассказала мне, что в течение 15 лет ее работы в Виннфилде, она видела только одно рассмотрение жалобы в отношении сотрудников.)
Я делаю пару кругов вокруг блока и затем вижу, как Джефферсон, прислонившись к косяку двери открытого яруса, беседует с заключенным. Я подхожу к ним. «Это ваш первый день?» – спрашивает меня заключенный, прислонившись к решетке.
— Добро пожаловать в Американскую корпорацию исправительных учреждений, парень. Ты видел, что говорит надпись, когда заходил за ворота? В ней говорится: «Путь Корпорации». Знаешь, что это? – спрашивает он, делая паузу. – Неважно, что ты сделал, мой мальчик.
— Некоторые из заключенных хороши здесь, – хихикает Джефферсон. – Вот что я скажу. Одни из них ослы. Другие не стоят и взбучки.
— Просто знай, как ты сам себя поставишь, так мы себя и будем вести, – сказал мне заключенный. – Вы пришли с дерьмовым отношением, мы тоже будем к вам дерьмово относиться.
— У меня есть три правила, и они знают о них, – говорит Джефферсон, ухватившись за решетку одной рукой. – Без драк. Без взбучек. Без мастурбации. Но! Чем они занимаются, когда выключен свет? Мне плевать, потому что я дома.
На следующий день меня отправили в «Ясень», основной блок. Руководитель подразделения — черная женщина, которой трудно ходить из-за большого веса. Ее привозят каждое утро в инвалидном кресле, подталкиваемом заключенным. Ее имя мисс Прайс, но заключенные прозвали ее Драконом. Непонятно, то ли из-за челюсти, то ли из-за громкого голоса, то ли из-за своей суровой репутации она заработала себе это имя. Арестанты относятся к ней как к властной мамаше, боясь разозлить, но желая завоевать ее внимание. Она работает здесь с самого открытия тюрьмы в 1991. Один из тюремных охранников сказал, что в свои молодые года она останавливала драки без подмоги. Другой охранник сказал, что на прошлой неделе один из заключенных «вытащил свою штуковину и начал играться прямо перед ней». Она встала с инвалидного кресла, схватила его за шею и подбросила к стене. Затем сказала: «Никогда больше, к черту, со мной так не делай!»
В середине утра мисс Прайс сказала нам протрясти определенные участки. Я следую за одним из дежурных охранников в один из ярусов, и мы поверхностно осматриваем телевизионную комнату и столы, чувствуя на себе взгляды. Я наклоняюсь и холодок бежит по спине: мои руки что-то нащупали. Встаю на колени, чтобы посмотреть. Это телефон. Я не знаю, как мне поступить — забрать или оставить его? Моя работа, конечно, забрать его, но теперь я знаю, что быть охранником — не значит следовать правилам. В основном, это значит учиться прожить день в безопасности, что требует тщательно взвешенных решений.
Заключенный смотрит на меня. Если я оставлю телефон, все в ярусе будут знать, что я заслуживаю их уважения. Но если я заберу его, то покажу своему начальству, что выполняю свою работу. Я смягчу некоторые подозрения, которые у них есть о новеньких. «Те, кто соглашается с ними, будут у меня под наблюдением, – сказал нам в классе инструктор Такер. — Вас пятеро. Два с половиной будут грязными».
Мисс Прайс взволнованна. Капитан зовет подразделение, чтобы поздравить меня. Другие охранники волнуются не меньше. Как я замечу позже, каждый заключенный на этом уровне смотрит на меня очень суровым взглядом. Некоторые угрожающе идут ко мне, когда я прохожу мимо.
Позже у забора своего дома я вижу мужчину в форме Корпорации и спрашиваю у него, работал ли он когда-нибудь в Виннфилде. «Было дело», – ответил он.
— А я только начал, – сказал я.
Он улыбнулся. «Позвольте дать Вам совет: Вы не захотите это продолжать. Когда Вы начнете работать полные 12 часовые смены, вот увидите, – он затягивается сигаретой. – Эта работа чертовски опасна». Я рассказываю ему о телефоне. «О, они не забудут Вашего лица, — говорит он. — Я только хочу предупредить Вас, что Вы нажили себе много врагов. Если Вы работаете в «Ясене», то у Вас проблема с большую задницу, потому что теперь они знают, что Вы тот парень, который ловит их каждый раз».
Он кладет шары на бильярдный стол и рассказывает мне о медсестре, давшей дозу пенициллина заключенному, умершему из-за аллергии на него. Друзья арестанта считают, она сделала это специально. «Когда он спустился на прогулку, они выбили это дерьмо из него. Им пришлось вытащить его из тюрьмы». (В Корпорации заявили, что не знают о подобном инциденте.) Он затягивается белой полоской.
В первый день работы в качестве полноправного охранника меня отправили в блок самоубийц в «Кипарисе». На всю тюрьму с более 1500 заключенных нет ни одного штатного психиатра, только один социальный работник – мисс Картер. На обучении она говорила нам, что у трети заключенных проблемы с психическим здоровьем, у 10% серьезные проблемы с психикой, а у четверти IQ ниже 70. Она сказала, что в большинстве психиатрических отделений в тюрьмах Луизианы, как минимум, три штатных социальных работника. В Анголе порядка одиннадцати. Здесь есть несколько вариантов для заключенных с потребностями в области психического здоровья. Они могут встретиться с мисс Картер, но с ее занятостью с 450 арестантами, лишь раз в месяц. Они могут попробовать назначить встречу с внештатным психиатром или психологом. Другой вариант — попросить дополнительное наблюдение в блоке для предотвращения самоубийства.
Охранник сидит напротив двух маленьких клеток для самоубийц, которые тускло освещены и покрыты оргстеклом. Моя задача сидеть напротив двух дежурных клеток, которые используются во время переполнения суицидниками, наблюдать за двумя заключенными внутри и вести записи в журнале об их поведении каждые 15 минут.
— Мы никогда ничего не документируем здесь за деньги, — говорила мисс Картер месяц назад. — Не нужно записывать в 9:00, 9:15, 9:30, потому что проверка говорит, что мы подделываем документы. По правде говоря, мы действительно подделываем их. Мы не можем добавлять по 15 минут, потому что это ставит вас в затруднительное положение. Добавляйте по 14. Это больше смахивает на время проверки.
Один охранник сказал мне, что записывал в журнал каждые пару часов и не утруждал себя наблюдением за заключенными. (Представитель корпорации утверждает, что компания — приверженец точного ведения записей.)
Для одного заключенного, Скиннера, я записал кодовые слова «сидит» и «тихий». Для другого, Дэмиена Сестри (его настоящее имя), несколько раз «в туалете». Он сидит на комоде, укутавшись в свое одеяло для самоубийц, сделанного из двойного халата. «Черт возьми, ты не можешь сидеть здесь, мужик», – кричит он на меня. Под одеялом он голый, его босые ноги стоят на бетоне. Это все, что разрешено в его камере, за исключением туалетной бумаги. Никаких книг. Ничего, что может привлечь его внимание.
Редкие случаи предназначены для «сдерживания и защиты», – сказала мисс Картер. Некоторые заключенные заявляют, что имеют суицидальные наклонности по одной простой причине: они хотят выбраться из общей спальни. Они не хотят быть задержанными с целью защиты, после чего их обязательно назовут стукачами. Обитатели суицидального блока спят на стальной койке без матраса. Они также получают худшую еду. Официальный рацион — это один сэндвич с мясом, сэндвич с арахисовым маслом, шесть палочек из моркови, шесть палочек сельдерея и шесть кусочков яблока на каждый прием пищи. В сумме такой рацион не содержит пищевых добавок. Я подсчитал, что такое трехразовое питание содержит на 250 калорий меньше, чем ежедневная норма для сидячих мужчин моложе 41 года по рекомендации Министерства сельского хозяйства США. (Корпорация говорит, что питание в суицидном блоке имеет «эквивалентную питательную ценность» по отношению к основному питанию в других блоках. Она также заявляет, что питание в суицидальном блоке «разработано для безопасности обитателей, и не больше».)
Только здесь за двумя заключенными присматривает один охранник. «Если больше двух заключенных находятся под присмотром более 48 часов, то тюрьма запрашивает в региональном офисе Корпорации разрешение на продолжение», — говорит нам Мисс Картер. (В Корпорации говорят, это неточно.) «Иногда в региональном офисе отказывают, — говорит она. — И арестантов помещают обратно в их ярусы».
Посмотрев на клетку справа, я вижу, как Скиннер сидит на своей стальной кровати, уставившись на меня, и мастурбирует под одеялом.
Я говорю ему остановиться.
— У меня есть некоторые проблемы с психическим здоровьем, чувак, – говорит он напряженно, но спокойным тоном, с диким взглядом в глазах.
— Так что подвинь свой стул. Я лишь занимаюсь своим делом, – продолжает он.
Я встаю и хватаю розовый бланк, чтобы написать свой первый дисциплинарный отчет.
— Ты совершаешь ошибку, – говорит он. – Будешь меня доставать, я всю ночь буду заниматься этим.
— Напиши эту дрянь. Мне плевать. Я на расширенной блокировке, – он рассказал мне, что пробыл в «Кипарисе» три года. Он начинает петь и танцевать в клетке. – Всю ночь, всю но-о-о-чь, – заключенные катятся по полу от смеха. – Я добавлю это в свою коллекцию. У меня около ста доносов. Мне плевать!
Заключенные заявляют, что имеют суицидальные наклонности, по одной причине: они хотят выбраться из общей спальни. Но некоторые находятся в блоке для профилактики. Фотография: Pexels, CC BY—SA 2.0
Кто-то из нижнего яруса зовет меня. Он не из суицидального блока, просто его регулярно изолируют. «У меня есть некоторые проблемы с психическим здоровьем, мужик, – говорит он спокойно, с диким взглядом в глазах. – Я не самоубийца, но и не маньяк. Но мне трудно быть среди людей». С ним в клетке другой мужчина сидит на верхнем ярусе и бреется. «И, и, и голоса, демоны, как бы вы их ни называли, хотят, чтобы я подождал, пока ты придешь убрать горшок или еще что. Я не хочу этого делать, понятно? – Он хочет быть в блоке самоубийц для профилактики.
— До тех пор, пока я не разберусь, что происходит здесь, – он показывает указательными пальцами на голову. – Мне лучше быть здесь.
Его просьбе отказал руководитель подразделения. С четырьмя обитателями блока мы превышаем пропускную способность.
— У нас тут намечается мексиканское противостояние, — говорит Сестри. – Когда-нибудь видел такое? Я встаю с кровати и падаю вниз головой, — говорит он в психическим приступе, о котором я должен доложить. Я сообщаю дежурной, и у нее округляются глаза. На учебе мисс Картер сказала нам, что «до этого момента он псих и нуждается в инъекции, чтобы удержать его от приступа, а после я только разрешаю им выйти из их системы». Остается шесть часов до осмотра психиатра.
Один из обитателей блока, тихо сидевший до этого момента, начал кричать через продовольственное окошко. «Мировая война! – кричит он. – У меня есть ниггеры, которые хотят кое-что сказать ЦРУ: они уже прикоснулись к небу, спутнику, вращающемуся вокруг космической обработки глобальной информации». Его голос дьявольски спокоен, он периодически стучит по стеклу в такт предложениям. Охранник, сидевший прямо напротив его клетки, смотрит вокруг в недоумении.
В соседней клетке Скиннер, уставившись на меня, абсолютно голый, энергично мастурбирует. Я приказываю ему остановиться. Он поднимается, подходит к решетке и ласкает себя прямо передо мной. Я ухожу и возвращаюсь с розовым бланком, а он кричит: «Хватит смотреть так, потому что ты утяжеляешь его!» Я не отвечаю. «Хватит смотреть так, потому что ты утяжеляешь его! Хватит смотреть так, потому что ты утяжеляешь его!» Шизофреник, судя по виду, стучит по стеклу снова и снова. «Вот что делает с вами дьявол, в невидимом мире — вставляет свой невидимый член в вашу белую или черную задницу и трахает вас». Мое сердце колотится. Целый час я смотрю на чашку на полу и изучаю пятна на бетоне.
Спустя несколько часов тюремный охранник приводит мужчину в наручниках. Глаза мужчины плотно закрыты, а с губы капают сопли. На него применили перцовый баллончик из-за того, что он ударил моего старого инструктора Кенни в лицо, когда он сидел в офисе и оформлял документы. Кенни сейчас в больнице — этот арестант отомстил за конфискованный телефон другого заключенного.
Кенни уехал на несколько дней, восстанавливаться после сломанного носа. Письмо, отправленное напавшим на него, было предельно ясным: «Держи свои руки подальше от телефонов». Тем не менее, тот факт, что я забрал телефон в «Ясене», показал мисс Прайс, что я сильный охранник, играющий по правилам. Она спросила начальника, можно ли меня поставить туда ненадолго. Сейчас я работаю там на этаже практически целый день. Я сразу же пытаюсь уладить ту историю с телефоном с заключенными. Я говорю некоторым из них, что взял телефон тогда, потому что у меня не было выбора, и предложил им прятать свою контрабанду получше. «Разве вы не из полиции?» – спрашивает меня один. «Неа, я здесь не ради полиции, – отвечаю я. – Если люди меня не достают, то у меня нет проблем с ними».
«Не будь как твой партнер Бэйкл», – говорят они мне. В некоторых подразделениях и сменах охранники в парах на этажах меняются изо дня в день, но по какой-то причине Бэйкл и я становимся постоянной парой. (Он разрешил мне использовать его настоящее имя.) Я сказал обитателям, что не буду, как он с его бесконечными криками.
По правде говоря, гнев Бэйкла заставляет нас смеяться. Один заключенный спрашивает о его номере Социального страхования каждый день, просто чтобы вывести из себя. Если бы он не был приземистым, ковыляющим 63-х летним, его периодические фантазии о надевании шоковых ошейников на заключенных или засовывании им ключей в горло, могли показаться не такими уж безобидными. Но он тоже ненавидит компанию. «Все вы чертовы тела для них. Вот что я чувствую», – сказал он. Он считает дни, когда Социальная служба постучится к нему в дверь и ему больше не надо будет работать в дополнение к Береговой охране.
С каждым днем я узнаю его все больше. Он любит читать вестерны и является поклонником демонстраций Гражданской войны. Он часто говорит фразы «Черт побери!» и «полезно, как титьки свиньи». До того, как закрылись хобби-магазины, он любил покупать жене подарки, сделанные заключенными. Однажды он купил сделанное вручную седло для ее игрушечных единорогов. «Когда она увидела это, то покраснела. Мы все еще живы, глупы и счастливы!» Его дыхание постоянно пахнет ментоловым жевательным табаком, который он всегда держит за щекой.
Бейкл учил меня манерам. «Тебе придется иметь, как я это называю, связь с одним из заключенных», – говорит он. В основном, он имеет в виду дежурных: заключенных, выбранных для особых ролей внутри каждого подразделения. Когда дежурный раздает зубную пасту, Бейкл говорит мне следовать за ним. «Я изменил его, когда был на службе. Я мог бы позвать кого-то, но мне не хотелось наступать им на пятки».
Без дежурных тюрьма не сможет работать. В каждом блоке есть вахтер, чья задача держать ключи чистыми и паковать имущество заключенного, отправленного в изоляцию. Дежурные для подсчета комнат доставляют результаты со всего блока в комнату, где они фиксируются. Дежурные по блоку, по этажу, по двору, на прогулке и в спортивном зале поддерживают чистоту в тюрьме. Дежурные поддерживают дружеские отношения с охранниками, но при каждом удобном случае напоминают другим заключенным, что они не стукачи. И они действительно редко ими бывают. Им гораздо проще быть переносчиками контрабанды. Они стараются подружиться с охранниками, которые пронесут ее, их свобода передвижения поможет им распределять товары. За время моего пребывания здесь я увижу, как некоторых из самых проверенных дежурных арестуют.
Бейкл часто отдает свой обед мускулистому главному дежурному. Нам нельзя так делать, поэтому он отдает скрытно. «Это привычка у меня с тех пор, как я оказался здесь», – поясняет он. Бейкл не боится нарушать правила, чтобы поддерживать порядок. Когда один из арестантов начинает ходить вокруг с криками «К черту белых!», и нам страшно попытаться завести его обратно в камеру, Бейкл покупает сигареты у другого заключенного, а затем отдает их взволнованному заключенному со словами:
«Почему бы тебе не покурить на своей кровати и успокоить нервы?» И это работает.
Когда мисс Прайс не смотрит, Бейкл разрешает парню по кличке Корнер Стор («Магазин на углу» – прим. редакции) выходить из камеры и продавать дезодоранты, жевательный табак, сахар и кофе заключенным из других камер. Им запрещено торговать едой, но они все равно это делают. Когда мы позволяем Корнеру заниматься этим, заключенные перестают приставать к нам с уловками, чтобы выйти из камеры, имитируя экстренные ситуации.
Корнер Стор — это 37-летний черный мужчина, выглядящий на 55. У него длинные, неопрятные волосы, рваная одежда и опухшее лицо. У него походка старика, опаздывающего на встречу, идти на которую он не хочет. Он прожил в тюрьме полжизни, но я не знаю, за что. Я редко интересуюсь кто здесь и за что. Мне известно, что он продавал крэк, в свои восемь лет видел, как застрелили его друга, и однажды участвовал в перестрелке с белыми мужчинами в Миссисипи, назвавшими его «нигером». По крайней мере так он мне сказал. Четырнадцать из восемнадцати лет за решеткой он провел в Винне.
Корнеру приходится выживать. У него нет семьи, которая могла бы его поддержать. Он рано узнал, что лишь немногие попадают в тюрьму без связи с внешним миром.
Корнер Стор не внушает страха до тех пор, пока он уверен. Он говорит, не просит, охране открыть ему дверь блока. В плохие дни он демонстрирует свой статус, садясь на стул охранника с сигаретой. Он разговаривает с нами как с офисными коллегами из других отделов. И в отличие от дежурного по этажу, защищающего свои права громкими криками о крысах, заслуживающих быть заколотыми, Корнеру Стору не нужно устраивать шоу перед арестантами. Его авторитет непоколебим. Когда я прошу его научить меня тюремному жаргону, он вежливо отказывается.
Впервые я увидел Корнера, когда он проходил через металлодетектер блока. Он издает сигнал, но ни Бейкл, ни я не реагируем. Устройство поставили незадолго до начала моей работы здесь, но фактически это просто часть мебели. Мы совсем не используем его, потому что для этого требуется, как минимум, два охранника, чтобы заставить заключенных выстроиться в очередь и пройти через нее, независимо от того, заходят или выходят они из блока. Когда детектер сигналит после Корнера, последний говорит мне: «Эй, смотри! Когда я пройду обратно, он не среагирует». Он прыгает через нее обратно, и детектер не срабатывает. Я смеюсь.
– Этому меня научил мой прадедушка много лет назад, – говорит он. – Всё, что делает человек, всегда можно изменить. Всегда.
Ему пришлось научиться мошенничать, потому что он был без денег и поддержки своей семьи. За его курьерские услуги арестанты дают ему сигареты, кофе и мыло. Он не занимается благотворительностью и рано узнал, что немногие приходят сюда без связи с внешним миром. Сексуальные хищники охотятся только на нуждающихся заключенных, давая им еду или наркотики как подарок, но в конечном итоге отменяя долг. Если у тебя нет денег, единственный способ заплатить — своим телом. «Когда я только попал в тюрьму, мне пришлось драться около пяти раз за свою задницу, – сказал Корнер. – Вот как это начинается: тебе страшно быть в тюрьме из-за насилия или чего бы то ни было. Ты идешь к людям за защитой. Но это первая вещь, которую здесь лучше не делать. Ты должен быть сам по себе». Он пытается отговорить уязвимых заключенных обращаться за помощью и говорит, что он вступал в драки, чтобы помешать новым заключенным подвергнуться сексуальному насилию.
«Мне просто больно видеть, как это происходит. Они приходят еще детьми, непонимающими жизнь, а здесь ее сразу же портят».
Он говорит, были времена, когда ему приходилось носить при себе заточку. «Иногда это лучший способ. Тебе приходится сталкиваться с упрямыми людьми, не понимающими ничего, кроме насилия. Когда ты показываешь им, что ты можешь быть на их уровне, они оставляют тебя к черту в покое.
«Они всегда говорят о том, как тюрьма перевоспитывает тебя, – говорит он. – Не тюрьма перевоспитывает тебя. А ты сам».
Когда мисс Прайс поблизости, мы с Бейклом стараемся скрыть, что выпустили Корнера, и он старается не попадаться ей на глаза.
Обвинения против Корпорации
Инструкторы вроде Кенни проповедовали против уступок заключенным, но в реальности большинство охранников думают, что с ними надо сотрудничать. Честно говоря, сотрудников недостаточно, чтобы делать иначе. К примеру, у нас с Бейклом нет времени, чтобы присматривать за советником по перевоспитанию, когда она у себя в офисе, в котором нет видеокамер. Поэтому она использует двоих заключенных как своих телохранителей. (В Корпорации говорят, что это противоречило их политике.) Тюремные охранники всегда находятся под давлением, чтобы произвести впечатление у руководства, что все под контролем. Мы также полагаемся на заключенных в этом, позволяя им стоять перед блоком, чтобы предупредить нас о появлении высокопоставленного офицера. Так мы успеваем сами убедиться, что все в порядке.
Но это может быть скользкая дорожка. В 2007 заключенный в одной из тюрем Теннесси, Гарри Томпсон, подал в суд на Корпорацию, заявив, что охранники, включая капитана, периодически приказывали ему бить других заключенных, чтобы наказать их. В качестве награды ему давали лучшую работу и привилегии. В одном случае, заявил он, охранники назвали его «крупнейшим негром» и поместили в камеру к душевнобольному, приказав избить его. Когда Томпсон подал жалобу, его посадили в яму. CCA отклонил свои обвинения, но завершил дело.
В Айдахо Корпорацию обвинили в сокращении контроля тюремных банд с целью сэкономить деньги на зарплатах. Иск, поданный в 2012 году восемью заключенными в исправительном центре штата Айдахо, утверждал, что существует «партнерство между ОАС и некоторыми тюремными бандами», в ходе которого члены банды должны были дисциплинировать заключенных. Последующее расследование ФБР показало, что сотрудники фальсифицировали записи и недоукомплектовали обязательные позиции в штате сотрудников. В конфиденциальном отделе по исправлению штата Айдахо, упомянутом вместе с Корпорацией, раскрытой в этом деле, было показано, что к августу 2008 года нападения заключенных на заключенных и другие инциденты насилия «неуклонно увеличивались до такой степени, что на один инцидент в остальных учреждениях всего штата Айдахо приходится четыре в тюрьме Корпорации.» (Корпорация указывает на более поздний анализ независимого наблюдателя, который пришел к выводу, что уровень насилия в тюрьме в течение всех первых восьми месяцев 2008 года не был несоразмерным с показателями других объектов.) Никаких обвинений и санкций не было выдвинуто против Корпорации. Но государство отменило автоматическое продление контракта и выставило тюрьму Корпорации на торги. Но она не стала принимать в этом участие. «То место было гораздо лучше, чем это», – сказал мне внештатный охранник, работавший в штате Айдахо.
В Винне нет банд, но это больше связано с тюремной культурой Луизианы, чем с управлением тюрьмы. В большинстве тюрем по всей стране расовый разрыв является абсолютным, а внутренняя политика определяется расистскими тюремными бандами, такими как арийское братство и мексиканская мафия. Но Луизиана — исключение. Здесь нет тюремных банд.
В тюрьме, на 75% состоящей из черных и менее 25% — из белых, люди разных рас вместе сидят в столовой, гуляют по двору и спят в тех же спальнях.
На протяжении всего моего времени в Винне я встречался с охранниками из тюрем Корпорации по всей стране, которые рассказали о преимуществах банд. Двое охранников из штата Оклахома разговаривают друг с другом на языке жестов Sureño, которому научились от заключенных, привезенных из Калифорнии. «Приток членов банды — «хорошая вещь», – говорит мне один из них. – Потому что культура в бандах высоко дисциплинированна. По их правилам, они должны чистить свои клетки, чтобы поддерживать чистоту. Если они этого не сделают, будут заколоты».
Я быстро узнаю, что нельзя больше оставаться молчаливым наблюдателем, каким был на обучении, поэтому стараюсь найти золотую середину между мягкостью и применением «драконьих» мер. Когда я написал докладную на одного заключенного, убежавшего из блока против моих приказов, я думал об этом все выходные, желая, чтобы его перевели в «Кипарис». Я чувствую себя виноватым и решаю писать докладные только по двум причинам: попыток угрожать мне и отказов пройти в свое подразделение после того, как они зашли в блок. Этаж — место, где происходит больше всего нападений. И если много заключенных находятся вне клеток, ситуация может выйти из-под контроля. Однако я не хочу их писать. Я пишу их, потому что моя основная задача — удержать заключенных на этаже. Если я не смогу установить авторитет, мне придется вести переговоры с каждым заключенным о том, как долго он может бродить по блоку, что очень изнурительно.
Чем больше заключенных находится вне клеток на этаже, тем больше вероятность нападения заключенных на заключенных и других инцидентов насилия. Фотография: Flickr, CC BY—SA 2.0
Я провожу свободные минуты, стоя у решетки и болтая с заключенными об их жизни. Я говорю одному, Брику, что родом из Миннесоты. Он ответил, его друзья оттуда же. «Мы, должно быть, пересекались!» – говорит он. Я развиваю подобные отношения. Иметь хорошие отношения с седыми, очаровательными заключенными помогает мне, потому что молодые арестанты, более трудные, следуют за ними. Я делаю одолжения другим — позволяю убийце-полицейскому выходить на улицу во внепрогулочное время, потому что он, похоже, влияет на некоторых заключенных. Парни вроде него и Корнера учат меня, как завоевать уважение арестантов. Они учат меня, как это сделать здесь.
Я стараюсь решать каждый запрос и отвечать каждому, кто кричит «Миннесота!», мое новое прозвище. Микроволновки в некоторых подразделениях сломаны, поэтому я помогаю, относя кружки с водой для супа или кофе в подразделение Брика, чтобы подогреть. Когда Корнер не работает, и люди просят меня выпустить их, чтобы сбегать обменять булочку с медом на несколько сигарет, я открываю дверь. «Ты крутой, – говорит мне один заключенный. – По-настоящему непринужденный». Я разрешаю людям выйти, чтобы пойти к советнику по перевоспитанию, когда им нужен матрас или звонок их адвокатам. Даже если она говорит мне, что не хочет заполнять эти запросы, что происходит в большинстве случаев.
Брик видит, как я устаю переходить из одного места в другое в течение 12 часов в день. Он видит, что к концу дня у меня болят спина и ноги, и поэтому я начинаю игнорировать заключенных. Он знает, что двух людей недостаточно, чтобы контролировать этаж. «Это дерьмо не работает», – говорит он мне. Мы стукаемся кулачками.
Перевод и адаптация: Алла Манина, редакция Include
Оригинал материала: Mother Jones
Фотографии: из указанных источников
Фотография обложки: Flikr, CC BY-SA 2.0
