Карцеральная политика как гендерное правосудие? Неолиберальная цепочка: преступность, секс и права [Элизабет Бернштейн]
“Чего мы хотим? Жесткого закона о трафике! Когда мы этого хотим? Сейчас!” - кричалки на митинге “Национальной организации для женщин” за принятие закона штата Нью-Йорк о торговле людьми, который увеличил бы уголовное наказание в отношении клиентов проституток. Нью-Йорк, 1 февраля 2007 года
“Торговля людьми – это не проблема бедности . Это проблема правопорядка”.
Гэри Хауген, руководитель International Justice Mission (цитируется по Landesman 2004: 30)
“Когда мы управляем посредством преступности, мы делаем преступность и связанные с этим формы знания - уголовное право,популярный нарратив о преступлении и криминологию - доступными за пределами их изначальных ограниченных предметных областей в качестве мощных инструментов с помощью которых все формы социального действия интерпретируются и оформляются как проблема управления”
Джонатан Саймон «Governing Through Crime», 2007: 17
За последние годы попытки объяснить рост массового лишения свободы в Соединенных Штатах (и, в меньшей степени, в Западной Европе) с 1970-х годов, предпринимало крайне разнородное множество социальных теоретиков, связывая современные карцеральные стратегии социального управления с распространением неолиберальных экономических программ, с «культурами контроля» позднего модерна, с новыми режимами расового доминирования и с появлением новых политических парадигм «управления через преступность». В своей поворотной статье 1992 года «The New Penology» (1992) исследователи социальных наук и юриспруденции Малкольм Фили и Джонатан Саймон впервые указали на серию взаимосвязанных смещений в уголовно-медицинской практике, которые проявились в 1970-х и 1980-х годах, отметив, в частности, возросшее социальное доверие к лишению свободы целых групп населения, определяемых в качестве опасных, как противоположность задержанию и реабилитации отдельных лиц. С этого последовательные волны исследователей стремились понять широкое значение массового лишения свободы как стратегии социального контроля в свете предречения высказанного ранее Мишелем Фуко о том, что модернистский институт пенитенциарной системы скорее всего уступит место более размытым формам управления (Foucault 1979). Независимо от того, какие объяснения давались этому удивительному изгибу режимов наказания, большинство теоретиков в целом соглашаются с более общим утверждением Фуко о том, что исследование мер наказания имеет первостепенное значение для понимания организации власти в целом, и потому от периферии социальной теории оно должно переместиться к ее центру.
В соответствии с такими оценками, ряд феминистских теоретиков начал прослеживать параллельную историю эволюции наказания, ту, что выдвигает на первый план роль сексуальности и гендера в процессах карательных трансформаций. Они описали социальные последствия резкого увеличения количества заключенных женщин (Sudbury2005; Schaffner2005, Haney2004 сноска), также как и контроля над жизнями и телами женщин, который все больше и больше осуществляется на культурном уровне через гендерно-маркированный и повсеместно распространенный «страх перед преступностью» (Madriz1997 , Wood2005 сноска). Что любопытно, они также проанализировали парадоксальные способы, которыми сам феминистский активизм - особенно в его гегемонном американском обличии, - зачастую содействовал, нежели противостоял карцерально-контролирующей руке неолиберального государства. Исследователи домашнего насилия и изнасилованиий, к примеру, проследили рост карцеральной политики в рамках второй волны феминизма (Gottschalk2006, Bumiller2008, Coker2001, Guber2007, Halley2008a, Halley2008b сноска), рассмотрев то, каким образом феминистские кампании против сексуального насилия не только оказались апроприированными , но фактически стали неотъемлемыми составляющими элементами в эволюции уголовного правосудия как аппарата контроля.
1См.,например, Вакан ( Wacquant 2009a,b сноска), Гарленд (Garland (2001a сноска), Садбери (Sudbury (2005 сноска) и Симон (Simon (2007 сноска). Большинство теоретиков, за исключением Гарленда, исходят из предпосылки, что уровень лишения свободы существенно повысился, в то время как уровни преступлений и жертв снизились. За полноценным разъяснением таких разноплановых тенденции можно обратиться к Зимринг (Zimring (2007 сноска)
Данная статья опирается на недавние работы в области социологии, юриспруденции и феминистской теории, чтобы оценить то, каким образом феминизм и, в более общем плане, сексуальность и гендер, оказались тесно переплетены с карательной повесткой в современной политике США. Объединяя существующие теоретические дискуссии вокруг уголовных тенденций с аналитическими выводами из моих собственных этнографических исследований современного движения по борьбе с торговлей людьми в Соединенных Штатах – актуальной областью феминистского активизма, в которой оптика преступления одержала верх над конкурирующими моделями социального правосудия - я подробно останавливаюсь на том, каким образом неолиберализм и политика сексуальности и гендера переплетаются в осуществлении карцерального поворота в активистских движениях, которые до этого были организованы вокруг борьбы за экономическую справедливость и личностное освобождение. В качестве “кейса” взяв меры по борьбе с торговлей людьми, я демонстрирую далее, каким образом дискурс прав человека стал ключевым средством распространения как для транснационализации карцеральной политики, так и для реинкорпорирования таких стратегий во внутренней политике в доброжелательном феминистском обличьи.
Размышления о карцеральном феминизме, которые я представляю ниже, никоим образом не подразумевают утверждения, что все существующие феминизмы, - и, тем более, феминистки - придерживаются карцеральной повестки дня. К примеру, даже в рамках мейнстрима современного американского феминизма относительно таких вопросов, как репродуктивные права - флагманский пункт либерально-левого края политического спектра, - по прежнему преобладает эмансипационный подход. Однако же карцеральная повестка бесспорно преобладает вокруг вопросов, связанных с сексуальным насилием, включающих, но не ограниченных темой траффикинга. Как проследил в своей последней книге «Sex Panic and the Punitive State» культурный теоретик Роджер Ланкастер, начиная с 1960-х годов, по вопросам карательной и уголовной юстиции, и в особенности по вопросам секса, феминистки и другие либералы уверенно продвинулись вправо (Lancaster 2011, p 211 сноска).
2 Женщины, в особенности не-белые женщины и женщины из развивающихся стран - самый быстрорастущий сегмент заключенного под стражу населения, как правило, за преступления связанные с наркотиками.
3 Хотя комментаторы такие как Салетан утверждают, что даже здесь ранее развитая (самодостаточная) политическая повестка вокруг репродуктивных свобод, будучи сокращена и приватизирована, сдвинулась вправо, .
Последующий анализ проводится на основании обзора социологической и феминистской литературы по сексуальности, гендеру и карцериальности, а также на данных моего собственного этнографического исследования, собранных на программных встречах, на конференциях и совещаниях, организованных как государством, так и активистами. В период между 2005 и 2009 годами я посетила 72 мероприятия c идеологически-разнообразной выборкой, включающей как светско-феминистских, так и евангелисто-христианских активистов против торговли людьми в Вашингтоне и Нью-Йорке, и провела 28 глубинных личных интервью с лидерами движения. В то время как мой фокус в этом эссе направлен, в первую очередь, на светские феминистские группы, которые оказали наибольшее влияние на переформулировку сексуальной коммерции в терминах «трафика женщинами», представленный анализ также основывается на моем продолжительном академическом и политическом взаимодействии с активистами секс-работниками, отвергающими парадигму траффикинга и решающимит вопросы, связанные с проблемами мигрантского сексуального труда внутри других политических рубрик (см., Например, Agustín2007, Ahmad2005, Jagori2005). И, наконец, мои размышления информированы предыдущими десятью годами моих этнографических исследований, которое я провела с широкой выборкой работников секс-бизнеса, клиентов и представителей власти в конце 1990-х - начале 2000-х годов (Bernstein 2007b), которое продемонстрировало, что рубрика «трафикинга» неадекватна описанию крайне разнообразного опыта работы и эксплуатации, что нашло подтверждение в растущем корпусе социальных научных исследований (см., например, Brennan 2004, Kempadoo 2005a и Cheng 2010).
В последующих разделах этого эссе, я сперва прослеживаю разнообразные связи между карцеральной политикой и неолиберализмом, которые были сформулированы в нескольких влиятельных текстах в рамках современных социологических и юридических теорий. Затем я вывожу предполагаемые гендерные и сексуальные измерения этих аргументов через анализ достижений новой волны феминистских социально-правовых исследователей и моей собственной этнографической работы по современным анти-трафикинг движениям в Соединенных Штатах, прослеживая возникновение того, что я называю карцеральным феминизмом - культурным и политическим образованием (формирования), в котором борьба предыдущих поколений за справедливость и освобождение переформулируются в карцеральных терминах. В заключении я призываю к более пристальному вниманию к работе по гендерной и сексуальной политике в превалирующих теоретических концепциях современных режимов наказания, а также к более тщательному рассмотрению неолиберального карцерального государства в феминистских дискуссиях вокруг гендера, сексуальности и права.
4 Более полное обсуждение евангилистко-христианской анти-трафик пропагандистской деятельности см Bernstein (2007a сноска); Bernstein(2010 сноска); Chuang (2010 сноска); and Weitzer (2008 сноска).
Предыдущие обсуждения этого концепта в Bernstein (2007a сноска) и Bernstein (2010 сноска)
Карцеральная политика как инструмент неолиберальной модели управления: теоретический обзор
Несмотря на то, что в спектре социальных исследований (уже) существует целый ряд работ, разместивших последние трансформации уголовного права в измерении расширенного социального значения таких тенденций, в соответствие с целями моих размышлений в этой статье, я начинаю с рассмотрения трех очень влиятельных текстов, который появились в современной социологической теории в качестве интерпретаций «карцерального поворота» конца XX века в американской и западноевропейской политике: «Culture of Control» Дэвида Гарленда (2001a сноска), “Punishing the Poor” Лоика Вакана (2009b сноска) и «Governing Through Crime» (2007 сноска) Джонатана Саймона. В то время, как другие комментаторы главным образом сосредоточились на политических и социальных последствиях массового лишения свободы (Western 2006 сноска, Manza and Uggen2006, Garland2001b сноска) как на проекте расового господства (Peterson, Krivo и Hagan 2006 сноска, Davis 2003 сноска, Tonry1995 сноска) или на артикуляции и продвижении политических альтернатив (см., Например, Jacobson 2005 сноска, Petersilia 1998 сноска, Davis and Rodriguez 2000 сноска), я решила сфокусироваться именно на трех вышеупомянутых трудах, потому что каждый из них стремится к расширенной теоретизации взаимосвязи между современными режимами наказания и более общими тенденциями в поздне-капиталистической культуре и политической экономике, включая те, что относятся к гендеру и сексуальности.
Работа Дэвида Гарленда “The Culture of Control: Crime and Social Order in Contemporary Society” 2001 года по-прежнему остаётся одной из самых перспективных и влиятельных работ в этом ключе, благодаря смелому утверждению о том, что картина социальных, экономических и культурных отношений, сложившаяся в Америке, Британии и где бы то ни было еще в течение последних трех десятилетий XX века вылилась в «пучок проблем рисков, незащищенностей и контроля, которые сыграли решающую роль в формировании нашей изменяющейся реакции на преступление» (стр. viii сноска). Гарленд делает право, дискурс и политику вместе многогранным объектом своего анализа. Среди важных вкладов, сделанных Гарлендом - тщательная (каталогизация/регистрация) возникновения аналогичных тенденций внутри двух различных национальных контекстов - в США и в Великобритании, подвергающее сомнению распространенное мнение об американской исключительности и проявляющая разделяемые модели, лежащие в основании структурных преобразований. Согласно Гарленду, ряд социальных смещений, общих для поздней современности, способствовало росту беспорядка и преступности, а также к резкой переориентации карательной индустрии от социальной реабилитации к политически консервативным вариантам «выражаемой (проявляемой) справедливости».В господствующем мировоззрении, характеризующем такую тенденцию, преступление не рассматривается как проблема экономической депривации, но скорее как проблема несовершенных средств социального контроля. В этой модели люди рассматриваются как естественным образом склонные совершать преступления, пока не будут ограничены в этом социальными властями). Именно такое консервативное понимание основных причин преступности склоняет политиков и общественность к возрождению карательных санкций, таких как смертная казнь, а также к таким формам) справедливости, как распространенные в настоящее время паблик-нэйминг и -шэйминг кампании, в частности вокруг сексуальных преступлений (стр. 9 сноска).
Размышления Гарленда уделяют особое внимание образованному среднему классу, который оставил свою прежнюю приверженность велфаристской реабилитационной модели наказания, отмечая, что те, кто в прошлом были ее (стойкими) защитниками, мало что предприняли, чтобы противостоять нынешнему дрейфу в сторону карательной политики. Реконфигурированные нормы гендера и сексуальности понимаются Гарлендом как играющие значительную роль в этом сдвиге, включая приватизацию семейной жизни среднего класса и вхождение женщин среднего класса в сферу оплачиваемой рабочей силы. По мнению Гарленда эти изменения привели не только к новой объективной уязвимости к преступности (с пустыми и изолированными домами, производящими (повышенные) возможности для совершения преступлений), но также к (ощущению) (нестабильной занятости/прекарности) среднего класса, «онтологической незащищенности» и запросу на компенсаторные формы социального контроля (стр. 155). Хотя аргументы Гарленда здесь спорны (о чем я подробнее скажу ниже), его анализ (полезно подсказывает) культурные подходы к карательной политике и (расширяющееся усвоение) карцерального мировоззрения, в особенности среди благополучного среднего класса.
Вместе со стремлением объяснить схожий набор тенденций в современной культуре и в зарождающихся парадигмах уголовной юстиции, “Punishing the Poor” (2007b сноска) Лоик(а) Вакана большее внимание уделяет казуальной аргументации политических оснований этих недавних широкомасштабных преобразований. Согласно Вакану, то, что лежит в основе современных тенденций в сфере наказания и внедрения форм лишения свободы, это не совокупность культурных атрибутов, которые Гарленд связывает с «поздней модерностью», но, скорее, неолиберализм как специфическая политическая и экономическая стратегия, в которой карцеральное (положение) вытесняет предыдущий режим, организованный вокруг обеспечения материального благополучия (вэлфэр). Для Вакана неолиберализм представляет собой не сокращение государственного аппарата, как это часто предполагается, но скорее сдвиг в преобладающей форме и функциях государства, в котором новые карательные стратегии (являются главной особенностью). Поскольку неолиберальные экономические стратегии перенаправляют государственные средства, (отводя их от) обеспечения товарами и услугами, они в сущности занимаются усилением карательного аппарата для (содержания) (по-новому/вновь/заново) обесправленных групп населения. Вакан утверждает, что везде, где неолиберализм будет господствовать, будет царить и карцеральная политика, поэтому его анализ может объяснить рост карцеральной политики по всей территории Европы, также как и в Соединенных Штатах.
Формируя ключевой компонент его аргументации, Вакан утверждает, что это сдвиг с широкими социальными последствиями, простирающимися далеко за пределы экономики, и с гендерно-обусловленной природой перехода от одной (государственной формы) к другой. Неолиберализм, по его мнению, лучше всего можно охарактеризовать как маскулинизацию государства, в котором нежное «социальное лоно» превращается в жесткий «уголовный кулак», который навязывает этот переход бедных женщин из системы обеспечения благосостояния в систему обеспечения работой (- *система социального обеспечения, стимулирующая получающих пособие браться за любую работу), в то время как их партнеры-мужчины перемещаются из гетто в тюрьму. В дополнение к тому, что он учитывает расхождениях в судьбах по-разному расово, классово и гендерно (дифференцированных) тел в условиях неолиберализма, Вакан также рассматривает действия гендера как на символическом, так и на материальном уровнях. Для Вакана дискурсивное производство «сексуального преступника» - особой демонической фигуры, чья угроза идеалам семейной культа играет решающую роль в легитимации нового уголовного порядка - в современной политике и культуре иллюстрирует (первое), в дополнение к (производительным) аспектам современного криминального дискурса в целом. Как утверждает Вакан, отмечая то, как призрак сексуального (маньяка/преступника/насильника) успешно перемещает сексуальную угрозу за пределы нуклеарной семьи, «гиперболическое проклинание чужака педофила на общественной сцене… служит символическому очищению семьи и восстановлению ее устоявшейся роли в качестве убежища от незащищенности даже в виде ускоряющихся неолиберальных тенденций культуры и экономики, подрывающих ее» (стр. 235 сноска). В целой главе, посвященной символической эффективности сексуальных преступлений, Вакан стремится продемонстрировать, как (моральная отвратительность) сексуального хищника «обеспечивает настойчивый и постоянно обновляемый мотив для… яростной нейтрализации и мстительного возмездия, который характеризовал уголовную политику США, начиная с конца 1970-х годов "(стр. 214).
В то время как объяснительные модели Гарленда и Вакана подчеркивают взаимосвязь между неолиберальной экономической политикой, усилением социального (обесправливания) бедных и ростом уровня лишения свободы, теоретизация современной уголовной политики Джонатана Саймона подчеркивает воздействие такой политики на жизни белого среднего класса, которые сами по себе все более изолируются внутри огороженных как крепость жилых районов и внедорожников, напоминающих бронированные военные вездеходы. Саймон подчеркивает структурные сходства, возникшие на границах расы, класса и этнической принадлежности, чтобы (подтвердить) карцеральные стратегии социального контроля, независимо от того, происходит ли ли это заточение в стенах своего собственного загородного дома или через (буквальное помещение в тюрьму). С этой точки зрения, массовое лишение свободы является не столько новой социальной стратегией господства (над афроамериканцами) или дисциплинирования рабочей силы (которые следует рассматривать как следствие, а не причину современных уголовных мер), а скорее «(как) меры по разрешению политических дилемм управления через преступность»(стр. 159). Для Саймона именно появление управления через преступность как политической стратегии это то, что имеет первостепенное значение для рассмотрения социальных теоретиков; строительство тюрем, также как и обеспечение (конкретными телами для их заполнения), являются лишь второстепенными и производными явлениями.
6 В то время как теоретическое моделирование взаимоотношений между неолиберализмом и карательным (состоянием) Вакана подверглось широкому обсуждению (см., Например, Campbell2011, Mayer2011; Lancaster2011), я в меньшей мере заинтересована в критике его теории за ее экономический детерминизм, нежели в изучении связей, которые Вакан устанавливает между неолиберализмом, карцеральностью, (сексуальностью) и гендером.
Как и Вакан, Саймон подчеркивает символические и (продуктивные/производительные/производящие/производственные) (а не просто репрессивные) аспекты современной политики борьбы с преступностью и оспаривает утверждение Дэвида Гарленда о том, что повышение уровня тюремного заключения соответствует фактическому росту преступности. Тем не менее, в отличие от Вакана, Саймон утверждает, что преступность и управление не связаны напрямую с контролем и доминированием над расовым меньшинством беднейших слоев населения. Вместо этого, бросая вызов видениям власти, которая проявляется в ясных, прямых линиях, идущих от социального центра к периферии (стр. 18), Саймон утверждает, что новые версии либеральной «свободы» среднего класса защищены не от, а посредством сферы современной уголовной политики. Как отмечает Саймон, одним из важных средств управления через преступность среднего класса, стало возникновение парадигматического «субъекта жертвы». Подчеркивая растущую политическую центральную роль современного движения за права жертв, Саймон утверждает, что жертва преступления вытеснила обладающего правами гражданина в качестве идеализированного правового субъекта нашего времени.
Наконец, Саймон отмечает, что сам феминизм играет активную роль в продвижении новой парадигмы “жесткой борьбы с преступностью”, особенно в отношении вопросов изнасилования и домашнего насилия. В этой связи он (перенимает/принимает/задействует) идею теоретика права Ады Грубер о том, что изнасилованная женщина как жертва преступления появилась как «идеализированный политический субъект феминизма второй волны» (стр. 108). Вслед за Грубер и другими критиками феминизма, Саймон отмечает, что феминистские действия по борьбе с изнасилованиями и домашним насилием, которые ранее были ориентированы на средства низовых инициатив и социальных служб, все чаще обращаются к полю действия уголовного права (как это эмблематически реализовалось в проведении “Закона против насилия над женщинами” 1994 года) для достижения своих политических целей.
Хотя анализ Саймона является провокационным в его (настроенности) на взаимодействие между современной гендерной и карцеральной политикой, его одновременное предположение того, что карцеральные стратегии являются реакцией на социальные преобразования второй волны феминизма (перспектива, разделяемая Гарлендом и Ваканом) и чем-то, за что сами феминистки активно боролись, вызывает ряд интригующих вопросов. Зачем, как в интерпретационных рамках Саймона, так и Гарленда, феминистки стали бы реагировать в реакционной манере на те самые социальные изменения, которые произошли в их собственной активизме? И с чего бы, взглянув сквозь теоретическую оптику Вакана, феминисткам самим выступать за переход от «мягкой материнской груди» к маскулинизованному уголовному (состоянию)? Какова, другими словами, собственная феминистская доля в сексуальной и карцеральной политике неолиберализма?
Хотя Саймон, Гарленд и Вакан правильно идентифицируют гендер и сексуальность в качестве важных стимулирующих факторов в изменяющихся способах управления, которые они описывают, они оказываются неспособными теоретизировать свою деятельность в систематических или в достаточной мере детализированных (методах). Несмотря на различные перспективы, которые предлагают эти теоретики, во всех трех текстах появление ремаскулинизированного уголовного (состояния) представляется неолиберальной реакцией на неопределенный набор «социальных тревог», вызванных новыми экономическими условиями, а также феминизмом - перспектива, которая согласуется с осязаемой ностальгией авторов в отношении наборов (гендерно-обусловленных) социальных и экономических отношений, характерных для предшествующей эпохи (модерн-индустриального) капитализма. Несмотря на то, что каждый из трех рассматриваемых теоретиков отмечает, что современная карцеральная политика (обеспечивается) спектром (сексуально окрашенного/сексуализированного) насилия (независимо от того, отводят ли они феминисткам основную роль в построении этих рамок), они пренебрегают объяснением, почему угроза сексуального насилия является уникально эффективным культурным инструментом для осуществления этого перехода. Несмотря на широкий теоретический вклад, который делают эти теоретики, выдвигая на передний план роль карцеральной политики в неолиберальных реконфигурациях государственной власти, а также откровенное признание авторами того, что новые конфигурации (секса) и гендера также являются неотъемлемой частью этих переходов, еще многое предстоит объяснить относительно того, как и почему пересекаются современные сексуальные и политико-экономические преобразования.
Чтобы заполнить пробелы, которые их работа оставила (вакантными), нам необходимо углубиться в пересечения неолиберализма, карцерального состояния и политики (секса) и гендера. Почему карцеральные феминистские рамки получили огаску, в то время как предыдущие велфаристские и освободительные феминистские взгляды уменьшились? Каким образом феминистские версии сексуальной и карцеральной политики объединяются, чтобы заглушить другие социальные (перспективы)? Чтобы разгадать эти дилеммы, я перехожу теперь к (появившемуся/появляющемуся) корпусу (гуманитарных исследований) карцерального поворота в феминизме второй волны, а также к моим собственным этнографическим исследованиям современных кампаний против «трафика женщин» - актуальной области феминистского активизма, в которой (парадима) преступности получила быстрый подъем, как в Соединенных Штатах, так и на (транснациональном) уровне.
Карцеральный феминизм противостоит «трафику женщин»
Холодным ветреным февральским днем, я отправилась на пятый в серии (lunchtime/митинг в обеденный перерыв) митинг за принятие нового закона штата Нью-Йорк, который ужесточил бы потенциальные уголовные наказания в отношении мужчин, осужденных за (покровительство) проститу(ции), от 90 дней до года тюремного заключения. Когда я пришла на площадь Фоли (Foley Square), я встретила группу из пятидесяти или около того женщин (в основном белых или азиаток, и все, что примечательно, из среднего класса, о чем свидетельствуют их стильные наряды и (образованные шаблоны речи)), а также скопление (gathering pool) журналистов и зевак (наблюдающих, прохожих). Также (присутствовало, представлены были) несколько влиятельных политических деятелей города и штата, которые были приглашены организаторами для выступления.
Женщины из двух феминистских организаций, проводящих митинг (NOW-NYC и Equality Now), так же как и (вместе с) кучка других групп, собрались на ступеньках (позади) за спикерами, держа (таблички) соответствующих организаций и раздавая (печатные материалы). Время от времени они (подначивают) остальную толпу присоединиться к кричалке (речевке): «Чего мы хотим? Сильного закона о торговле! Когда мы этого хотим? Сейчас (прямо сейчас)!" Или, «Эллиот Спитцер, возьмите на себя инициативу! Сильный законопроект по борьбе с торговлей людьми - вот, что нам нужно!»
В своих описаниях секс-индустрии все выступающие на митинге задействуют( используют, пускают в ход) новые (фирменные термины) buzzwords борьбы с торговлей людьми (« жертва »,« хищник »,« преступник »,« эксплуататор »), наряду с дежурными историями о невинных женщинах, у которых отняли документы, заставили продавать собственные тела, которых заманили и обманули. Нарративы женской виктимизации сочетаются с настоятельным требованием «сосредоточиться (на деле)» и агрессивно преследовать виновных в сексуальном насилии. Уголовное право представляется как на удивление мощное и эффективное (устрашающее, сдерживающее средство) против плохого поведения мужчин: «У нас должны быть законы, которые заставят мужчин дважды подумать о вступлении в бизнес коммерческой сексуальной эксплуатации», - объясняет один страстный член Городского совета.
7 6 июня 2007 года законопроект “Нью-Йорк SB 5902” прошел при широкой поддержке нью-йоркских феминистских организаций .
8 По иронии судьбы, Спитцер был сильным союзником нью-йоркского феминистского движения, прежде чем уйти в отставку 13 марта 2008 года из-за покровительствования проституции (Пауэлл и Консесоре 2008 сноска)
Последний оратор (спикер) на мероприятии - Анджела Ли из Центра Нью-Йоркского Центра азиатских женщин. Модная, среднего возраста, в черной кожаной куртке и хорошо сидящих брюках, она не делает ни единого упоминания роли глобальной бедности в динамике торговли людьми или проституции, вместо этого формулируя проблему в терминах сексуальной неприкосновенности (integrity) семей. «Это семейная проблема, - заявляет она прямо, - особенно в связи с приближением китайского Нового года, и (у нас) так много семей жертв, которые не смогут отпраздновать». Ли идет дальше, связывая опасности, с которыми сталкиваются жертвы человеческого трафика с до сих пор отсутствующим успехом в штате Нью-Йорк в установлении закона, который обеспечил бы достаточно строгие уголовные санкции в отношении торговцев людьми и сутенеров.Она завершает свое выступление эмоциональным заявлением о том, что «нам нужно наказать торговцев людьми и освободить жертв!» - Из моих полевых заметок. Февраль 2007 года, Нью-Йорк.
9. Такие претензии игнорируют совокупность социальных научных доказательств, в которых выясняется, что женщины и девочки часто участвуют в проституции в своих семьях, чтобы обеспечить их родителям и детям лучше; См., Например, Montgomery (2001 сноска); Агустин (2007 сноска); Бернштейн (2007b сноска).
Несмотря на то, что вот уже десятилетие как феминистские исследования и активизм работают с проблемами роли неолиберального государства в криминализации (См., Например, Davis and Shaylor (2001 сноска), Davis (2003 сноска), Schaffner (2005 сноска), Sudbury (2005 сноска), Haney (2010 сноска)) стратегий выживания бедных женщин, и в частности, бедных не-белых женщин, значение собственного феминистского расширяющегося включения неолиберального карцерального режима, только начинает входить в поле рассмотрения. Две последние генеалогии второй волны феминизма, сделанные политическими теоретиками Мари Готшалк (2006 сноска) и Кристин Бумилер (Kristin Bumiller, 2007 сноска), попытались пролить свет на эту траекторию, обеспечив необходимые наработки и основание для наблюдений Джонатана Саймона о том, что феминизм - и в особенности, современный феминистский активизм в области вопросов сексуального насилия - оказались критически важными участниками позднекапиталистического карцерального поворота. «Современное женское движение в Соединенных Штатах помогло осуществлению карцерального режима», - объясняет Готтшалк, отмечая, что некоторые из тех самых исторические и институциональные факторов, сделавших американское женское движение относительно успешным в снискании общественного признания (включая его (твердую опору) в политической элите, отсутствие конкурирующих марксистских течений и сильную национальную традицию политического либерализма) - оказались важными строительными блоками для карцерального государства, возникшего в то же время в 1970-х годах (стр. 115). Утверждая, что неолиберальный карцеральный императив нанёс сокрушительный удар на то, каким образом сформировалось феминистское обращение с вопросами сексуального насилия, Бумилер (2008 сноска) предполагает, что одинаково верно и обратное: как только феминизм оказывается роковым образом искажен стратегиями социального контроля, он может служить эффективным вдохновителем для более широких кампаний за криминализацию (таких как война с наркотиками).
В то время как Готшалк и Бумилер выделяют американский феминизм в качестве исключительного случая, такие исследователи, как Тиктин (Ticktin) (2008), Кемпаду (Kempadoo) (2005b) и Кулик (Kulick) (2003), указывают на аналогичные тенденции внутри ряда различных национальных контекстов. Так, например, говоря о взаимном влиянии французского феминизма и анти-мигрантских настроений, Мириам Тиктин отмечает, что современная феминистская работа с проблемами сексуального насилия «часто осмысляется только сквозь рамки расовых, культурных и религиозных различий» (2008, стр. 865). Как показывает Тиктин через «борьбу с сексизмом (с помощью) расизма» феминистские кампании вокруг сексуального насилия становятся всё более мощными вспомогательными средствами для реализации государственных интересов Франции в отношении контроля и охраны границ (Razack1995, стр. 72, цитируется в Ticktin 2008, стр. 865).
Еще одна актуальная область феминистского активизма, где проявил себя карцеральный поворот, - привлечение политического и культурного внимание к «трафику женщин». До середины 1990-х годов зарождающееся движение за права секс-работников пыталось декриминализовать и дестигматизировать женский сексуальный труд и добиться для секс-работников прав и протекций ( c позиций изнутри трудовых рамок), но в последние годы эти усилия оказались подорваны серией новых федеральных, государственных и международных законов, которые приравнивают всю проституцию к преступлению «торговля людьми» и налагают суровые уголовные наказания на торговцев людьми и клиентов проституток. Как отмечает исследовательница права Элис Миллер, в конце 1990-х годов, этот поворот впервые произошедший в контексте транснационального феминизма организованного в Организации Объединенных Наций, внимание, которое принесло с собой «фокусирование на методах контроля над преступностью и спасательных операциях, в ущерб (обеспечения,предоставлению) полного спектра (перечня) прав необходимых лицам подвергнутым трафику». По словам Миллер “Протокол против торговли людьми” ООН от 2000 года создал международное право «в контексте контроля преступности, а не прав человека или охраны труда» (Miller2004 сноска, стр. 32). В Соединенных Штатах, несмотря на то что некоторые активисты против торговли людьми, продолжают (оказывать мнимую поддержку на словах) задаче по декриминализации и обеспечению охраны экономических прав секс-работников, превалирующий вектор актуального феминистского внимания сходным образом оказался ориентирован на расширение - а не на искоренение - сферы вторжения уголовной юстиции в секс-индустрию.
Несмотря на то, что «торговля людьми», как ее определяют международные протоколы и действующее федеральное законодательство, может предположительно включать в себя случаи потогонного труда, сельскохозяйственные работы или недобросовестные трудовые практики на военных базах в Ираке - именно куда менее распространенные случаи сексуального трафика женщин и девочек вызвали у феминистских активисток, государства и прессы наибольшую обеспокоенность. Например, в “Протоколе против торговли людьми” ООН от 2000 года к «торговле людьми» относится «эксплуатация проституции других лиц или иных форм сексуальной эксплуатации, труд или оказание услуг по принуждению, рабство или практики сходные с рабством, подневольное состояние или удаление человеческих органов (Управление Организаций Объединенных Наций по наркотикам и преступности (2000 сноска). Тем не менее, как замечает Миллер в отношении дефиниции протокола, «место, которое проституция занимает в этом списке оказывается асимметричным» коль скоро она оказывается отделена от конкретных критериев насильственности или принуждения, квалифицирующие другие формы труда. Миллер показывает, как в этом контексте возникают две переплетающиеся темы: «зона сексуального обмена как приоритетная для государственного вмешательства и уголовная ответственность как основная форма ответственности за эксплуатацию» (2004, стр. 32).
Феминистские активисты по борьбе с торговлей людьми сами подтверждают, что сфокусированность скорее на сексуальном насилии, нежели на структурных условиях эксплуатируемого труда в целом - в дополнение к стратегическому партнерству в этом вопросе с евангельскими христианами - сыграла решающую роль в преобразовании его в нормативно-правовую базу с мощными материальным и символические эффектами (Bernstein2007a сноска; Bernstein2010 сноска; Chuang2010 сноска). На таких мероприятиях, как тот митинг против торговли людьми на площади Фоли в Нью-Йорке в феврале 2007 года, который я посетила, проявилась политическая эффективность сочетания угрозы сексуального насилия и призывов к расширению карцерального государственного аппарата, вместе с абсолютным согласием политических лидеров и феминистских активисток в том, что торговля людьми это прежде всего проблема семейных ценностей, сексуального хищничества и ставших жертвами женщин и детей.
Комментаторы, критически оценивающие рост движения по противодействию торговле людьми в Соединенных Штатах, зачастую связывают его возрастающее влияние с тем, что они воспринимают как морализаторскую сексуальную политику двух наиболее значимых групп: «радикальных феминисток» и консервативных христиан 10. Они утверждают, что обе группы придерживаются «архаичных и дискриминационных представлений о феминности и сексуальности» (Saunders2005 сноска), сексуальной идеологий, которая является “про-семейной” и “про-супружеской” (Weitzer2007 сноска), и что они разделяют антипатию к не репродуктивному сексу (Soderlund 2005 сноска). Как в дальнейшем продемонстрировали политические исследователи Дороти Бусс и Диди Херман (2003 сноска), к концу 1990-х годов феминистки и евангелисты были хорошо подготовлены к созданию транснациональных альянсов вокруг этого вопроса, поскольку возрастающая опора ООН на НКО способствовала вступлению многих новых евангелических НКО в международную политическую борьбу.
10 Именование «радикальными феминистками» может быть в значительной степени неверным, учитывая политическую траекторию, которая привела многих активистов, изначально связываемых с этой позицией, к высокому положению в национальных и международных структурах управления, в том числе в Белом Доме Буша (см. Bernstein2010 сноска)
11. В этой связи Ланкастер (2011 сноска) является важным исключением.
Другие критики указывают на четкую параллель между феминистскими волнениями вокруг секс-трафикинга в наши дни и теми, что сопровождали панику Белого Рабства в послевоенные годы прошлого века, сходным образом добившихся собственного влияния через использование фигур попранной женственности, поруганной невинности и виктимизацию «женщин и детей» (см., Например, Kempadoo2005a, b; Foerster2009; Agustín2007; Doezema2010 сноски). В то же время такие комментаторы, как Роджер Ланкастер (2011) и Кэрол Вэнс (2010), современную мобилизацию против траффикинга в Соединенных Штатах рассматривают в контексте сменяющих друг друга волн “сексуальной паники”, которые в определенные периоды происходили в США на протяжение XX и XXI веков. (Обозначенный/значительный) исторический резонанс между нынешней кампанией по борьбе с торговлей людьми в США и анти-порнаграфическими слушаниями Meese Commission, проходившими в 1980-х (в которых, консервативные христиане и сегмент феминистского движения очередной раз объединили свои усилия во имя сексуальной реформы) также был исследован Weitzer2007 сноска, см. Также Vance1997 сноска, Duggan and Hunter1995).
Несмотря на то, что консервативным пережиткам феминистской сексуальной политики, подкрепляющим современные кампании по противодействию торговле людьми было уделено должное критическое внимание, большинство описаний останавливается на этом, не доходя до рассмотрения другой социологически важной связи, существующей между феминистскими и евангелистскими активистами, которая обеспечила подъем “трафика женщин” до его нынешних позиций политического и культурного влияния - а конкретно, далеко не исторически неизбежная карцеральная парадигма государственного участия, как внутри страны, так и на международном уровне. Большинство комментаторов оставили без внимания вопросы о том, почему видение политики сексуальности, исходящее из версии (феминистских) семейных ценностей должно господствовать в данный конкретный исторический момент, или о том, как эти ценности могут сочетаться с более широкими совокупностями политических и экономических интересов. Вместе с тем, что такие теоретики, как Гарленд, Вакан и Саймон проницательно описывают рост карцерального положения и дают лишь фрагментарный набросок динамики сексуальности и гендера, способствовавшей его появлению, столь же значительными недостатками обладают анализы сексуальной политики, которые оказались не способны на полноценное рассмотрение новой и практически повсеместной фемактивистской настойчивости на карцеральной версии гендерной справедливости (правосудия). В современных кампаниях по борьбе с торговлей людьми, как и в неолиберальном управлении на более общем плане, «левые» и «правые» края политического спектра связываются друг с другом в специфическом клубке сексуальных и карцеральных ценностей. Рассмотрение роста карцерального феминизма наряду с другими аспектами неолиберального управления позволит нам распутать эти хитросплетения факторов.
(Феминистские) семейные ценности неолиберализма
“В 1970-х годах нашей феминистской целью было «освобождение»: освобождение от дискриминации на работе, освобождение от сексуальных ограничений, освобождение от принудительного секса, принудительной беременности и принудительного домашнего обслуживания....Наше внимание было направлено не столько на насилие само по себе, сколько на его функцию подавления. Феминистские демонстрации... были не для того, чтобы наказывать мужчин или защищать женщин; если уж на то пошло, мы осуждали наказание женщин и защиту мужчин. Мы были полны решимости захватить наши города, наши рабочие места, наши дома, наши жизни в бесстрашном пренебрежении к карательным - или оберегающим - комендантским часам и контролям. Мы знали, что наше движение было трансгрессивным и потому опасным, но у нас не было иллюзий относительно неприкосновенности или безопасности дома”
-Gail Pheterson, «Tracing a Radical Feminist Vision From the 1970s to the Present » (2008 сноска)
Как недавно отметила теоретик феминизма Гейл Пэтерсон, господствующая ранее феминистская критика семьи и дома начала идти на спад в один момент с тем, как начало расти принятие движением карцеральной политики, вместе с дрейфом в сторону карательного или «охраняющего» комендантского часа и контролирования. Хотя этот последний сдвиг может быть объяснен просто с точки зрения «новой карательности (пунитивности) среднего класса», описанной Дэвидом Гарлендом, обращение мейнстримного феминизма к семейным ценностям и его фокусирование на внесемейных формах сексуального насилия обладают собственным социологическим значением. Такая направление мысли резко контрастирует с теми анализами, предложенными в классических социологических работах, таких как «Abortion and the Politics of Motherhood (1985сноска)» и «The Stranger Next Door(2002 сноска)” Арлин Штейн, а также знаменитая журналистский отчет Томаса Фрэнка «Что не так с Канзасом» (2005), устанавливающие различные подходы, с помощью которых правая приверженность семейным ценностям может рассматриваться в качестве групповой реакции на гегемонные сексуальные культуры элит. В этих работах идеологические ориентиры активистов подкрепляются их материальными условиями, при этом консервативный вклад в сексуальную политику обуславливается гендерными классовыми стратегиями тех, кого глобальная экономика оставляет за бортом.
В то же время, как было отмечено всеми, и Гарлендом, Ваканом и Саймон, и, как показывают мои собственные исследования современного движения по борьбе с торговлей людьми, неолиберальная карцеральная политика и сопровождающая ее «консервативная» сексуальная политика, все чаще находят место внутри либерально настроенного среднего класса с профессиональным образованием. В предыдущей статье (Bernstein 2010 сноска) я утверждала, что в современных кампаниях по борьбе с торговлей людьми, как это ни иронично, именно светские феминистки, поддерживающие семейные ценности, вместе с новым-средним классом представителями евангельских христиан, занимаются проектом сексуальной модернизации, который буквально переносит их в самые дальние уголки мировой индустрии. Два последних сдвига в феминистской и консервативной христианской сексуальной политике сделали их нынешний союз против сексуальной торговли возможным: светских феминисток от концентрации внимания на плохих мужчинах в стенах дома (сексуально (абьюзивных) мужьях и отцах) к сексуальным хищникам за его пределам (торговцы людьми, сутенеры и клиенты), а также дружественный феминизму переход нового поколения христиан-евангелистов от сексуально непорядочных женщин (как предполагает предшествующая озабоченность такими проблемами, как аборты), к сосредоточенности на сексуально непорядочных мужчинах. Для обеих групп маскулинистские институты крупного бизнеса, государства и полиции переопределяются как союзники и спасители, а не враги мигрантов секс-работников, а ответственность за торговлю людьми от структурных факторов и доминирующих учреждений переносится на отдельных (зачастую расово-) преступников. Слегка изменив знаменитую формулировку Гаятри Спивак в отношении гендерных логик постколониальной политики, можно сказать, что в современных кампаниях по борьбе с торговлей людьми белые женщины объединили свои силы с ключевыми объектами институциональной власти, чтобы спасти коричневых женщин от коричневых мужчин (Spivak1988 сноска).
Связь между глобальным секс-трафиком и гендерными властными отношениями гетеросексуальной семейной жизни также четко проводится в сборнике эссе «Порнография: управление спросом в области международного сексуального трафика», опубликованном недавно феминистской неправительственной организацией по борьбе с торговлей людьми. Активистка Чинг Сан подчеркивает в одном из эссе тот ущерб, который коммерциализированный секс наносит частной сфере, гетеросексуальным отношениям, когда становится новым стандартом того, как все женщины должны «выглядеть, звучать и вести себя» (2007 сноска, стр. 245). В другом недавнем феминистском сборнике «Не для продажи» автор Кристен Андерберг (2004 сноска) выступает с осуждением мировой секс-индустрии после описания того, как просмотр с любовником порнографических видео привел ее к изнуряющим проблемам с телом и резкому падению самооценки. Точно так же, как набор материальных и символических интересов в гетеросексуальном браке подчинялся сексуально «пуританским» феминистским битвам девятнадцатого века против Белого рабства, абортов и даже контроля над рождаемостью (см., Например, Gordon1982, Walkowitz1982), так и современные феминистские активистки представляют прибежище для набора инвестиций в «семейные ценности» и дом, которые поддаются расшифровке (в плане) глобальных взаимосвязей позднекапиталистической потребительской культуры. В то время как современные дискуссии о влиянии секс-индустрии на нормативные гетеросексуальные отношения имеют колоссальный исторический прецедент, расширение рамок и охвата сексуальной торговли в условиях глобализации или того, что одна влиятельная анти-трафик активистка назвала «проституцией сексуальности» (Barry1995 сноска) способствовало быстрому наращиванию феминистских проблем.
Одна из ключевых амбиций современных активисток по борьбе с торговлей людьми - сделать институт гетеросексуального брака более эгалитарным и более безопасным, путем возвращения сексуальным связям этики нормы сексуальных взаимоотношений любовников. Хотя анти-траффик активисты представляют как гетеронормативные либерально-феминистские, так и более «радикальные» лесбийско-феминистские традиции (как то иллюстрируется, например, союзом между NOW-NYC и Equality Now на ралли 2007 года), то что связывает эти две группы между собой, также как и с их коллегами-христианскими евангелистами, так это общая приверженность реляционной, в противоположность рекреационной, половой этике (Bernstein2007b). Гораздо более основополагающей, чем гетеросексуальный/лесбийско-феминистский разрыв поколений (см., Например, Bunch1972; Morgan1973; Echols1989), является убежденность в том, что сексуальность должна удерживаться рамками романтической пары, служащая закреплению политического союзничества идеологически разрозненных групп. Как объяснила мне одна феминистская активистка, рассказывая о первоначальном формировании альянса между такими разными группами, составляющими коалицию по борьбе с торговлей людьми, «целый консорциум, от крайне левых до крайне правых, выступал за то, чтобы признать всю проституцию трафикингом... Что было по-настоящему интересно, так это коалиция людей ... коалиция, в которую вошли и “Армия поддержки” (Salvation Army), и лесбийско-феминистское “Равенство сейчас” (Equality Now), и CATW в Нью-Йорке и Майкл Хоровитц, который очень консервативен ... Это новая политика. Подобной группы я никогда раньше не видела»12.
Таким образом, с точки зрения анти-траффик феминисток, вовсе не «изменение гендерных ролей»новые социальные незащищенности созданы , вызванные феминистскими социальными преобразованиями (contra Garland, Wacquant и Simon), а скорее сексуальные революции 1960-х и 1970-х годов, послужившие изменению баланса гендерной власти путем создания внесемейных сексуальных (соблазнов) для мужчин. Так, известная активистка против торговли людьми Донна Хьюз связывает существование траффика не только с проституцией, но и с появлением культурно-либерального и (разрешительного, вседозволенного, распущенного) отношения к сексу, которое порождает спрос мужчин на сексуальные услуги (май 2006 года)13. Другая активистка по борьбе с торговлей людьми, с которой я беседовала о её участии в этой теме, (схожим образом) (обрисовала) свое восприятия сексуальной дилеммы феминисток в общих чертах, объясняя, что «через рекламные ролики, через рекламные щиты, через маркетинг, сексуальность постоянно продолжает расти, когда нет… больше защиты над нашими физическими телами, нет никаких (параметров, рамок), все приемлемо».Третий феминистский комментатор, активно участвующий в современных дебатах по борьбе с торговлей людьми, прямо (приписала, атрибутировала) «торговлю женщинами» (популяризации, росту влияния) проституции, порнографии и сексуально откровенных средств массовой информации (Clarke2004). Эти активист(ки) не ошибаются в своей идентификации новой парадигмы сексуальности, ориентированной на потребителя, которая возникла вместе с другими позднекапиталистическими культурными преобразованиями и которая лучшим образом может быть определена как рекреационная, а не реляционная в лежащей в ее основе этике. Что иронично и удивительно, так это то, насколько феминистские активистки борьбы с торговлей людьми (включили) про-семейную стратегию борьбы с этой тенденцией, которая сама по себе неразрывно связана с неолиберальными превеженностями капитализмом и криминализацией.
Вместо того, чтобы относиться к гетеросексуальной нуклеарной семье как к еще одному институту (мужского) доминирования, которое должно быть упразднено (и само по себе является ключевым воплощением «женского трафика»14) современный дискурс борьбы с торговлей людьми устанавливает семью как приватизированную сферу безопасности для женщин и детей, которых система уголовного правосудия должна использов защиты.
12 Горовиц, который работает в неоконсервативном мозговом центре, Институте Хадсона, был ключевой фигурой в укреплении коалиции по борьбе с торговлей людьми во время президента Буша (см. Hertzke2004).
13 Хьюз выступает в роли Элинор М. Карлсон, наделенный кафедрой женских исследований в Университете Род-Айленда, и выпустил несколько докладов на национальной и международной арене о «движении женщин». Она также регулярно участвует в консервативном журнале «The Национальный обзор.
В своем классическом очерке «Движение в женщинах» феминистский антрополог Гайль Рубин обратил внимание на работы Маркса и Энгельса, Клода Леви-Стросса и Жака Лакана (в дополнение к богатству межкультурных данных), чтобы утверждать, что Личность женского гнета находится в социальных соглашениях о браке и родстве (Rubin1975)
Таким образом, приглашенный оратор на другом мероприятии CATW по борьбе с торговлей людьми, молодая женщина, которая ранее работала в секс-индустрии и которая, в связи с этим, назвала себя «выжившей» в торговле людьми, (приписывала, списала это на, объяснила как/через) (определила этот как) этому опыту сочетание «фигуру отсутсвующего отца» и обилие сексуализированных СМИ. (В противовес этому), она сообщила (дала понять), что успешно преодолела её(это) испытание, указав на то (подчеркнув), что теперь она замужем и работает полный рабочий день на «хорошо оплачиваемой, реальной (настоящей, нормальной) работе». В отличие от более раннего (предыдущим этапом) момента в радикально-феминистской сексуальной политике, которая стремилась связать сексуальную эксплуатацию проституции с вопросами насилия, в более общем плане, в том числе внутри дома (см., Например, Morgan1970; Barry1979; MacKinnon1989), в современной кампаниях по борьбе с торговлей людьми именно не-семейные формы гетеросексуальности стали исключительно (-ными) политическими целями.
Эта приверженность (ориентация на, доверие, вверение) дому как безопасному убежищу (поддерживает) то, что феминистский теоретик Индерпал Грюаль назвала «гендером безопасности» в США начала двадцать первого века (2006). Гендер-специфическая (гендерно обусловленная) эмблема изолированного (обособленного) образа жизни средних классов, которую также (выявили) такие теоретики, как Джонатан Саймон, Грюаль идентифицирует (с) фигурой «мамы-(охранницы)» как той, что стремится использовать силу секьюритизованного (государства), чтобы защитить себя и своих детей.Сродни анализу Гриваля, мои этнографические наблюдения (над) феминистскими активистами по борьбе с торговлей людьми раскрывают специфически гендерную совокупность (набор) инвестиций в неолиберальное карцеральное государство, которое тесно связано с собственным социальным (положениям, статусом) активистов как расово- и классово привилегированных женщин.На встречах с активистами по борьбе с торговлей людьми, на которых я присутствовала, взаимосвязь множественных структур (множественных структурных) привилегий с (карательным) уклоном проявлялась (в различном виде) - от профессиональных условий (формата) конференций (в Американской ассоциации адвокатов, в штаб-квартире Ассоциации адвокатов округа Нью-Йорк, в отборных элитных юридических компаниях) до набора межличностных связей, которые активисты выстраивали на своих стратегических собраниях. «Есть ли там женщины-судьи, которые есть для нас?» - спросил один из активистов на собрании юристов. «Разве мы общаемся с женой губернатора?» - спросил другой. Образованный (интеллигентный) средний класс (как ориентация) активизма по борьбе с торговлей людьми, которую я (рассматривала, наблюдала, проследила) в своих исследованиях, также согласуется с исследованиями классовой принадлежности активистов по борьбе с проституцией в других национальных контекстах (см., Например, Ho2005, Jeffrey2002) и в современной транснациональной (международной) феминистской активности в целом (Eisenstein2009; Desai2005).
Как представители классовой формации, которые, по всей видимости, получат крупные материальные и символические выгоды от брака, активисты по борьбе с торговлей людьми активно вложились в поддержание и воспроизведение этого статуса, и они готовы включить (заручиться поддержкой) государственный аппарат в пользу гендерных и сексуальных интересов, которые наиболее (актуальны) для них самих: вариант (версия) «феминистских семейных ценностей», основанный на либеральном понимании формального равенства между женщинами и мужчинами и безопасном (расположении, дислокации, ограничении) сексуальности внутри (в рамках) (парных союзов).(безопасное расположение (ограничение) сексуальности рамками парных браков). Как и в случае с анализом «мамы-охранника» Грюэль, эти женщины используют и продвигают карцеральное государство для секьюритизации сексуальных границ дома.
15 Демографические исследования показали, что, в то время как высокие образовательные достижения (получение высшего образования) и (ограничение) экономической независимости когда-то были сдерживающими факторами в отношении замужества для женщин, высокообразованные белые женщины в настоящее время наиболее вероятная группа, состоящяя в браке (см., Например, Martin2006, Goldstein и Kenney2001).
В ноябре 2006 года на конференции по проблеме насилия в отношении женщин, которая была (со-спонсирована, проведена при поддержке) AAUW и других феминистских организаций, несколько сотен женщин (интеллигенток), преимущественно белых, провели день (посвятили день) за обсуждением необходимости отмены проституции для достижения равенства женщин, в то время как десятки чернокожих и латиноамериканских женщин в (передниках) (перемещались) среди них, (расставляя) столы и стулья и подавая напитки. Основным докладчиком была адвокат феминистской неправительственной организации «Равенство сейчас» (Equality Now), которая вышла (на трибуну, к микрофону) после того, как очень любезно была представленна в качестве «бывшего (прокурора по сексуальным преступлениям) и мать». (Заметно, различимо) беременная, с (выделяющимся) бриллиантовым кольцом на (безымянном) пальце (левой руки), эта хорошо одетая адвокат с (с прекрасной укладкой), напомнила её аудитории о важных (сдерживающих эффектах) уголовного права (закона) и передала ужасы торговли людьми следующим образом:
“Я бы хотела рассказать вам историю Кристины, которая ... была жертвой торговли людьми.Она приехала сюда 19 или 20-летней женщиной по объявлению о том, что как она думала, было работой няней. И когда она прибыла в аэропорт JFK ... ей сообщили, что работа для няни больше не (актуальна) ... Конечно ... она была (вынуждена) работать в борделе. И она описывает этот опыт теми же словами, которые любой из нас использовал бы для его описания. Она описывает секс проституции как отвратительный, как деградацию и как (глубоко травматический) для неё. И то, о чем я хочу поговорить с вами, это (некоторые из) долгосрочных последствий для нее, после того как она избежала (вырвалась) из этого опыта. Она бесплодна. У неё никогда не будет детей. [Из моих полевых заметок, ноябрь 2006 г.]
(Практически) (идентичные) одинаковые повествования были представлены на многочисленных конференциях по борьбе с торговлей людьми, которые я посещала на протяжении всей моей полевой работы, единственное значительное изменение было (связано с) именем жертвы.16 (Хотя) такое изложении (вреда) торговли людьми (многое разъясняет), тем не менее представление «истории Кристины», которая в своём (искажённом) (обощении) предполагает, что она, по крайней мере, частично вымышленная и, в лучшем случае, представляет собой стратегически выстроенный (комбинированный, составной) случай(пример).Хотя элементы этого повествования, несомненно, могут случиться и случались с реальными людьми, в качестверперезентации торговли людьми, описанный сценарий был далёк от наиболее эмпирически распространенных случаев (Feingold2005; Kempadoo2005a; Bales1999). Ещё более любопытно, что согласно материалам дела, составленным из Министерства юстиции Соединенных Штатов, ни один случай торговли людьми, соответствующий этому описанию, никогда не подвергался судебному расмотрению (Министерство юстиции США2011).Одновременная приверженность (верность, принадлежность) адвоката карцеральному государству, капиталистическому сектору услуг и идеологии феминистских семейных ценностей (прекрасно сочетались) абсолютно коррелирует с основополагающей неолиберальной логикой, которая объединяла сферы, в которых социальное неравенство, привнесённое глобализацией, легитимно до тех пор, пока могут быть сохранены сексуальные границы семейной жизни среднего класса.
16 Другие события, на которых были сказаны поразительно похожие истории, включают конференцию CATW «Конец спроса» на заседании Комиссии ООН по положению женщин 2 марта 2007 года, конференцию CATW «Отмена сексуального рабства из Стокгольма в Хантс-Пойнт», состоявшейся в Нью-Йоркской коллегии адвокатов 6 ноября 2008 года и конференции «Торговля людьми с наркотиками и новые аболиционисты», которая состоялась в Бруклинском музее 13 декабря 2008 года.
17 Несмотря на то, что, по некоторым оценкам, торговля людьми для домашнего труда является более распространенной угрозой сектантского секса (см., Например, Feingold2005), первая более совместима с гендерными интересами женщин профессионального класса в семье.
18 Существует множество критических феминистских стипендий, которые демонстрируют противоположное; См., Например, Bernstein (2007b сноски); Агустин (2007); Чапкис (1997); Бреннан (2004).
На обсуждении, посвященном «прекращению спроса» на сексуальную торговлю на заседаниях “Комиссии по статусу женщин”, которые я посетила в Организации Объединенных Наций в марте 2007 года, вновь выявилась связь между сексуальной и карцеральной политикой. На этом заседании, посвященном проблематизации «спроса» мужчин на услуги секс-работников, участники дискуссии воспользовались случаем, чтобы прямо показать случай, как можно эффективно использовать карцерное государство для создания (любовно-связанных) и сексуально эгалитарных нуклиарных семей. Вступительный оратор из Коалиции против торговли женщинами (CATW) прямо (особо) поприветствовала пятерых белых мужчин среднего класса в комнате (зале) как образцов новой модели просвещенной мужественности и призвала членов аудитории «привести своих мужей, сыновей и братьев” на будущие встречи. Модель проституции и торговли людьми, которую (привлекали/ к которой обращались) члены комиссий CATW, не имела никакого отношения к структурным или экономическим факторам, представляя проституция как полностью связанную с действиями плохих мужчин: мужей в семье, которые могли бы обратиться к сексуальным услугам женщин за её пределами, или плохие мужчины вне семьи (закодированные как не-белые и иностранные), которые могли бы побудить женщин и девочек из семей покинуть их.19 Несмотря на то, что CATW считает себя прогрессивной феминистской организацией, её члены не проявляли колебаний (не выказывали никаких сомнений) в своих призывах (в своих симпатиях, обращениях) к (карательному) государственному аппарату. Как (председатель комиссии) неоднократно подчеркивала в ходе её резко осуждающего (представления, доклада) о приобретении секса гетеросексуальными мужчинами, «единственное, что предотвращает (повторение) - это страх перед арестом».
19 Агустин (2007 сноска) описал(а) тревогу, которая распространяется вокруг торговли людьми с точки зрения (вытесненных) опасений по поводу того, что женщины «покидают дом» для (занятий) секса. Здесь я отмечаю озабоченность феминисток в отношении (вне-домашних) сексуальных (увлечений/похождений) мужчин, и в особенности, мужей.
Несмотря на то, что многочисленные исследования показали, что арест клиентов служит прежде всего (для стимулирования проституции в помещении, нежели для её искоренения) (O'Connell Davidson2003; Brock1998, Bernstein2007b), то, что было поставлено на карту для активистов CATW, было более широким символическим эффектом, который могла бы предложить политика криминализации - не просто превращение фигуру «сексуального (хищника)» в гротескную пародию, как утверждал Вакан, - но и (для) делегитимизации (рынков, торговли, спроса, рыночной реализации) женского сексуального труда и коммерциализации сексуальности в более общем плане. Как я утверждала в другом месте (Bernstein2007b), государство, таким образом, может принять феминистское (аргументацию, обоснование) для ареста тех, кто стоит на пути неолиберальных повесток городской перестройки и удаления расово- и классово Других из публичного пространства.
В моей (полевой) работе с феминистскими активистами полезность карцерального государства для секьюритизации семьи среднего класса, а точнее, для одомашнивания гетеросексуальных мужчин, также проявлялась в частых призывах к случаю Швеции в качестве примера просвещенной политики борьбы с торговлей людьми. Криминализация мужчин-покупателей секса (секс-потребителей/ покупателей сексуальных услуг) - (модель политики/стратегическая модель), впервые внедренная в Швеции в 1998 году, на которую часто (ссылаются) упоминаемая (транснациональными) феминистскими активистами как (“шведскую модель”)«шведский план»(здесь именно “план”), чтобы передать её феминистск(ие) происхождение и (импульс/воздействие/побуждение), поскольку (коль скоро) многие считают Швецию самой гендерно-эгалитарной страной в мире. Таким образом, на следующей дискуссии (заседании, комиссии) CATW, которую я посетила, на тему «Отмена сексуального рабства: от Стокгольма до Хантс Пойнт», шведская (стратегия) криминализации клиентов секс-работников была (одобрена/под ней подписывались) ораторами, которые не только восхищались (приветствовали, одобряли, рукоплескали) репутацией Швеции (в области) гендерного равенства, но и которые (прямо ссылались/отсылали к) на (обязательство) шведского государства (всеобщего благоденствия) «(содействовать/способствовать/стимулировать) мужчин находиться дома со своими детьми (в молодом возрасте)». То что осталось незамеченным в транснациональном распространении этой карцеральной стратегии. (заключается в том), что сама Швеция включила её только после того, как её фирменное (отличительное) государство всеобщего благосостояния (которое в первую очередь заработало его феминистскую репутацию) было (оказалось) серьезно ослаблено в 1990-х годах (Bernstein2007b, Hobson1999) .20
В связанном ключе феминистские теоретики неолиберализма, такие как Лиза Дугган (2003) и Кейт Бедфорд (2009), указали на то, как идеология «семейных ценностей» становится особенно востребованной (угрожающей, опасной, переломной), когда теряют значение (ослабевают/приходят в упадок) другие возможности (формы) социальных связей (другие возможности социальных отношений затмеваются). Брак как институция (учреждение) «основывается на приватизации социального (общественного) воспроизводства, наряду с заботой (удовлетворением/охраной/обеспечением) о потребностях людей в (состоять) отношениях (зависимости), через (ПОСРЕДСТВОМ) личной ответственности, реализуемой (осуществляемой) в семье и в гражданском обществе, - таким образом перенося расходы с государственных (учреждений) на отдельных лиц и (домашних хозяйств)» (Duggan2003: p 14). В то время как Вакан распознаёт (идентифицирует/констатирует/обнаруживает), но не объясняет (этот) сдвиг (переход) к «маскулинному» каратальному (уголовному) государству (состоянию/положению/режиму) или (осемейненной) сексуальной политике, которая ему (аккомпанирует), Дугган и Бедфорд демонстрируют, что рост политики «семейных ценностей» необходим для того, чтобы заполнить пробелы (заботливости), которые (уничтоженное/ослабевшее/исчерпавшее себя) государство всеобщего благосостояния оставило (опустевшими/незаполненными) вакантными. Они демонстрируют, что неолиберальное государство может быть использовано для представлений (понятий) об «одомашненных мужчин(ах)», которые действуют одновременно на двух разных уровнях: мужчинам, особенно бедным и мужчинам рабочего класса, приходится (предлагается) делать больше работы по (уходу за домом) и брать на себя бремя социального воспроизводства, которое возникает, когда сами женщины (переходят в сферу) оплачиваемой работы. В то же время мужчинам (образованного) среднего класса (предлагается) ограничить их (коммерческое потребление) тем (способом), что согласуется (соответствует/отвечает/совместимо) с гетеросексуальной (семейственностью) и (любовными отношениями).
Неолиберальная (цепочка): преступность, секс и права
Вышеприведенные примеры служат для иллюстрации того, как рост карцеральной феминистской (оптики/рамки/модели) связан с крахом государства социального благосостояния более чем одним (образом/путём) - и как новой социальной стратегией регулирования (расово- и классово других), и как часть неолиберальной гендерной стратегии, которая (секьюритизирует) семью и наделяет брак моральным превосходством (придаёт моральный приоритет браку). (Ввиду этого) становится ясно, что по мере того, как неолиберальная экономическая политика (экономический курс) расширяет свою сферу охвата по всему миру, она будет способствовать распространению новой (уголовно-ориентированной) социальной повестки дня (как (это) (прекрасно) продемонстрировано Вакканом), в тандеме с новой политической парадигмой гендера и сексуальности, которая (основана) на (феминистских) семейных ценностях (связанных любовными отношениями, сексуально эгалитарных пар). Эта новая парадигма была распространена с помощью таких (разрозненных/разноплановых/разнообразных) средств, как усиление законов и контроль над (сексуальными преступниками) (включая предложения (по) новому общеевропейскому реестру сексуальных (правонарушителей)), включение мужчин в частную сферу труда по заботе(занимающуюся заботой) через официальную стратегию развития (политику развития) Всемирного банка и растущие международные кампании против «трафика женщин» 21. Действительно (и действительно/в действительности/на самом деле), одной из причин того, что кампании по борьбе с торговлей людьми стали такой (активизирующей/живой/горячей/оживляющей/мобилизирующей) проблемой для феминисток, евангелистов и других активистов, является то, что те (взаимосвязанные) сексуальные, (карцеральные) и экономические (ориентиры/приверженности/взгляды), которые они в себе заключают (включают), могут быть использованы для нынешнего гегемонистского интернационалистского дискурса (“прав человека для женщин”). Как (заметила) политический теоретик Кристин Бумиллер (2008), «конвенции по правам человека пытаются улучшить условия для женщин, оказывая давление на государства, в целях (содействия/продвижения) серьезному и эффективному применению уголовных законов против (межличностного насилия)» (стр. 136). Поскольку («права женщин») понимаются как относящиеся исключительно к вопросам сексуального насилия и (физической неприкосновенности) (но не к гендерным измерениям (аспектам) более широких социальных, экономических и культурных вопросов), модель прав человека в её глобальном проявлении стала высокоэффективным средством распространения феминистской карцеральной политики в глобальном масштабе (см. Также Grewal2006; Miller2004).
20 Компоненты (составляющие) (шведской модели криминализации) были приняты в странах, (начиная) от Норвегии и Исландии до Южной Кореи, Филиппин и Чили. Хотя шведский закон специально предусматривает уголовную ответственность (криминализовал) только (для) клиентов проституток (но не самих секс-работников (работников секс-бизнеса)), транснациональные активисты-феминистки и национальные государства, утвердившие (требующие) что шведская (оболочки/образца?), использовали его для расширения сферы криминализации, (чтобы включить) и секс-работников (работников секс-бизнеса) и их клиентов (Bernstein2007b сноска).
В контексте кампаний по борьбе с глобальным «трафиком в отношении женщин» эта эффективность проявилась (:) (в ранжировании) и экономическом санкционировании Соединенными Штатами стран, которые не соблюдают (достаточных) (карательные законы/наказательных мер) по борьбе с проституцией, в транснациональном активистском (давлении/натиске/активном проталкивании/стремлении/атаке) криминализовать спрос (мужчин клиентов) на сексуальные услуги, в ужесточение международных границ в качестве средства «защиты» потенциальных жертв торговли людьми и во внедрении (осуществлении/ реализации) новых (ограничений на возможности) передвижения женщин мигранток (Chuang2010; Kempadoo2005b, Ticktin2008, Chapkis2005). Феминистские активистки движения против торговли людьми активно лоббировали все эти меры в дополнение к решительной поддержке («анти-проституционного обета/присяги») правительства США, (которая подразумевает), что НКО, которые (открыто не занимают осуждающей позиции) явно не осуждают проституцию, потеряют возможность (американского) финансирования США (Chuang2010; Saunders2005, NSWP2006). Феминистки также выражали готовность поддержки (предложили свою поддержку) (самоуправным) рейдам на борделей, которые евангельские христианские группы, такие как Международная миссия правосудия, провели в таких странах, как Индия и Камбоджа, в сотрудничестве с местной полицией 22. Хотя Вакан, Гарланд и Саймон (не учитывают) политический (эффект) дискурса в области прав человека (для) распространения (национально-укоренённых) (карецеральных) повесток, которые они описывают; как (отметили) Бумиллер (2008), Галлея (2008), Грюаль (2006) и другие критически настроенные феминистские ученые, это стало незаменимым инструментом для распространения все более (мэйнстримной) парадигмы (феминизма-как-борьбы-с-преступностью) на международном уровне.
21 О распространении суровых уголовных законов против сексуальных преступников в Европе см. «Сексуальные законы: несправедливые и неэффективные» (2009). О гетеронормативных основах политики развития Всемирного банка см. Bedford (2009).
22 Международная миссия по вопросам правосудия является крупнейшей евангельской христианской организацией по борьбе с торговлей людьми в Соединенных Штатах Америки, в которой более восьмидесяти штатных сотрудников, занятых полный рабочий день, и (действующая) в 14 странах. Дополнительное обсуждение Международной миссии правосудия представлено в Бернштейне (2007a); Бернштейн (2010); И Thrupkaew (2009).
С точки зрения адвокатов, занимающихся борьбой с торговлей людьми в США, (переход/смещение) к (сфере/полю) международных прав человека также имеет решающее значение для (переноса/перемещению) предшествующей (конфигурации/набора/) междоусобных политических дебатов среди феминисток о смысле проституции и порнографии (которая разделила феминисток США В 1980-х и начале 1990-х годов, и в которых либерационистские (группировки) (являлись триумфаторами)) на (гуманитарную) территорию, в которой (скорее преобладали) (сторонники) анти-проституции.23 Как объяснил(а) мне одн(а) из членов-основателей известной феминистской неправительственной организации по борьбе с торговлей людьми во время интервью, (оформление в виде/выявление) вреда проституции и торговли людьми как (в виде) политически нейтральных вопросы (гуманитарной озабоченности) в отношении женщин третьего мира, а не как проблем, которые прямо сказывающихся (отражающихся)/(непосредственно влияющих) на жизнях (образе жизни) западных феминисток, сыграли решающую роль в (успешной) борьбе с коммерческой сексуальностью:
(существовала) Ранняя волна сознания об эксплуатации привела к тому, что как порнография, так и проституция почти вместе стали своего рода коммерческой сексуальной эксплуатацией женщин. И они были (забиты) (представителями/типами) ACLU ... которые были теми же людьми, которые также были против преследования изнасилований, поскольку это было дискриминационное преследование (людей с цветом) ... Это (было даже не просто приоритетными задачами). Это было просто базовое понимание прав человека. После этого [мы] ушли в подполье ... и затем торговля людьми вернула эти проблемы. (Из моих примечаний, 3 декабря 2008 г.)
Другой активист по правам человека, с которым я беседовала (далее), отметила, что, к моменту проведения “Всемирной конференции по положению женщин в Пекине” в 1995 году, рамки торговли и проституции бесповоротно изменились: «В Пекине торговля людьми как проблема труда была впервые (преобразована) в проблему сексуального насилия и рабства". (По словам/согласно) этих активистов, феминистки, участвовавшие в более ранних волнах внутренней борьбы за (государственное) сокращение проституции и порнографии, изначально сдерживались другими либеральными (сторонниками) (включая (разноплановые)расходящиеся феминистские фракции и ACLU), которые выступали против потенциально дискриминационных последствий системы уголовного правосудия. Но, (реорганизовыв) свои проблемы с точки зрения «трафика женщин» (в международном масштабе, на международном уровне) и в качестве нарушения международных обязательств в отношении (прав человека женщин), они могли вести те же сексуальные сражения (беспрепятственно).
Последний (поворот) в транснациональной феминистской кампании против торговли людьми (произошел/случился/реализовался/совпал с /состоялся) с привлечением внимания к так называемым («внутренним») формам секс-трафика (сексуальной торговли). В 2005 году (продление) Закона о защите жертв торговли людьми (TVPRA) (установило) преступление («внутреннего трафика») на моральном и юридическом уровне (соответствующем) предыдущей (межгосударственной) (интерпретацией) (преступления) (Государственный департамент Соединенных Штатов Америки 2005).В целях смещения приоритетов (правоприменения/правоохранения/реализации закона) на уличную проституцию в (городских районах) ТВПРА учредило федеральные гранты в размере 5 000 000 долл. США местным правоохранительным органам для (расследования и судебного преследования) сексуального трафика внутри Соединенных Штатах.24 Некоторые комментаторы (предположили), что переход от международного к внутреннему фокусу в политике США по борьбе с торговлей людьми произошёл из-за того, что правительство США (постоянно проваливалось в выявлении (определении, установлении личности) подавляющего числа жертв (трансграничных действий), о которых ранее заявляло (см., Например, Brennan2008). 25
23 О дебатах феминистской порнографии 1980-х и 1990-х годов см. Vance (1993, 1997) и Duggan and Hunter (1995).
24 “Закон о защите жертв торговли людьми” от 2000 года определяет «сексуальную торговлю» очень широко как «вовлечение, (содержание/укрывательство), транспортировка, предоставление или получение лица в целях коммерческого сексуального акта». (Государственный департамент Соединенных Штатов 2000 сноска)
25 Начиная со вступления в силу “Закона о защите жертв торговли людьми” от 2000 года правительство понизило свои оценки жертв (трансграничной) торговли США - от 50 000 до 14 500-17 000 человек в год (Управление по вопросам управления США 2006 сноска). В случаях «внутренней торговли людьми» (условие принуждения) отменяется, если речь идёт о женщинах, которые являются несовершеннолетними.
По данным Министерства юстиции США, в результате расследований 2515 случаев торговли людьми, проведённых в период с 2008 по 2010 год, из 389 подтвержденных случаев торговли людьми - 85% были случаями сексуальной торговли, из которых 83% были гражданами США, а 62% (подтверждённых/утверждённых????) подозреваемых в торговле людьми были афроамериканцами (в то время как 25% всех подозреваемых были (испаноговорящими мирантами из Южной Америки Hispanic/Latino) (Департамент юстиции США 2011). Расовое (воздействие/удар/ударное воздействие) (законов по борьбе с торговлей людьми) также усиливается (увеличивается) за счёт того (из-за того), что юношам, осужденным за сутенерство, теперь могут назначаться (99-летние тюремные сроки) как «(внутренним секс-торговцам людьми)» (по сравнению с тюремными сроками в несколько месяцев, которые были (обычными/типичны) ранее), (в то время как) сами секс работники мигранты всё чаще арестовываются и депортируются (в целях, во имя) их (же) «защиты» (Chapkis2005, Bernstein2007b, City Justice Center2009). Таким образом, как (внутри страны), так и (на общемировом уровне/на глобальном уровне/во всем мире), (меры/политика) США по борьбе с торговлей людьми способствовала беспрецедентным полицейским преследованиям (не-белых poc) людей, (вовлечённых) в (уличную) (сексуальную экономику) (включая (в равной степени) сутенеров, клиентов и секс-работников), и (они/она - меры/политика) способствовали резкому (обратному) развороту (той) тенденции (движения) к повышению легитимности сексуального труда, которая преобладала до конца 1990-х годов (см. Также День2010). (Таким образом/в таком случае), современные кампании по борьбе с торговлей людьми могут быть рассмотрены в качестве эффективного, феминистского воплощения (реализации) (совмещённых/скомбинированных) карцерального и сексуального проектов неолиберализма, (положивших начало/ознаменовавших) повестке (дня) семейных ценностей и борьбы с преступностью, одновременно утверждая новое понимание (гендерной справедливости) и «прав человека женщин».
Если (политика постматериализма) (склоняется) к добру и злу, то преступление - естественная метафора зла.
- Теодор Капоу и Джонатан Саймон, «Преступление и правосудие» (1999, цитируется (по) «Gottschalk», 11)
Эта статья стремилась синтезировать и (продвинуть) аргументы (последних/недавних) социальных теоретиков о (возникновении/появлении) и карцерального (государства/режима/положения) и его (связи с/отношения к) более общими (схемам) культурной и политической трансформации.Опираясь на (различные/разнообразные) (описания) взаимосвязи между неолиберализмом и поворотом к (карательным (режимам) правосудия) в современной социальной политике, я выделила (имплицитные/неявные/скрытые/внутренние) гендерные (измерения/аспекты) этого сдвига, (а также/так же как и) его (принципиально отличительное) (расовую и классовую) (степень воздействия), (соединив/объединив) теории карцеральности и наказания с (заключениями), взятыми из моих собственных эмпирических исследований, посвященных кампаниям против торговли людьми. Я попыталась показать, (как/каким образом) понимание (последних/недавних) трансформаций внутри феминизма и в политике пола и пола, в более общем плане, (оказывается решающим/оказывает решающее значение) для (широкомасштабных) (анализов) неолиберального карцерального (государства), которые сформулировали такие теоретики, как Гарленд, Вакан и Саймон. (С помощью/через/через посредство) последовательных (кодировок) таких вопросов, как изнасилование, сексуальные домогательства, порнография, сексуальное насилие, проституция и торговля людьми в федеральное (а теперь и) международное (уголовное право), (мейнстримные) феминистки (оказали/предоставили/обеспечили) решающую идеологическую поддержку для (проводимых) современных карцеральных (преобразований/внедрений) (Halley2006, стр. 21). Совсем недавно, (растущий/разрастающийся) дискурс («прав женщин») (послужил), (отвлечению) внимания феминисток от внутренних сфер дома и нации до расширяющейся международной сцены, (утверждая) карцеральные версии феминизма в глобальном масштабе.
(Крайне) важно (нужно/необходимо) понять (осознать) (основополагающую) гендерную и сексуальную динамику, которые (инспирировали/побудили) этот сдвиг в феминистском (акцентировании) и стратегии. Предположения, такие как Гарланда, Симона и Ваквант, о том, что (поздне-модерновые) (условия) «гендерного (размытия)» привели к (реакционному/к реакции) включению карцеральной политики со стороны (некогда) либерального среднего класса, не учитывают гендерные интересы, которые лежат в основе феминистской (пропаганды) в пользу (от имени) неолиберального карцерального государства (состояния). (Принимая во внимание/в то время как), что Гарланд (правильно) утверждает, что поздн(и)е-капиталистические социальные преобразования дестабилизировали некоторые аспекты жизни среднего класса и (раздули/разожгли/подстегнули/спровоцировали) (пунитивность/наказательность) среднего класса, он ошибочно (определяет/идентифецирует/опознаёт/фиксирует) не только (реальность/сущность) (преступной угрозы), но и гендерную и сексуальную нестабильность, (которые являются источником (имеется в виду, что он их ошибочно выделяет в качестве такого ресурса)) этой тенденции. Хотя Вакан (проницательно) демонстрирует взаимосвязь между (затмением) государства всеобщего благосостояния и возникновением (карательного) (государства) (а также ключевую символическую роль (сексуального преступника) при (внедрении этих преобразований), он не учитывает (собственные инвестиции феминисток) в (содействии) этому сдвиг. Мои собственные этнографические исследования в сочетании с другими феминистскими (критиками) сексуальности и неолиберализма помогают прояснить эту (приверженность), демонстрируя, как пересекающиеся расовое, классовое и гендерное (положение) (показательного) контингента западных феминисток создали глубокие политические (инвестиции) в современное (государство/положение) безопасности и в (форму семьи среднего класса).
В современных кампаниях по борьбе с торговлей людьми (отнюдь не) «изменение гендерных ролей» в абстрактные, а скорее (пере-конфигурированные) нормы мужской сексуальности воспринимаются как самая большая угроза (для) феминистских и евангельско-христианских активистов среднего класса, для которых как уголовное правосудие, так и семейные ценности воспринимаются (в качестве) средства (правовой защиты). Мои исследования современного движения против торговли людьми помогают точно осветить, как и почему феминистки переориентировали свои политические (цели/задачи) в сторону карцеральных (целей), устанавливая идеологические (переходы/преобразования/изменения) (с точки зрения/в масштабе) новых политико-экономических горизонтов, с которыми сталкиваются феминистки. Наконец, Саймон (эффективно) (выявляет) способы, с помощью которых современное государство безопасности служит не только для (контроля/надзора над) бедных, но и для создания (понимания/представлений среднего класса) секьюритизированной «свободы» средним классом, (указывая/указав) на важную роль феминизма в продвижении этого проекта. Современные феминистские (приверженности/ориентации) как (в отношении) «семейных ценностей», так и (в отношении) (повестки) закона и порядка облегчаются неолиберальным государственным аппаратом, в котором жизни бедных, также как и жизни среднего класса, всё чаще регулируются (преступностью), и в которой приватизированная семья определяется как оптимальное учреждение (для) социальной поддержки. (В таких условиях/при таких обстоятельствах), стимул для поиска не-экономических средств для (выравнивания) динамики сексуальной власти в семье, - как управление через преступность - становится убедительным для многих феминистских (и евангельских христиан) сторонников социальной справедливости. Версии феминизма, которые выжили и (процветают/преуспевают), это, скорее, не следующие стратегиям материального перераспределения, а те, что задействуют взаимоукрепляющие (взаимоусливающие) сексуальные и карцеральные стратегии, которые, (вероятнее всего), поддерживаются (реконфигурированным) неолиберальном государством.26
26 В случае кампаний по борьбе с торговлей людьми, такие материально-ориентированные стратегии, вероятнее всего включ проблемы, связанные с нынешней международной задолженностью и кредитными политиками, глобальными товарными рынками и политикой экономического развития, которые, в первую очередь, побуждают женщин (заниматься) рискованной миграцией и эксплуатирующий сексуальный труд.
В целом, эта статья показала, как внимание к карцеральной (приверженности) социальных агентов решающее значение для понимания политики, которая (объединила) «левых» с «правым», а феминисток с евангелистами по сексуальным вопросам - и наоборот. Я использовала торговлю людьми в качестве (исследование ситуации(случая)/кейс-стади), чтобы (высветить), как неолиберальные сексуальная политика и карцеральная политика работают вместе, подчеркивая перекрестные (идеологически-пересекающиеся перпендикулярные), которые возникли (имеют место) как в отношении секса, так и в отношении преступности. Как такие теоретики, как Гарленд, Вакан и Саймон, убедительно (аргументировали/обосновали), в настоящий исторический момент секс часто является средством, которое объединяет вместе «левых» и «правых» вокруг повестки (уголовного правосудия). Мой собственный анализ современных кампаний по борьбе с торговлей людьми продемонстрировал, что также верно и обратное: уголовное правосудие часто является наиболее эффективным средством связать феминисток и евангелистов вместе вокруг исторически и социально (специфическими/определёнными) идеалами секса, пола и семьи. Чтобы полностью (разобраться в вопросе) роста карцерального состояния и его связи с (поздне-капиталистическими) социальными преобразованиями, нам нужна феминистская аналитика неолиберализма, которая (осознает, как) взаимно усиливающие сексуальные и карцеральные стратегии стали распространяться вместе.
Я бы хотела поблагодарить Рауэна Коннелла и двух анонимных рецензентов за их (ценные/полезные) комментарии к (предшествующему) наброску этой статьи. Я также благодарен за их отзывы Кервину Кай, Ники Бейселю, Лорен Берлант, Линде Церилли и членам весеннего семинара-практикума в Университете Чикагского центра гендерных исследований.
Agustín, L. M. (2007). Sex at the margins: migration, labour markets and the rescue industry. London: Zed Books.
Ahmad, N. (2005). Trafficked persons or economic migrants? In K. Kempadoo (Ed.),
Trafficking and prostitution reconsidered (pp. 211–229). Boulder: Paradigm.
Anderberg, K. (2004). No more porn nights. In C. Sark & R. Whisnant (Eds.), Not for sale: Feminists resisting prostitution and pornography (pp. 275–277). North Melbourne: Spiniflex.
Bales, K. (1999). Disposable people: New slavery in the global economy. California: University of California Press.
Barry, K. (1979). Female sexual slavery. New York: New York University Press.
Barry, K. (1995). The prostitution of sexuality: The global exploitation of women. New York: New York University Press.
Bedford, K. (2009). Developing partnerships: Gender, sexuality, and the reformed World Bank. Minnesota: University of Minnesota Press.
Bernstein, E. (2007a). The sexual politics of new abolitionism. Differences: A Journal of Feminist Cultural Studies, 18 (3), 128–151.
Bernstein, E. (2007b). Temporarily yours: Intimacy, authenticity, and the commerce of sex. Chicago: University of Chicago Press.
Bernstein, E. (2010).“Militarized humanitarianism meets carceral feminism: the politics of sex, rights, and freedom in contemporary anti-trafficking campaigns” Signs: Journal of Women in Culture and Society, Special Issue on Feminists Theorize International Political Economy, Guest-edited by Kate Bedford and Shirin Rai, 36, 1.
Bohrman, R., & Murakawa, N. (2005). Remaking big government: Immigration and crime control in the United States. In J. Sudbury (Ed.), Global lockdown: Race, gender and the prison-industrial complex (pp. 109–126). London: Routledge.
Brennan, D. (2004).What’s love got to do with it?: Transnational desires and sex tourism in the Dominican Republic. Durham: Duke University Press.
Brennan, D. (2008).“Competing claims of victimhood? Foreign and domestic victims of trafficking in the United States”, sexuality research & social policy.Special Edition: Sexual Commerce and the Global Flows of Bodies, Desires and Social Policies, 5 (4), 45
Brock, D. (1998). Making work, making trouble: Prostitution as a social problem. Toronto: University of Toronto Press.
Brown, W. (1995). States of injury: Power and freedom in late modernity. Princeton: Princeton University Press.
Bumiller, K. (2008). In an abusive state: How Neoliberalism appropriated the feminist movement against sexual violence. Durham: Duke University Press.
Bunch, C. (1972).“Lesbians in Revolt.” In M. Blasius and S. Phelan (Eds.), We are everywhere: a historical sourcebook of gay and lesbian politics (pp. 420–424). New York: Routledge.
Buss, D., & Herman, D. (2003). Globalizing family values: The christian right in international politics.
Minneapolis: University of Minnesota Press.
Campbell, J. L. (2011). Neoliberalism’s penal and debtor states. Theoretical Criminology, 14
Chapkis, W. (1997). Live sex acts: Women performing erotic labor. New York: Routledge.
Chapkis, W. (2005). “Soft glove, punishing fist: The trafficking victims protection act of 2000.” In
Elizabeth Bernstein and Laurie Schaffner, eds., Regulating Sex: The Politics of Intimacy and Identity.New York: Routledge, pp. 51-67.
Cheng, S. (2010). On the move for love. Migrant entertainers and the U.S. Military in South Korea. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.
Chuang, J. A. (2010). “Rescuing Trafficking from Ideological Capture: Anti-Prostitution Reform
and Anti-Trafficking Law and Policy.” University of Pennsylvania Law Review,158, 1655–1728.
Clarke, D. A. (2004). Prostitution for everyone: Feminism, globalisation, and the sex’ industry. In C. Stark & R. Whisnant (Eds.), Not for Sale: Feminists Resisting Prostitution and Pornography
(pp. 149–206). North Melbourne: Spiniflex.
Coker, D. (2001). Crime law and feminist law reform in domestic violence law. Buffalo Criminal Law Review, 4 (2), 801–860.
Davis, A. Y. (2003). Are prisons obsolete? New York: Seven Stories.
Davis, A. Y., & Rodriguez, A. (2000). The challenge of prison abolition: a conversation.
Social Justice, 27 (3), 212.
Davis, A. Y., & Shaylor, C. (2001). Race, gender, and the prison industrial complex California and beyond. Meridians: Feminism, Race, Transnationalism, 2 (1), 1–25.
Day, S. (2010). The re-emergence of ‘trafficking’: sex work between slavery and freedom. Journal of the Royal Anthropological Institute, 16, 816–834.
Desai, M. (2005). Transnationalism: the face of feminist politics post-Beijing. International Social Science Journal, 57 (2), 319–330.
Doezema, J. (2001). Ouch! Western feminists ’‘wounded attachment ’to the third world prostitute’. Feminist Review, 67,16–38.
Doezema, J. (2010). Sex slaves and discourse masters: The construction of trafficking. London: Zed Books.
Duggan, L. (2003). The twilight of equality? Neoliberalism, cultural politics and the attack on democracy. Boston: Beacon.
Duggan, L., & Hunter, N. D. (1995). Sex wars: Sexual dissent and political culture. London: Routledge.
Echols, A. (1989).Daring to be bad: Radical feminism in America, 1967–1975. Minneapolis: University of Minnesota Press.
Eisenstein, H. (2009). Feminism seduced: How global elites use women’s labor and ideas to exploit the world. Boulder: Paradigm.
Feeley, M., & Simon, J. (1992). The new penology: notes on the emerging strategy of corrections and its implications. Criminology, 30 (4), 449 – 474.
Feingold, D. (2005). Think again: human trafficking. Foreign Policy, 150, 26–30.
Foerster, A. (2009). Contested bodies: sex trafficking NGO’s and transnational politics. International Journal of Feminist Politics, 11 (2), 151–173.
Foucault, M. (1979). Discipline and punish: The birth of the prison. New York: Vintage Books.
Frank, T. (2005). What’s the matter with Kansas? How conservatives won the heart of America. New York: Holt Paperbacks.
Garland, D. (2001a).The culture of control: Crimes and social order in contemporary society. Chicago: The University of Chicago Press.
Garland, D. (Ed.). (2001b).Mass imprisonment: Social causes and consequences. London: Sage.
Goldstein, J. R., & Kenney, C. T. (2001). Marriage delayed or marriage forgone: new cohort forecasts of first marriage for U.S. women. American Sociological Review, 66 (4), 506–519.
Gordon, L. (1982). Why nineteenth-century feminists did not support birth control and twentieth-century feminists do: Feminism, reproduction and the family. In B. Thorne & M. Yalom (Eds.), Rethinking the family: Some feminist questions. New York: Longman.
Gottschalk, M. (2006). The prison and the gallows: The politics of mass incarceration in America. Cambridge: Cambridge University Press.
Gottschalk, M. (2009). The long reach of the carceral state: the politics of crime, mass imprisonment, and penal reform in the United States and abroad. Law and Social Inquiry, 34 (2), 439–472.
Grewal,I.(2005). Transnational America: Feminisms, Diasporas, Neoliberalisms. Durham: Duke
Grewal, I. (2006). Security moms’ in the early twenty-first century United States: the gender of security in neoliberalism. Women’s Studies Quarterly, 34 (1/2), 25–39.
Gruber, A. (2007). The feminist war on crime. Iowa Law Review, 92, 741–775.
Halley, J. (2006). Split decisions: How and why to take a break from feminism. Princeton: Princeton University Press.
Halley, J. (2008a). Rape in Berlin: reconsidering the criminalization of rape in the international law of armed conflict. Melbourne Journal of International Law, 9 (1), 78–124.
Halley, J. (2008b). Rape at Rome. Feminist interventions in the criminalization of sex-related violence in positive international criminal law. Michigan Journal of International Law, 30 (1), 1–123.
Haney, L. (2004). Introduction: gender, welfare, and states of punishment. Social Politics, 11 (3), 333–362.
Haney, L. (2010). Offending women: Power, punishment and the regulation of desire. California: University of California Press.
Hertzke, A. (2004). Freeing God’s children: The unlikely alliance for global human rights. Rowman and Littlefield: Lanham.
Ho, J. (2005). From anti-trafficking to social discipline: Or, the changing role of “women’s NGOs”
in Taiwan. In K. Kempadoo (Ed.), Trafficking and prostitution reconsidered (pp. 83–105). Boulder: Paradigm.
Hobson, B. (1999). Women’s collective agency, power resources and the framing of citizenship rights. In M. Hanagan & C. Tilly (Eds.), Extending citizenship, reconfiguring states (pp. 149–178). Lanham: Rowman and Littlefield.
Jacobson, M. (2005). Downsizing prisons: How to reduce crime and end mass incarceration. New York: New York University.
Jagori (2005).“Migration, trafficking, and sites of work.” In K. Kempadoo (Ed.), Trafficking and prostitution reconsidered (pp. 159–175). Boulder: Paradigm Publishers.
Jeffrey, L. A. (2002). Sex and borders: Gender, national identity, and prostitution policy in Thailand. Honolulu: University of Hawaii Press.
Kempadoo, K. (Ed.). (2005a). Trafficking and prostitution reconsidered: New perspectives on migration, sex work, and human rights. Colorado: Paradigm.
Kempadoo, K. (2005b). Victims and agents of crime: The new crusade against trafficking. In J. Sudbury (Ed.), Global lockdown: Race, gender and the prison-industrial complex (pp. 35–55). London: Routledge.
Kulick, D. (2003). Sex in the New Europe: the criminalization of clients and the Swedish fear of
Penetration. Anthropological Theory, 3 (2), 199–218.
Lancaster, R. (2011). Sex panic and the punitive state. Berkeley: University of California Press.
Landesman, P. (2004).“The girls next door.” NY Times Magazine, 25 Jan, http://www.nytimes.com/2004/01/25/magazine/the-girls-next-door.html?pagewanted01.
Luker, K. (1985). Abortion and the politics of motherhood. California: University of California Press.
MacKinnon, C. A. (1989). Toward a feminist theory of the state. Boston: Harvard University Press.
Madriz,E.(1997). Nothing bad happens to good girls: Fear of crime in women’s lives. Berkeley: University of California Press.
Manza, J., & Uggen, C. (2006). Locked out: Felon disenfranchisement and American democracy. New York: Oxford University Press.
Martin, S. P. (2006). Trends in marital dissolution by women’s education in the United States. Demographic Research, 15/20, 537–560.
May, M. (2006). “Sex trafficking: San Francisco is a major center for international crime networks that smuggle and enslave.” San Francisco Examiner, Oct. 6, http://articles.sfgate.com/2006-10-06/news/17316911_1_trafficking-victims-human-trafficking-new-owners.
Mayer, M. (2011). “Punishing the poor—a debate.” Theoretical Criminology, 14 (1), 93–103.
Miller, A. (2004). Sexuality, violence against women, and human rights: women make demands and ladies get protection. Health and Human Rights, 7 (2), 16–48.
Montgomery, H. (2001).Modern Babylon: Prostituting children in Thailand. United Kingdom: Berghahn Books.
Morgan, R. (Ed.). (1970). Sisterhood is powerful: An anthology of writings from the women's liberation movement. United Kingdom: Vintage Books.
Morgan, R. (1973). Lesbianism and Feminism: Synonyms or Contradictions. In M. Blasius and S. Phelan (Eds.), We are everywhere: A historical sourcebook of gay and lesbian politics
(pp. 424–435). New York: Routledge.
Network of Sex Work Projects (NSWP). (2006). “Taking the pledge (Video).” http://sexworkerspresent.blip.tv/file/181155/.
O’Connell Davidson, J. (2003). Sleeping with the enemy’? Some problems with feminist abolitionist calls to penalise those who buy commercial sex.
Social Policy and Society, 2 (1), 1–9.
Petersilia, J. (Ed.). (1998). Community corrections: Probation, parole, and intermediate sanctions. New York: Oxford University Press.
Peterson, R. D., Krivo, L. J., & Hagan, J. (2006). The many colors of crime. New York: New York
Pheterson, G. (2008). “Tracing a radical feminist vision from the 1970’s to the present: Left-Right, North South.” Talk presented at Graduate Gender Program (GGeP) of the University of Utrecht, the Netherlands.
Powell, M., & Confessore, N. (2008). “4 Arrests, Then 6 Days to a Resignation.” New York Times, 13 Mar., http://www.nytimes.com/2008/03/13/nyregion/13recon.html.
Razack, S. (1995). Domestic violence as gender persecution: policing the borders of nation, race, and gender. Canadian Journal of Women and the Law, 8 (1), 45–88.
Rubin, G. (1975). The traffic in women: Notes on the ‘political economy’ of sex. In R. Reiter (Ed.), Toward an anthropology of women. New York: Monthly Review Press.
Saletan, W. (2003). Bearing right: How conservatives won the abortion war. Berkeley: University of California Press.
Saunders, P. (2005). Traffic violations: determining the meaning of violence in sexual trafficking versus sex work.Journal of Interpersonal Violence, 20 (3), 343–360.
Schaffner, L. (2005). Girls in trouble with the law. New Brunswick: Rutgers University Press. “Sex laws: Unjust and Ineffective.” (2009). The Economist, 6 Aug., www.economist.com/node /14164614.
Simon, J. (2007). Governing through crime: How the war on crime transformed American democracy and created a culture of fear. New York: Oxford University Press.
Soderlund, G. (2005). Running from the rescuers: new U.S. crusades against sex trafficking and the rhetoric of abolition. NWSA Journal, 17 (3), 64–87.
Spivak, G. (1988). Can the subaltern speak? In C. Nelson & L. Grossberg (Eds.),
Marxism and the interpretation of culture (pp. 271–313). Urbana: University of Illinois Press.
Stein, A. (2002). The stranger next door: The story of a small community’s battle over sex, faith, and civil rights. Boston, Massachusetts: Beacon.
Sudbury, J. (Ed.). (2005). Global lockdown: Race, gender and the prison-industrial complex. London: Routledge.
Sun, C. (2007). “The fallacies of phantasies.” In D. E. Guinn (Ed.), Pornography: driving the demand in international sex trafficking (pp. 233–251). Captive Daughters Media.
Thrupkaew, N. (2009). “Beyond Rescue.” The Nation. 26 Oct. http://www.thenation.com/doc/20091026/thrupkaew.
Ticktin, M. (2008). Sexual violence as the language of border control: where French feminist and anti-immigrant rhetoric meet. Signs: Journal of Women in Culture and Society, 33 (4), 863–889.
Tonry, M. (1995). Malign neglect: Race, crime, and punishment in America. New York: Oxford University Press.
United Nations Office on Drugs and Crime. (2000). “Protocol to Prevent, Suppress and Punish Trafficking in Persons, Especially Women and Children, Supplementing the United Nations Convention Against Transnational Organized Crime.” http://www.uncjin.org/Documents/Conventions/dcatoc/final_documents_2/convention_%20traff_eng.pdf.
United States Department of Justice. (2011). “Characteristics of Suspected Human Trafficking Incidents, 2008–2010.” http://bjs.ojp.usdoj.gov/content/pub/pdf/cshti0810.pdf.
United States Department of State. (2000). “Victims of Trafficking and Violence Protection Act of 2000 (Public Law 106–386).” http://www.state.gov/documents/organization/10492.pdf.
United States Department of State. (2005). “Trafficking Victims Protection Reauthorization Act of
2005 (H.R. 972).” http://www.state.gov/g/tip/laws/61106.htm.
United States Government Accountability Office (GAO) Report. (2006). “Human Trafficking: Better Data, Strategy, and Reporting Needed to Enhance U.S. Antitrafficking Efforts Abroad”
(GAO-06-825). http://www.gao.gov/new.items/d071034.pdf
Urban Justice Center (2009). The Use of Raids to Fight Trafficking in Persons.
http://sexworkersproject.org/downloads/swp-2009-raids-and-trafficking-report.pdf.
Vance, C. (Ed.). (1993). Pleasure and danger: Exploring female sexuality. London: Routledge & Kegan Paul Books.
Vance, C. (1997). Negotiating sex and gender in the attorney general’s commission on pornography. In R. N. Lancaster & M. di Leonardo (Eds.), The gender/sexuality reader: Culture, history, political economy (pp. 434–440). New York: Routledge.
Vance, C. (2010). Thinking trafficking, thinking sex. GLQ: A Journal of Lesbian and Gay Studies, 17 (1), 135–143.
Wacquant, L. (2009a). Prisons of poverty. Minnesota: University of Minnesota Press.
Wacquant, L. (2009b).Punishing the poor: The neoliberal government of social insecurity. Durham: Duke University Press.
Walkowitz, J. (1982). Prostitution in Victorian society. United Kingdom: Cambridge University Press.
Weitzer, R. (2007). The social construction of sex trafficking: ideology and institutionalization of a moral crusade. Politics and Society, 35 (3), 447–475.
Western, B. (2006). Punishment and inequality in America. New York: Russell Sage Foundation.
Wood, J. K. (2005). In whose name? Crime victim and the punishing power of protection. NWSA Journal, 17 (3), 1–17.
Zimring, F. (2007). The great American crime decline. Oxford: Oxford University Press.
