Когда меня не станет
Вопрос, мучающих всех, кто осознает бренность своего тела и заботится о бессмертии души, но при этом стесняется заходить в церковь и упоминать Господа в разговоре, дабы не показаться старомодным или, что хуже, будто ты с Ним в приятельских отношениях. Прочь все загадки и долгие рассуждения, поскольку итог неутешителен для нас и величайшая радость для всех остальных соприкасающихся с нами – ничего не случится. Нет, конечно, они погрустят, съедят все бутерброды на поминках, выпьют алкоголь, заботливо накупленный родителями, которые знают, что всю сознательную жизнь их чадо якшалось с заядлыми пьяницами, возможно, устроят драку, которая в любой другой момент умилила бы тебя, но после – ничего. Жизнь возьмет свое и выстроит Путь таким образом, что «крюк», вызванный посещением кладбища, будет казаться некой сиюминутной неприятностью, будто ты убил комара. Станешь ли скорбеть по маячащему перед носом насекомым? Вряд ли. А семья комара тем временем разливает лужицу слез, уместившуюся бы в наперстке, заказывает оркестр, арендует дешевое кафе, достает стильное черное и делит завещанное имущество крылатой раздавленной лепешечки.
В моем случае все несколько иначе, поскольку эпоха Интернета захватила все сферы человеческой жизни, изъяла необходимость видеться и присутствовать. Стал бы я возмущаться, если бы друзья попросили родителей включить Skype во время закапывания моего тела в землю? Огорчило бы меня сэлфи младших братьев и сестер на фоне гроба, в котором я хотел бы смотреться как минимум не хуже чем сейчас? Удовлетворили бы меня грустные статусы в социальных сетях, выражающих соболезнования и перемешивающиеся с картинками котиков и репостами рецептов драников с мясом? Возмутился бы я, если черви, питающиеся моими останками, сообщили своим дальним родственникам на старом заброшенном кладбище, что их новый «ужин» был «неоч, но с фильтрами выглядит вполне ок»? Думаю, что нет. Хотя, кого я обманываю? Если бы семья червей не наставила лайков под фотографией моей погрызенной щеки в ч/б и с размытием, это бы меня точно огорчило. Радует, что я об этом никогда не узнаю.
Знают ли родители, какая песня должна звучать на моих похоронах? Кажется, они сбились со счета, поскольку фразу «вот под это я бы хотел быть похоронен» они слышали слишком часто за последние пятнадцать лет. Когда-то это была навязчивая мелодия Бритни Спирс… Достаточно ли это эксцентрично? Надеюсь, они никогда не вспомнят о моих школьных музыкальных пристрастиях. Хочется верить, что мои дорогие родители найдут время, чтобы устроить голосование о выборе наилучшей мелодии, подходящей для моей натуры, на своих интернет-страницах держа в голове аксиому, что пятница идеальна для техно, а воскресенье лучше всего проводить в компании джаза. Им будет полезно отвлечься на что-то кроме венков, покупки четного количества цветов и заказа праворульного катафалка.
Большинство моих друзей любит обсуждать проблемы. Новая работа, сломанные отношения, громкая кинопремьера, очередь в поликлинике, еда на завтрак или элегантно разбросанные и не вписывающиеся в интерьер носки – это все тема для разговора. Даже когда я буду тонуть в реке, они скажут: «эй, давай поговорим об этом!». Кажется, когда я буду лежать в гробу, они потрясут меня за плечо, наклонятся к самому уху и рассержено прошепчут: «а ты ничего не хочешь нам рассказать?». Все без исключения люди, которых я бы хотел видеть на своих похоронах, как будто, если придет незваный гость, то я огорчусь и прекращу вечеринку, живут от меня настолько далеко, что их присутствие находится под большим вопросом. Когда я был моложе, то часто думал, что похороны - единственный способ собрать всех моих друзей вместе, но теперь пришло понимание, что вряд ли они прилетят издалека ради дешевой еды и повсеместных заплаканных глаз. Это сопряжено не только с расстоянием, но и вполне бытовыми вопросами: где их расселить, кто их будет встречать, что им показать из достопримечательностей, когда на третий день скорбь станет утихать, а выдавленные слезы будут казаться неуместным фарсом. А если они все остановятся у меня, то где они будут спать? Хватит ли на всех простыней и подушек? Долго ли они будут смеяться над постерами Аврил Лавинь в моей комнате? Потому я искренне надеюсь, что мне повезет умереть в низкий туристический сезон, когда билеты дешевле, гостиницы доступнее, а у единственного памятника толпа зевак с фотоаппаратами не путается под ногами. Нет, я шучу. У нашего памятника никогда нет туристов.
Интересно, можно ли спланировать похороны заранее? Я бы не хотел, например, чтобы Сергей и Павел сидели за одним столом, но с радостью познакомил бы Алису и Яну, мне важно, чтобы Лена и Мария не пронесли свой алкоголь, я бы предусмотрел отдельный «десертный» стол и определил дресс-код. Я бы потратился на полусухое шампанское, вишневое пиво, вишневые пирожные, пирожки с вишней, вишневые… Собрал бы ведро вишни. И, конечно же, острые крылышки из KFC, на случай если котлеты и картофельное пюре окажутся несъедобными. А если я начну откладывать деньги сейчас, хватит ли мне на нормального тамаду? Иван Ургант – нормальный тамада для похорон? Интересно, если бы что-то пошло не по плану, заворочался бы я в гробу? И как бы это выглядело? Как ловкий переворот вокруг своей оси в духе иллюзионистов, вертящих в воздухе своих ассистенток, или как вальяжное недовольное перетекание с одного бока на другой в лучших традициях бегемотов, валяющихся в чавкающих лужах?
Немаловажную роль играет аспект уязвленной гордости и проигранных отношений. Бывают моменты, когда ты навязываешь себя человеку, которого искренне считаешь другом. Звонишь ему, написываешь, спрашиваешь как дела, поздравляешь с самыми невероятными праздниками, начиная от вербного воскресенья, заканчивая днем образования ООН, показывая всем видом, что тебе эти отношения нужны гораздо больше, нежели твоему другу-оппоненту. В этот момент ты проигрываешь партию, шахматная Королева с треском падает на доску, а человек напротив довольно потирает руки, дабы изречь что-нибудь, отдаленно напоминающее эмоции, но вслух это неизменно звучит как «ясно понятно». Жизнь большинства, к которым можно отнести себя в том числе, напоминает бесконечное клетчатое кладбище поваленных Королев с серым небом, пронзительным ветром в сопровождении со звуковым уведомлением об одном новом сообщении. Уж на закате жизни можно побаловать свои эгоистичные потребности, не так ли? Стоит ли уведомлять своих друзей, что тебя вот-вот похоронят? Сделать ли распоряжение о том, чтобы мама не лезла в телефон, не тратила деньги на смс, не писала первой, как и должна любая приличная девушка? Пусть они первые напишут и поинтересуются, все ли в порядке, а не получив ответ в течение недели, попробуют выяснить это у других. Им ответят, что ваш друг ныне закопан. Будет вдвойне забавно, если им зададут уточняющий вопрос о том, кого они имеют в виду, а после ответят: «так его год назад похоронили!». Хотя, высока вероятность, что они попросту обидятся на то, что я давно не был онлайн и игнорирую их сообщения. Простите меня, но я уверен, что под слоем земли очень плохой прием Wi-Fi…
Как долго я позволю друзьям грустить? Месяц? Год? Остаток жизни? Где пролегает та грань, за которой нет нужды ходить с кислыми лицами? Две недели – это достаточной срок? Расскажут ли они обо мне своим детям? Затронули ли я их сердца, что они решат завести себе нового друга, похожего на меня, в котором будут угадываться те же манеры, жесты, фразы? Достаточно ли в них любви, чтобы выучить магию вуду и вернуть меня обратно, пусть и в образе гниющего куска мяса? Да, я подменяю образы зомби из разных культур, но быть навещаемым даже раз в месяц, при этом быть прикованным цепями в каком-нибудь заброшенном сарае и получать необходимую для жизнедеятельности пищу – разве это не проявление высшего уважения? Как бы ты не обижался из-за того, что друзья забыли про день твоего рождения, ты наверняка будешь счастлив, если они забудут о дне твоей кончины – значит в их головах твое существование так же естественно и постоянно, как восход солнца или ветра в горах. Берут друзья бутылку водки и килограмм яблок, подходят к двери и замирают – человека больше нет, он теперь играет в крота за городом – придется идти в другое место. Друзья с короткой памятью и ужасным вкусом (яблоки с водкой?) – что может быть лучше в тот момент, когда тебя больше не беспокоят подобные вещи?
Я не боюсь смерти, но меня страшит дряхлость тела и потенциальная несобранность ума. Я не боюсь разбиться во время длительного перелета, поскольку велико желание стремиться в оба конца, но меня угнетает возможность долгого панического страха перед непосредственным столкновением. Когда я отправляюсь в полет, то стараюсь подобрать одежду, которая бы контрастировала с цветом крови, но при этом напоминала официальные цвета авиакомпании – спасатели подумают, что я член экипажа и вытащат меня в первую очередь. Можно бояться волков и не ходить в лес, можно бояться сосулек и не покидать своего жилища, можно бояться маньяков и не гулять по ночам, можно бояться подавиться хлебом и отказаться от мучного, что на самом деле является вполне неплохим вариантом. Можно всю жизнь избегать острых углов, не принимать участие в экстремальных вылазках, не употреблять наркотики, не встречать закат на крышах, не дразнить собак, не просить своего выпившего приятеля показать тебе его лучший удар, но в итоге быть сбитым грузовиком из хлебопекарни, водитель которого не заметит тебя на благоразумно выбранном пешеходном переходе. Как видите, все сводится к хлебобулочным изделиям. От них одно зло.
Осталось выяснить, когда и как я хочу перестать существовать. Моя коллега как-то обмолвилась, что идеальная смерть для меня – это сердечный приступ в каком-нибудь немецком техно-клубе (думаю, она имела в виду Berghain), вызванный передозировкой кокаина, алкоголя, находясь при этом под двумя голыми молодыми девушками и будучи в статусе федерального судьи. Газеты, думаю, обсмакуют эту историю лучше, чем я ее сейчас описал. С другой стороны, если я реализую свою мечту и доберусь до условной Африки, обогнув туристический Египет и приземлившись прямо посреди пустыни из «Короля Льва», заболею малярией или Эболой, буду укушен крокодилом, затоптан газелями или изгнан из племени, то все вышеописанное бла-бла вряд ли обретет смысл. Там меня съедят животные или люди, а потом станцуют по этому поводу, там мои белые кости заметет песком и поминай как звали. Там я познаю Суть или, на худой конец, наделаю красивых фотографий, чтобы все обзавидовались, там я напишу книгу или не притронусь к бумаге (в том числе, к туалетной – ты же на природе, гулять так гулять!). Африка – единственное «место», где нет нужды играть роль и гоняться за статусом, не жалко стать никем, оказаться безродным и унесенным гигантским птеродактилем в гнездо на прокорм детям. А все почему? Потому что птеродактили милые и практически вымерли. Остается выяснить два вопроса, дабы прервать любое снобское фырканье: является ли Марокко «достаточно» африканской страной или лучше выбрать менее попосовые курорты Демократической республики Конго; если я выкину свой паспорт, избавлюсь от одежды и сгорю на солнце, сочтут ли местные племена меня в необходимой степени чокнутым, дабы не употребить в первую же неделю, чтобы не заразиться слабоумием?
Вот она – официальная старость. Пять лет назад я мечтал о тихой жизни в горах Тибета, где я буду читать книги, слушать музыку, доить коз, вязать свитера и размышлять о важнейших вопросах Вселенной и всего такого. Теперь же мои ветшающие кости отвергают мысли о промозглых буднях и диктуют разуму новые желания – сгинуть там, где хотя бы тепло.
Я нарочно описываю стандартные похороны, которые больше напоминают кинематографичную постановку, не чурающуюся легкого налета фарса, хотя понимаю, что вряд ли организаторы позовут клоуна и купят торт. Очевидно, что кремация дешевле и не предусматривает последующих забот, которые могли бы стать решающим в споре, кто кого больше любил. Не хотелось бы стать свидетелем беседы моих детей, которые будут кичиться тем, что кто-то любил папу больше, потому завез дресву на кладбище и выполол все сорняки, на что другой будет возражать аргументами о стоимости купленного им памятника. Давайте меня просто уместим в урну, развеем прах над морем, а в опустевшем горшочке будем хранить какие-нибудь ценные вещи. Эта практичность всегда вступает в конфронтацию с желанием стать мертвым по заповедям рок-звезд, со всеми атрибутами в виде лужи блевотины, неустановленных таблеток, горы титек, жены-наркоманки из не самой выдающейся группы, которая все же старается, детей в татуировках, менеджера-предателя, оружия, полицейских сирен и резких газетных заголовков с фотографиями, снятыми с ужасного ракурса. Тем не менее, я придумал самый лучший способ перестать существовать – пропасть. Никаких тебе похорон, горючих слез, истерик и драм, лишь скупое судебное заседание о признании безвестно отсутствующим (а затем и объявлении умершим) и жирное многоточие, которое оставляет возможность продолжения. Несмотря на утверждение, что нет ничего страшнее ложной надежды, с пропавшим человеком никогда не угадаешь – вероятность того, что он в любой момент может вернуться из продолжительного отпуска, дарит свет, в отличие от принятия того, что человек трансформировался в биологическое удобрение.
Однажды Лена сказала, что мой единственный шанс стать красивым – умереть в промежутке между тридцатью и сорока годами, чтобы специализированные фирмы, пока я не буду вертеться и дергаться, что-то там сделали с лицом и принарядили. Посмотрел на себя в зеркало и подумал – нет, с лицом пока ничего можно не делать, а вот костюм-тройка мне вполне пойдет. У меня до сих пор нет строгого черного костюма – и это отличное оправдание, чтобы не посещать похороны. Официальное оправдание. На самом деле я боюсь, что не смогу заплакать и от этого не продемонстрирую более эмоционально нестабильным родственникам, что мне очень жаль. Посмотрел на себя в зеркало еще раз и задался вопросом – почему даже после такого оскорбления я продолжал любить эту девушку?
Найдутся ли те, кто удовлетворенно выдохнет и произнесет «динь-дон, ублюдок улетел!» и обязательно уточнит: «это точно был птеродактиль?»? Я никогда об этом не узнаю, но готов проявить дуалистическое снисхождение к тем, кому действительно будет грустно, дабы понизить уровень драмы, и посмотреть в глаза тем, кто будет скорбеть недостаточно. И не будет ли в конкретном случае превалировать мерзкая жалость? Почему люди говорят «мне так жаль…»? Чего или кого им жаль? Себя, оставленных без внимания, или других оставшихся в не самом лучшем из миров? Им плохо из-за невосполнимой потери, из-за мечущихся чувств или это просто заученная фраза, не имеющая точного смысла? Всегда забавляло это в фильмах – вместо того, чтобы выяснить, почему его не впускают туда, куда заслужил (забыли внести в гостевой список или не прошел фэйс-контроль), души начинают подмечать поведение людей на похоронах. Ты уже умер, все закончено. Приди к этим людям и выскажи им в лицо свои претензии за то, что они плакали всего пять минут, а не десять, они ответят лишь истошным напуганным криком.
Если бы я был сильной независимой женщиной, то меня обеспокоила вероятность того, что вслед за мной отправятся все мои кошки, которых некому будет кормить, а уж эти злопамятные существа наверняка отомстили бы мне в мире загробном. К счастью, у меня есть только несколько растений (если три засохшие палки еще имеют право именоваться гордым словосочетанием «цветок в горшке»), которые уж точно безобиднее заспанного щеночка. Кто бы ухаживал за моей могилой? Чувствую, что нет разницы, поскольку все равно было бы не так – я бы подметал лучше и цветы носил чаще. Высадил рядом пионы, накопил на красивый неброский памятник из белого камня, не использовал фотографию, а в годах жизни сделал небольшую правку, скостив пару лет. Именно тогда придет уверенность, что все слова о нужде в человеке являются лишь подпитывающим нектаром, этаким машинным маслом, заставляющим организм двигаться вперед без сбоев. Не бывает же такого, что люди нуждаются в ком-то, а после его смерти нужда исчезает? Если у заядлого курильщика заканчиваются сигареты, то он отправляется в магазин за новой пачкой, а не бросает курить. Либо во мне не нуждались, либо я всегда был одним из этих товаров, который легко можно заменить другим. Порвалась игральная карта – возьмем из другой колоды, потерялся кусок паззла – вырежем из картона и дорисуем сами. Так уж вышло, что я всегда собирал дельфинарий, несмотря на то, что на коробке написано «пожарная станция». Я перекрасил красные детальки конструктора в цвет морской волны, налепил млекопитающих, создал праздничное настроение, выдал пожарным по сладкой вате и устроил представление, в котором водные брызги доставались каждому, и никто не обижался на то, что в тот вечер уходил немного промокшим. Либо им нравилось, либо они все еще оставались безмолвными фигурками Лего.
Когда меня не станет, закончится гонка по выпытыванию, вытаскиванию и выспрашиванию из всех чувства гордости. Странно, мои родители никогда не стеснялись меня, не считали бездарным или еще каким, но желание заставить всех вокруг гордиться мной – является величайшей усталостью. Мне нужно знать, что они считают меня молодцом, но не за что-то конкретное и совершенное когда-либо, а вообще. Не молодцом по умолчанию и перманентно, будто это режим сложности игры (где-то между «ветераном» и «хардкором»), а именно за деяния, характеризующиеся действием, а не бездействием. Догнать и спросить – как я тебе? Да, ты вчера был неплох! А сегодня? Эмммм… Ну ты же вчера был неплох, а значит и сегодня неплох, и вообще, я твой друг, для меня ты всегда неплох. Ужасная ошибка, просто ужасная! Как их заставить гордиться мной? Писать? Но у них нет времени на чтение. Говорить? Но после десяти минут у меня пересыхает в горле. Рисовать? О, нет, тогда они точно разбегутся как от пожара. Заняться музыкой? Но я перфекционист и вряд ли смогу даже один трек довести до конца. Стать президентом страны? Скучно! Стать суперзлодеем? Но в мире нет столько динамита. Я не хочу, чтобы меня принимали как должное пока я есть, можете считать меня фактом, когда вместо моей доброй улыбки установится покосившееся надгробие – уж оно будет молодцом изо дня в день. Посему хочется прилечь, накрыться крышечкой, сложить ручки в замок на груди, прикрыть глазки и помечтать о том, как друзья представляют меня другим людям: знакомьтесь, это мой друг-писатель (-гений, -человек). И с таким апломбом, чтобы собеседники подумали, будто перед ними птица полета не ниже Дж. К. Ролинг.
Однажды Иван сказал мне, что поведал много людей, но только меня он смог бы охарактеризовать словами «личность» и «индивид». Я, как и годы блокирования комплиментов до этого, пошло отшутился (наверное, «ты просто хочешь залезть ко мне под юбку, ковбой»), а потом понял, что мне следовало обнять его и больше никогда не отпускать. Может, это уберегло бы его от падения с лестницы. Вот как бывает, фамилия предполагает наличие крыльев, а человек разбивается насмерть. Ваня, мне так тебя не хватает…
И напоследок. Многие мои друзья-товарищи знают о позиции, касающейся лицемерия. Я всегда выбирал правду, какой бы жесткой и не усваиваемой она ни была, повторяя, как мантру, одну фразу: «я надеюсь, что ко мне на похороны придут только те, кто сможет сказать – вот этот человек никогда не был лицемером!». На самом деле, мне все равно, что будут говорить об усопшем, но забавным окажется случайный человек, позволивший бы себе возразить окружающим: «Господа! С чего вы взяли, что он не был лицемером? Он восхищался музыкой, но выкладывал ее в интернете, лишая тем самым любимых музыкантов дополнительного заработка. Он любил правду, но вуалировал ее до тех пор, пока сам не мог понять, о чем идет речь, из-за чего сообщения не достигали цели. Он говорил, что ненавидел наркоманов, как выяснилось очень выборочно, но сам курил травку несколько раз с промежутком в один-два года, называя это «попробовать» - какая может быть проба на третий раз? Он говорил, что его раздражает растительность на лице, но продолжал не бриться и дело вряд ли в одной лишь лени. Он говорил, что всем сердцем любил своих друзей и просил от них того же, что сам был готов отдать, но устраивал им испытания, старался как можно дальше оттолкнуть, ждал, пока его соберут как кубик Рубика, даровав победителю тем самым ложную радость, чтобы в следующую минуту еще более изощренно «пересобраться».» Скорее всего, в этот момент я бы воскрес, дабы врезать по лицу словоохотливому джентльмену, а потом стоял с извиняющимся видом, не зная куда себя деть – тут люди приехали, вообще-то, а им испортили повод.
Пришлось бы оставить записку с оправданием, исключив метафоры и желание быть услышанным кем-то конкретным, потому что это никогда не срабатывало. Написать что-нибудь доходчивое и возвышенное, простое и вечное, понятное каждому, способное дать объяснение всему, отсекающее любые сомнения. На белой салфетке написал, что мной двигала лишь любовь. Не то обесценившееся пошлое слово, а смесь чувства вины, неудовлетворенности, мотивации, радости от созерцания глаз, безвозмездных добрых поступков и разговоров, не убивающих время, а продлевающих твое существование в голове человека, которого ты выбрал. Любовь не из тех, что на сезон или на три года, а способная отозваться эхом в космосе, прошивающая нитями поколения и династии. Любовь, о которой я говорил так редко, боясь быть неправильно понятым, что заставляет меня выдумывать новые синонимы. Любовь предвкушения объятий, поцелуев и веселого смеха, превращающая девять часов и семь тысяч километров в легкую прогулку. Любовь, граничащая с собственничеством и маниакальным психозом, которые приходится скрывать и проглатывать, не позволяя вырваться из глотки или добраться до кончиков пальцев. Та самая любовь, являющаяся единственной «вещью», которую ты можешь дать, а потому побуждающая иметь всё, за что выставит огромный счет, который ты оплатишь без лишних раздумий. Любовь, которая выцветет, притупится, останется непрощупываемой горошиной в груди, словно воспоминание из другой жизни, которое не беспокоит до того момента, пока ты не обратишься к нему. Любовь, которой незачем торопиться на последний автобус, которая не страшится темных переулков, не обидится на злые шутки, не оставит без ответа, не захочет побыть в одиночестве. Любовь, которая никогда не перестанет.