Пару лет назад мне казалось, что активистское выгорание не может меня затронуть по той простой причине, что я-то действительно хочу изменить мир. У меня нет времени чувствовать себя устало, чувствовать себя грустно, чувствовать себя тревожно. Столько баррикад еще не построено, сколько манифестов еще не написано.
Но вот в понедельник на прошлой неделе мне пришлось полтора часа уговаривать себя взять в руки телефон и проверить сообщения. Я больше не хочу идти на работу, я больше не хочу открывать социальные сети, я больше не хочу заглядывать в почту. Но я все равно иду на работу, я все равно открываю социальные сети, я все равно читаю почту. Потому что я не могу разрешить себе остановиться, я не могу сказать себе: “Ладно, на сегодня хватит”.
Когда я узнаю, что кто-то снова умер, кто-то снова посадили в тюрьму, кого-то снова пытали, кого-то подвергли корректирующим изнасилованиям, кто-то покончил с собой, я заставляю себя работать дальше. Даже если мы не можем спасти всех, мы должны спасти хотя бы некоторых, не так ли? И, чтобы спасти хотя бы некоторых, нужно вкладывать все больше и больше, нужно соприкасаться с чужой болью все чаще и чаще. И, конечно, в итоге, я начинаю ненавидеть всех этих умирающих, всех этих больных, всех обездоленных и обиженных, всех, кому нужна моя помощь, всех, кому нужна от меня информация, всех, кому нужен от меня совет. Я начинаю ненавидеть всех журналистов, пишущих материалы о катастрофах, я начинаю ненавидеть всех активистов, создающих петиции, я начинаю ненавидеть тех, кто выходит на улицы, я начинаю ненавидеть тех, кто остается дома.
Я ненавижу тех, кто действует, тех, кто бездействует, потому что и те, и другие, создают контекст, из которого я не могу выбраться.
Наиболее грустная сторона активизма в том, что он пожирает твою жизнь целиком, не оставляя тебе никаких иных увлечений. Я вернулся домой на несколько недель, чтобы встретиться со своими друзьями. Мы договорились не обсуждать политику и активизм, и, конечно, закончили вечер обсуждением и того, и другого. Ты знакомишься с людьми, которые увлекаются теми же вещами, что и ты, вы ходите на совместные мероприятия, смотрите одни и те же фильмы о несправедливости, бесправии, и постепенно вы замыкаетесь на этих темах. Мне действительно так нравится феминизм или я просто забыл, что когда-то у меня были другие увлечения?
Все потеряло прелесть и удовольствие, потому что стало инструментом работы.
Я пишу об этом опыте выгорания во много потому, что очень долгое время я вообще отрицал факт связи между моим внутренним состоянием и активизмом. Я ведь не езжу в горячие точки, я не сижу на линии помощи жертвам насилия – я занимаюсь образовательной и просветительской работой, что может быть безопаснее (читай: как ты можешь жаловаться). Я встречаю людей и говорю им: давайте будем бороться с неравенством, - и люди говорят: а давайте. И я делаю это день за днем, неделю за неделей, в прошлом году обучил на тренингах 500 человек. Но скольких еще людей нужно обучить, чтобы изменения произошли?
Чем больше времени проходит, тем проще мне понять, почему люди радикализируются, почему некоторые активисты выдвигают крайние повестки (ответ: потому что ты работаешь годами и не видишь никакого результата).
Недавно я смотрел фильм о племени саами и расизму со стороны Швеции по отношению к ним. И во время фильма, глядя на этот кошмар, я горько плакал не столько потому, что расизм ужасен, сколько потому, что теперь я знаю о еще одной уродливой вещи в мире вокруг, и у меня уже нет никаких сил сделать что-то с ней.
И выгорание наступает именно из-за этого простого осознания: сколько бы ты ни сделал, этого никогда не будет достаточно. Что бы ты ни придумал, сколько бы людей ты ни научил, сколько бы проектов ты ни запустил, этого не будет достаточно здесь и сейчас. Изменения – это усилия, умноженные на время, но у тебя нет терпения ждать, ведь тебе хочется закончить это все завтра, или, в крайнем случае, в пятницу, и вернуться к другой жизни, полной упоения от прекрасного.
пару недель назад на одной лекции, куда я попал абсолютно случайно, я услышал историю от одного арт-куратора, который раньше занимался активизмом. и я постоянно возвращаюсь к этой истории, стараюсь осмыслить ее для себя, найти какой-то эквилибриум между тем, что я делаю, и тем, что я чувстую.
из албании, где этот человек занимался правами ЛГБТКАП+, в Нью-Йорк на вечер фандрайзинга его пригласили одного. в компании еще пяти активист_ок из други стран, по-отечески называемых “развивающимися”, он должен был рассказать о трудностях своей работы, о вызовах в регионе, о нарушениях прав человека.
вечер, на заднем плане играет джазовый оркест, льется шампанское, он рассказывает про дискриминацию ЛГБТКАП+ людей. он не стесняется рассказывать о побоях, о преследованиях, о нарушении закона, он рассказывает личную историю: его тоже преследовали, его тоже избивали, он все это знает на себе.
“Какой кошмар”, - ахает дама, и ее спутник в черном костюме качает головой. “Это просто ужасно”.
“Просто ужасно”, - соглашается активист.
другие активист_ки тоже рассказывают свои истории. в зале кто-то начинает плакать. когда последняя активистка замолкает, ведущий говорит: “А теперь, дорогие друзья, давайте сделаем наш вклад в развитие прав человека!” - и постепенно люди встают, говорят прекрасные нежные слова и жертвуют деньги.
“И в тот момент, когда один человек встал, сказал мне спасибо и внес в фонд десять тысяч долларов, я подумал: а почему вообще я здесь нахожусь? Почему я превращаю свою боль в товар? Почему я превращаю боль своих друзей в товар? Почему я выбираю самые трагические истории, самые печальные случаи, почему я коммодифицирую все то, что с нами происходит? Почему для того, чтобы другие люди начали помогать защищать права тех, чей голос не слышен, нужно достать самую ужасную историю, показать самые кровавые фотографии, отснять самые мерзкие оскорбления и побои, чтобы тебе поверили?”
“High on Life” is one way I could introduce myself! My name is Louise and my nickname is Roxy. I’m 28 and was born and bred in Glasgow. I’m a black belt in Karate and once won second place in the Junior Scottish Championships. I have a silver medal for gymnastics, I’ve jumped out of a plane over the Whitsunday Islands in Australia, I know the phonetic alphabet…
"The world’s entire scientific and cultural heritage, published over centuries in books and journals, is increasingly being digitized and locked up by a handful of private corporations. Want to read the papers featuring the most famous results of the sciences? You’ll need to send enormous amounts to publishers like Reed Elsevier.There are those struggling to change this. The Open Access Movement has fought valiantly to ensure that scientists do not sign their copyrights away but instead ensure their work is published on the Internet, under terms that allow anyone to access it." Aaron Swartz
The Crystal Quilt - Ageing activists in a cult of youth
For three months in the spring of 2010, Marina Abramović sat at a table in the atrium of MoMA. Members of the public were invited, one at a time, to join her at the table’s other end. There was to be no talking, touching, or overtly communicating in any way – the artist’s aim was rather to achieve a ‘luminous state of being’ and to transmit this, engaging with her audience in a kind of ‘energy dialogue.’ The Artist is Present, as marks on the history of performance art go, was quite a big deal. While a painting might absorb its audience for all of thirty seconds, there were people staring at Marina for ten unbroken hours. This was a performance piece for anyone willing, with unrestricted access for a viewer as crucial as the artist herself. Interviewed about the piece for a documentary of the same name, Abramović declared: ‘It is one thing to be ‘alternative ‘ when you are 20 or 30 or 40, but excuse me, I’m 63! I don’t want to be alternative any more!’ Alright Marina. I’m not sure energy dialogues are ‘mainstream’ yet, but the format is not really the point here. Collaboration was being harnessed by Abramović as a legitimate and powerful medium in a very public way, a phenomenon which we now see touching the people of London on a pretty important scale.
For the past five and a half weeks, and the nine and a half ahead, visitors to the Tate Modern have been, and will be, able to share in a dynamic festival of ‘social performance’. Set in the redeveloped underground oil tanks of the former power station, each installation in some sense involves an active social relation between artist and audience, the physical presence of the viewer assuming a highly emphasised role. At first glance, then, a fairly abstract, if compelling, experiment. A trip to this week’s Tank exhibits will show how social performance could easily be bigger than this. A huge board covered in post-its and headed by the words ‘What do you think?’ dominates a wall in the space between tank-rooms. Visitors post their answers to such questions as ‘How can art change society?’ It was not a great surprise to see several reading ‘FREE PUSSY RIOT!’ or ‘Free Pussy. That’s all.’ Nice succinct answer methinks. Artist Suzanne Lacy, this week at the Tanks, attempts to balance socially purposeful and aesthetically purposeful activity such as the Russian collective and the artists now campaigning for their freedom have made so relevant. Lacy’s Crystal Quilt project, which took place in Minneapolis in 1987, is documented in a retrospective at the Tate, demonstrating the capacity of collaboration between artist and audience to make art a political success. In the original project, 430 women over the age of 60 gathered in a performance exploring the social implications of ageing. It was attended by more than 3000 and broadcast live on television.
The Tanks, according to official Tate bumph, examine the changing role of audience ‘at a moment dominated by social media and new modes of broadcast.’ The Crystal Quilt stands out for having little to do with this at all. ‘Young people,’ says Mark Miller of the Tate, ‘have intuitive relationships with technology that permit natural connections to the imagined, virtual and physical.’ Interesting, but hardly inclusive. Dubmorphology’s (admittedly brilliant) piece, on in parallel as part of the ‘Undercurrent’ series, is described as ‘a flux laboratory responding to the acoustics, geometry and material surfaces of the Tanks.’ Why are you confused, grandma? It’s just a flux laboratory. Lacy’s piece is all about the overlooked social importance of the older woman. It’s inclusion amid the youth-centric takes art as activism beyond the chronic faddism associated with social media campaigns, and that is a powerful statement.
