Как тут жить: 5 худших белорусских групп
Тяни-Толкай
Почти все про белорусскую музыку можно понять, просто исходя из географического положения. Большинство артистов там либо являются провинциальными российскими артистами, либо колониальными польскими. Белорусы в этом не любят признаваться, но реальность не обманешь: вроде как оригинальные и бесконечно хитовые в Минске рок-группы вроде Нейро Дюбеля двадцать лет безуспешно пытаются попасть в Москву, где их упорно не замечают просто потому, что от подражателей Гражданской Обороны успели устать в 90-х.
Тяни-Толкай, вполне реальные звезды белорусского телевидения и милицейских корпоративов, за полтора десятка лет карьеры проделали путь, который можно описать простым перечислением российких поп-исполнителей. В начале нулевых это был бойз-бэнд в том специфическом ключе, когда целевая аудитория настолько неразборчива, что Мальчишник легко можно мешать с Сектором Газа, а сладкие баллады в духе Руки Вверх раскладывать на четыре дурных, по-деревенски глухих и несоблазнительных голоса.
Деревня тут не просто так упоминается: уже тогда Тяни-Толкай, все участники которого каким-то статистически невероятным образом не окончилих даже школу, выглядел несмешной пародией на мелькающие по музыкальным каналам группы от людей, не очень ясно себе представляющих, что такое телевизор и в чем, собственно, городская культура, которая там господствует, заключается.
Все четверо были уродливы. Один был очкарик и, очевидно, как раз городской, может даже из университета. Второй был толстенький добряк. Потом был еще один толстый, вряд ли это был повтор, скорее всего ему тоже отводился какой-то типаж, но вышло так, что он был просто еще более уродливый, чем остальные. Четвертым, «мачо», был единственный точно подобранный типаж: большой чернявый парень, немного похожий на цыгана, каких действительно много в белорусских деревнях – поглядите хотя бы на Александра Лукашенко.
Помыкавшись лет пять таким образом, группа при первых сполохах наступающего золотого века шансона кардинально сменила стиль и заиграла что-то вроде группы Любэ, только на фоне которой группа Любэ выглядит вашей любимой группой. Тут уже дело пошло веселей: раз в год Тяни-Толкай снимаются в важных ролях в своих клипах про роковые страсти в послевоенном СССР (тут нужно отдельно большое пояснения про заскок белорусского телевидения и кино на вообще-то отталкивающей барачной эротике, но на это катастрофически нет времени), про роковые страсти в бандитском комьюнити и про роковые страсти в элитных подразделениях министерства внутренних дел.
Надо все-таки оговориться: Тяни-Толкай не столько даже ужасная группа – в их нише дешевой непритязательной музыки для людей, не слушающих музыку, другого странно было бы ждать – сколько неправдоподобно неартистичная. Временами появляется ощущение, что единственная причина существования этих дубовых, отчетливо страшно волнующихся и забывающих слова при каждом публичном выступлении неказистых людей в том, чтобы задним числом изобразить группу, которую большую часть своей карьеры пародировал Ляпис Трубецкой.
Band_A
Белорусский националистический рок иностранцам сложно объяснить. Считается, что в ходе «национального возрождения» конца 80-х – первой половины 90-х белорусскоязычные группы властями не притеснялись и пользовались огромным успехом, а потом их всех то ли запретили, то ли они сами несправедливость пережить не смогли и перестали выступать и оказались забыты.
При этом ключевые люди этого рока то и дело мелькали и продолжают мелькать по телевизору, белорусский Цой Лявон Вольский в начале нулевых влез натурально в каждый дом с бесконечными клипами его группы «Крамбамбуля». Для всех остальных существовала специальная передача на центральном канале, где на деньги налогоплательщиков им клипы снимали силком. Совсем уж неликвидных двадцать лет возят в Польшу, где на уже менее понятно чьи деньги делается фестиваль «Басовище». Представьте, как если бы недовольные, допустим, Путиным исполнители давали концерт только раз в год на сборном концерте в, скажем, Финляндии.
Band_A – одна из таких групп. Все нулевые они играли нелепый исповедальный русский рок на белорусском языке и без, собственно, исповедей. Напоследок, в 2009 выпустили альбом музыки гораздо более уверенной и даже подкупающей преданностью американскому альтернативному року тех времен, когда это слово еще кто-то всерьез употреблял. От белорусской классики жанра Band_A отличала феноменальная лень: они играли лениво, вокалист лениво пел, со временем лениво петь позвали еще и жену вокалиста, тексты как будто лениво генерировались из популярной националистической публицистики, на мелодии не хватало даже таких сил и их обычно просто не было. В своей последней стадии группа издали даже стала похожа на слакер-рок молодых Pavement или Superchunk – только если бы те презирали не только работу, а еще и москалей.
Одна только проблема: басист группы вот уже скоро десять лет как главный редактор «Нашей Нивы», главного оппозиционного сайта страны, остальные участники тоже на серьезных позициях в разных печатных изданиях. То есть вся та гражданская лирика, которой любая песня Band_A натурально захлебывается, – она вообще-то людям по работе нужна. Ну представьте, что редакция музыкального потока «Афиши» десять лет по вечерам сочиняет и играет в вонючем подвале университетского общежития песни про Арсения Морозова и Дашу Люкс. Или как слесари, оттарабанив с девяти до пяти вечером не разгибаясь, про свой трудовой день еще и поют.
Где для этих людей заканчиваются заметки, а где начинается хобби? Или это не хобби, а тоже работа? Если песни идут настолько лениво и тяжело, надо ли понимать, что работать белорусской интеллектуальной элитой им так же неуютно и тягостно? Отдают ли они сами себе отчет, что у чуть-чуть внимательного слушателя от их музыки глаза на лоб лезут? Не дает ответа Band_A, чудным звоном заливается mp3-файл. «От восхода до заката/ сторожим мы родной край/ мы работаем на заводах/ собираем урожай/ тихо спит твоя страна/ спят дома, огни, мосты/ десять мыслей за минуту/ миллион таких как ты/ я работаю, ты работаешь, мы работаем».
Tok Rukoo
2006 год, двадцатилетний программист, плотно сидящий на коктейле из Radiohead, Баха и групп Эфрима Менука, пишет в «Музыкальную газету» объявление о наборе группы, чтобы играть инди-рок. На объявление натыкается никогда нигде не игравший парень, вызывается быть вокалистом, хотя на самом деле его привлекает просто, что это первый раз, когда в Беларуси он видит слово «инди». По переписке записывают мини-альбом: один делает инструменталы, второй поверх них поет. Альбом рассылается по всем белорусским музыкальным сайтам, сотни таких же одиноких поклонников слова «инди» его слушают, группа обрастает участниками и материализуется для редких концертов тут и там.
Каждому слову тут можно делать сноску, обо всем хочется написать по статье. В 2006 действительно ведь туго все было с музыкой: на общее похмелье от брит-попа и уже тогда валом валившей стены одинаковых и одинаково плохих английских групп в Минске накладывалась медлительность интернета, да и концертов вообще никаких не было. И Radiohead, и пост-рок – все это так понятно и горько, хочется протянуть руку через эти семь лет и похлопать самого себя по плечу, «не грусти, все еще образуется».
А «инди»? Со времен карго-культов индейцев с их тщательно собранными из тростника самолетами и радиовышками, человечество не знало ничего так уморительно поверхностно воспринятого. В Беларуси вы и сейчас найдете эти аккуратно и со смыслом одетые группы, дающие пять концертов в год в клубе на сорок человек – они не в сыром «Граффити» играют, они закрывают глаза и видят себя в клипе на MTV, на разогреве у Franz Ferdinand и в приятном весеннем туре по валийской глубинке.
Микроавтобус замер на обочине, из-под капота валит дым, пять человек внутри трут ушибленные места. Тот самый первый альбом Tok Rukoo – один из худших когда-либо записанных, оглушительно кривой и беспомощный, с расползающимися пластмассовыми партиями, которые не в состоянии вылится хоть в какую мелодию, с отталкивающим бесформенным вокалом, с трехминутными песнями, длящимися будто бы по пятнадцать минут.
И это все, что за прошедшие семь лет выпустила одна из самых популярных инди-групп Минска. Еще есть три попозже сделанные песни (пафосный свежеразмороженный инди-поп с все тем же чудовищным вокалом) и сложные постановочные клипы с сюжетами (как у Bitting Elbows, только скучно и с четырьмя тысячами просмотров), которые усталые минчане могли несколько лет рассматривать в метро, дожидаюсь вечером поезда. Tok Rukoo участвуют во всех голосованиях и конкурсах интернета, их автоматом вписывают на все крупные сборные концерты (как раз пять в год), они рвутся разогревать Лану дель Рэй. Непонятно, что они планируют делать, если вдруг все это сработает: Вконтакте на них подпишется полмиллиона человека, на концерте с Blackmail и Stampletons их заметит промоутер, которой захочет свозить на все европейские фестивали, слушатели Ланы ломанутся покупать их диски – дисков-то нет, слушать в группе Вконтакте нечего, да и программу для фестивалей они не наскребут.
А на тот случай, если бы кто-то захотел полюбить Tok Rukoo иронически, как таких The Shaggs восточноевропейского инди-рока, участники свой первый альбом отовсюду начисто удалили, совершив, кажется, первыми в истории интернета такой трюк.
Маша Яр и ХОХА бэнд
Какой белорусский сайт про музыку ни откроешь, везде вам напишут, что лучше всего в стране дело обстоит с этно-музыкой. По теме можно найти что угодно, от научных трудов о том, что волынка в Шотландию попала из Беларуси, до неплохого минимал-техно с ритмично вклеенными «народными» воплями. В промежутке между крайностями трудятся тысячи сотрудников домов культуры и преподавателей музыкальных учебных заведений всех уровней. Десятки профессиональных и любительских коллективов ездят в этнографические экспедиции по деревням, где тамошние ветераны труда и люди, выросшие с советским радио в красном углу, им что-то доверительно поют.
У посторонних возникают порой вопросы. Какие аутентичные записи считаются, собственно, белорусской народной музыкой? Кто и как их публикует? Как вообще им доверяют, зная что первую «беларусизацию» (с созданием централизованных государственных институтов с утвержденными программами, списками песен, танцев и народных инструментов) начали в первые же годы советской власти, то есть когда даже в США было еще довольно туго с звукозаписью непрофессиональных артистов? Над этими вопросами если кто в Беларуси и трудится, в интернете вы так просто ответов не найдете.
Даже на этом поле безответственности и приблизительности журналистка и музыкант Мария Лагодич (она же Маша Яр, она же лидер группы с худшим названием в истории Маша Яр и ХОХА бэнд) умудрилась всех превзойти. По ее альбому 2004 года «Вясна красна» можно писать диссертации о чудовищном влиянии неправильно понятой певицы Бьорк на целое поколение молодых восточноевропейских женщин: две девушки битый час под кривобокий струнный аккомпанимент скрипят застрявшими в двери кошками. О реальном контексте Бьорк – скромной провинциальной падчерицы Кейт Буш и Лиз Фрейзер – певицы не в курсе, ее приемы модных английских арт-поп-групп 80-х принимают за что-то особенно корневое славянское, да еще и валят неумение сочинить хоть каких мелодий на многострадальный белорусский народ, дескать, ты, слушатель, и сочинил, теперь сиди мучайся.
Можно бы и махнуть рукой: ну не интересно на самом деле людям ничего про родную культуру, что такого. В конце концов, понимание «этно» как вырядившихся в чистые «средневековые» наряды ролевиков с радостно звенящими из-под зипунов айфонами – не белорусское изобретение. Но вот альбом «Далонька» 2010 года: от Бьорк не осталось и следа, зато море разливанное самого обычного шансона, когда удалая бабенка топает ногой, и голосит, и причитает, и воркует – и все на протяжении одной песни – и позади снуло сутулятся четыре взрослых уже, непонятно как и зачем здесь оказавшихся мужика с простыми и ничего не выражающими лицами. Только и эти песни тоже, разумеется, не Маша с ХОХой сочинили, а века надсадного труда белорусов, украинцев и, кажется, румын (русских песен белорусы не поют).
Тут уже, конечно, не ролевики, тут бери выше: тут поет и пляшет последнее поколение без интернета, деревенские и поселковые мальчики и девочки, у которых в самые впечатлительные годы жизни не было ничего кроме кружка при доме культуры, «таукачыкау» и глухого и глупого звона сиротского ксилофона.
Михей Носорогов
Чем дальше 90-е, тем меньше про них понятно. Например, искусство. Неужели в самом деле нужно было собакой по площади людей кусать? Грязью помещения заливать, по лесам под веществами бегать, ну и все остальное? Может, если бы все эти люди не талантливо, а то и гениально, пили, сквернословили и подрывали устои, а, допустим, бездарно были вежливы, трезвы и добродушны, жить стало бы капельку спокойнее и приятнее? В России такими вопросами никого не проведешь, сколько бы художников ни спилось, сколько бы их зрителей ни затаило в душе злобу, в масштабе страны это всегда будет пшик, так что чего цацкаться.
Беларусь совсем другое дело.
Михей Носорогов большую часть жизни прожил в промышленном городке Новополоцке. Мама учительница, папа инженер, точные науки даются с трудом, одна отрада – художественная школа. Таких историй были миллионы, и всегда будут, из таких детей вырастали Чеховы и Хэмингуэи, их всегда чисто количественно будет больше, чем детей выдающихся родителей, сразу получивших все самое нужное. Но на дворе были 90-е, и вся культурная программа нашего героя аккуратно пьянством, сквернословием и разного рода непристойностями ограничилась. До 30 лет он как-то еще терпел в родном городе, а потом сорвался в Минск и понеслось: музыка, клипы, живопись, перфомансы, все как у людей.
В первом же выложенном на YouTube видео после трех изнурительных минут художественной декламации на фоне душераздирающей съемной квартиры с тусклым светом самых дешевых сорокаваттных лампочек, Носорогов расстегнул штаны и где-то минуту вяло сосредоточенно мочился в стеклянную тарелку. На волне интереса к артистам промоутера Папы Бо, выступавший с ними довеском Носорогов стал довольно известен, с другом Максом Сирым снял несколько нелепых, псевдоироничных клипов и стал выступать под названием Rockerjoker.
Вершиной этой насколько претенциозной, настолько и безмозглой группы, игравшей якобы двусмысленный, а на самом деле просто глупый и пошлый, знающий Тома Уэйтса по Tiger Lilies, а панк по Rammstein, кабацкий блюз-рок, стала песня «Саня останется с нами». Выпущенная прямо перед президентскими выборами, она вызвала возмущение натурально всех поклонников группы. Носорогов и Сирый вроде бы рассказывали, что это шутка, но при этом радостно снимались на Первом канале и только что лично с Лукашенко не обнимались. Было мало похоже на «троллинг», «пиар», «провокацию» и прочие обычные у нас в таких случаях слова. Зато очень похоже было на попавшего впросак прилежного старшеклассника с тетрадками, старательно заполненными стихами как у взрослых, как в Москве, только старшекласснику этому сильно за тридцать, он толстый, неопрятный и почему-то громко матерится на собственном концерте.
Собственно, даже и этих слов про Носорогова не надо, в истории он, во всяком случае, останется не перечисленным, а своим символичным участием в делах Ляписа Трубецкого: Носорогова фотографировали для обложки альбома «Манифест». Переверните диск, если он у вас под рукой: на другой стороне вы увидите его гладкую, в чем-то измазанную задницу с игривым поросячьим хвостиком.