Всё дело в отпуске и некоторых семейных обстоятельствах, из-за которых я не могла вернуться к постингу и, наверное до октября уже не вернусь
Зато!!
Начинается октябрь!
Для многих это, конечно, связано с арт-сферой и известным Inktober'ом
Но, к сожалению или счастью, я не художница
У меня как-то уже были подборки эстетик на темы этого челленджа и даже не с одного списка
В этом же году я подумала, что иногда я делаю и другие вещи, например, пишу тексты!
Хотя и с 23-го у меня были попытки в нем участвовать хдд
В общем, в этом году я представляю вам свой список тем на Writober-челлендж для октябрьских писательниц:D
Сама тоже постараюсь оставить след как можно в большем количестве тем
Ну и соответственно весь октябрь я планирую постить свои тексты в свои основные соц. сети, а не отдельную текстовку в вк
Список тем кидаю заранее для всех таких же, как и я, желающих подготовиться заранее, а не первого октября:D👉🏻👈🏻
Такие пасмурные дни как этот местную детвору особо не пугали. А осенью, особенно когда вечерами всё ещё стояла теплая погода, листья плавно кружились в своем последнем танце, а темнеть начинало уже рано, детишкам на улице нравилось ещё больше.
Пока родители не загонят, поздно приехав со своих работ, вся улица принадлежит им. Это время для их сказок, хотя, учитывая осеннюю пору, темень…им больше нравилось их время для ужастиков.
Собираясь на старой детской площадке под светом единственного работающего на всю улицу фонаря, от совсем крошек до детей постарше, иногда даже старшеклассники заглядывали, но ненадолго. Места на скамейках было немного, большинство рассаживалось на горках, качелях, каруселях и турниках. Детей, кто больше хотел поиграть друг с другом, чем слушать страшилки, садили обычно в песочнице. Иногда даже этого было мало и приходилось выносить с собой маленькие складные стулья или покрывала, так получалось даже больше места.
Приносили истории собственного сочинения, записанные на листочках или отложенные в памяти. Переписывали в блокноты особо понравившиеся, чтобы теперь ими поделиться. Брали с собой совсем тоненькие и потрескавшиеся от объема сборники. Иногда могли даже взять с собой книгу, целую большую историю, а не отдельные рассказы, но и читать ее приходилось несколько дней подряд, с каждым днём создавая всё больший и больший накал страстей среди всей толпы. Хотя большинство было всё же за короткие, их за вечер можно было прослушать хоть два десятка, хоть полсотни, смотря когда домой погонят.
От старшеклассников, да и родителей, дети помладше знали, что это всегда было своеобразной традицией двора, даже когда здесь не было ни этого мерцающего фонаря, ни детской площадки. Старшие учили младших здесь читать, вязать или вышивать, работать с деревом, лепить, рассказывали друг другу последние новости, обсуждали последние прочитанные книги, играли на гитарах, пели и танцевали. И только их детская стая страшилки любила больше всего на свете.
—А вы слышали про людей без лица?
Это спросил самый крикливый мальчик, раскачиваясь на качелях, которые то и дело поскрипывали, когда он отталкивался в воздухе тонкими ножками. Все дети тут же, словно один большой организм, разросшийся по площадке, синхронно как болванчики отрицательно покачали головами, уже предвкушая новую интересную страшилку. По лицам их пробежали улыбки, ровно так же, как мурашки пробежали по телам самых пугливых из ребят.
—А это даже не выдумка, между прочим! Мне тятькин друг сказал, но только по секрету, что их наша милиция их разыскивает уже! Скоро всех найдут и посадят.
—Ну так, а страшного в них чего? Или может они ворюги какие? —спросила скучающая девочка, поправляя кудряшки куколке, сидящей у нее на коленях.
—Как же не страшно? Идешь ты поздно домой, перед тобой идет, казалось бы, обычный человек, чья-то мама или папа, сестры, братья и так далее. Или, может, ты идешь впереди, а спиной прямо-таки чувствуешь, что за тобой следуют неотрывно, и бегать бесполезно, куда ты, туда и они! Так вот, а когда этот обычный на первый взгляд гражданин или гражданка поворачиваются к тебе, или ускоряются и обегают, выясняется, что лицо у них белое-белое, гладкое и холодное, как у статуй, только лица совсем нет. И остановили-то они тебя только потому, что им нужное твое лицо!
—Но зачем взрослому мое лицо, оно же ему не по размерчику будет? -у этой крохотной девочки совсем недавно выпал зуб, поэтому чтобы понять её, приходилось сильно напрягать воображение.
—Ну…да не целиком они забирают лицо, а частями! У тебя нос, у Петьки брови, ну и так далее. Не знаю я, как это правильно у них происходит, дядька не вдавался в подробности, чтобы я ночью спать спокойно мог. Обо мне заботился, во!
Рассказ крикливого всерьёз не восприняли, погалдели ещё пару минут, поругали друг друга, “отрывая” у соседа или соседки части лица и как бы примеряя их на себе, да и успокоились. Для начала вечера, на разогрев, и эта история могла задать нужную атмосферу. А дальше всё пошло своим чередом. Зачитывали, рассказывали по памяти, подсвечивали тусклыми фонарями лица друг друга, чтобы пострашнее казаться. Разыгрывали страшные сценки и пересказывали фильмы ужасов, о которых им рассказывали старшие.
Когда даже самые стойкие начали зевать, несмотря на леденящий кровь ужас, а за некоторыми из детей уже пришли родители, постепенно все остальные начали расходиться.
Второклассник Коля не был исключением. Кроме того, что он был трусливее даже сидящих в песочнице близняшек. На эти сборища он ходил только чтобы посмотреть на белокурую Полину, любовь всей жизни, и раз в сто храбрее него. То и дело поправляя очки, он пытался не вслушиваться ни в одну из рассказанных историй, чтобы они плотно не засели в его голове, снова и снова открывая перед ним свои ужасные врата. В темноте не было видно, что и сидел он с закрытыми глазами, чтобы не смотреть на корчивших рожи детей.
А сейчас, когда все уже расходились, он чуть не выбежал самый первый. Но, боясь насмешек соседских детей даже больше, чем нагоняя от родителей, терпеливо дожидался, пока шестеро детей не уйдут первыми или пока за первой шестеркой не придут родители. И шел седьмым, его любимое и счастливое число. Коля пытался себя убедить, что если он пойдет седьмым, то с ним никогда ничего не случится, да и не могло же ничего приключиться, ведь всё, о чем они здесь разговаривали, не существовало на самом деле.
Но история от крикливого мальчика, то, как сидящие на карусели рядом с ним ребята трогали его лицо, мяли щеки, тыкали грязными пальцами в глаза, шатали молочные зубы не могло так легко забыться.
Идя под ярким светом желтых фонарей, мальчик то и дело оглядывался, чтобы убедиться: никто за ним не идёт, не притаился в кустах или за мусорными баками. До дома было идти совсем недалеко, минут пятнадцать, если идти медленным “старушечьим” шагом, но сейчас даже они превратились в бесконечность, в темноту которой засасывало со страшной силой, хоть ложись и не вставай под гнётом этой силы.
На едва держащихся ногах Коля добрался до дома, не встретив по пути ни одной живой души, собак и вечно блуждающих кошек и тех не было. Тихо и аккуратно открывая и закрывая за собой калитку, он громко выдохнул, снимая напряжение со всего тела. Как тут же дрожь окатила всё его тело. Перед входной дверью стоял высокий мужчина в пальто, фасон которого лет тридцать как никто не носил, и шляпе-котелке. Мужчина, словно и не услышал приближения Коли, ритмично отстукивал очередь за очередью в дверь, нисколько, казалось бы, не смущаясь, что столько времени ему не отвечают.
—Доброй ночи! Нужен вам кто? Мамки и папки нет еще дома, они только завтра утром приедут.
Мальчика охватывал страх, всё говорило ему бежать и не оглядываться, прямо сейчас, пока мужчина ещё не обернулся. Но Колю растили воспитанным мальчиком, желающим всегда помочь старшим. Да и взять себя в кулак нужно было ради Полины, а то если узнает какой он трус, точно не захочет с ним водиться.
Мужчина медленно, словно в самых первых покадровых фильмах, обернулся. И Коля встал как вкопанный, затаил дыхание, выпучил глаза от необъятного ужаса. Всё, как и описывал тот мальчик, один в один. Мужчина на крыльце опустил одну ногу на ступень ниже, осматривая Колю, словно изучая. Хотя чем там можно было осматривать, чем изучать, если ни глаз, ни носа, ни рта не было, словно один овальный чистый холст.
И тут мужчина пошел, уже быстрее, чем оборачивался. Коле казалось, что от страха он умрет гораздо раньше, чем мужчина сможет дойти до него, и всё же он не мог даже глаз закрыть, словно их приклеили намертво. Губы вроде и хотели разомкнуться, пропищать что-то, но не дрогнули.
Мужчина прошел мимо него, не разговаривая, ни кивнув, ничем не выдавая, что хотел забрать его нос или левый глаз. Остановился всего-то на секунду, чтобы потрепать мальчишку по голове своей на удивление горячей рукой в черной кожаной перчатке. И с шумом вышел, оставляя калитку скрипеть, двигаясь из стороны в сторону.
В тот же момент, когда незнакомец вышел, Коля снова смог двигаться и даже дышать. Из-за своего детского любопытства он сразу же обернулся. Но за калиткой не было видно никого.
В отцовском гараже всегда было много хлама, к которому мы даже и прикоснуться не мечтали, только смотрели, разинув рты от немого восторга, и сдували пылинки. И чего там только не было. Несмотря на его огромную любовь к машинам всех времён, у него было и много инструментов, которыми, в прочем, он не часто пользовался, и еще больше сувениров всех размеров со всех штатов, в которых он когда-либо побывал, даже когда был ещё совсем ребёнком, вроде нас с Майком.
В нашем новом доме гараж был совмещен с самим домом. Вернее, дом был не новый, мы просто вернулись в дом, где когда-то жил дедушка, которого с нами уже давно нет. Но даже при переезде отец не разрешил помочь перенести все его вещи в гараж. Поэтому я просто шел по улице куда глаза глядят. А потом встретил Майка. Так завязалась наша дружба и длилась уже несколько месяцев.
Майк был большим фанатом ужастиков. Любых. Можно было назвать ему слово и он с большой вероятностью расскажет о фильме, книге или комиксе с таким названием. Он знал о них все и мечтал сам писать ужасы. Или хотя бы подрабатывать в местном магазине комиксов.
Мне всегда казалось, что из-за своей любви ко всяким страшным вещам, он знал о нашем некогда заброшенном доме гораздо больше меня, или даже мамы с папой. С ним мы смело покоряли и подвал, и чердак. Несколько раз пытались штурмом взять отцовский кабинет, мамину мастерскую. Ну и, конечно же, завоевать гараж. Последнее, к слову, нам так никогда и не удавалось, зато после каждой попытки нас, как маленьких ненужных котят, отправляли на улицу.
Вскоре мы заинтересовались сараем на заднем дворе. Это тоже был своеобразный музей жизни, совсем как у отца, только принадлежал дедушке. Я даже был несколько удивлён тому, что ни разу не зашёл туда без Майка, даже не взглянул в ту сторону, изредка выходя на задний двор, чтобы помочь маме.
Сарай мы посещали урывками, между школой, домашними делами и другими обычными вещами, которыми занимаются дети в нашем возрасте. В любом случае, сарай изнутри казался гораздо больше, чем снаружи, и полон был до краев. Не как в отцовском гараже, тут было больше садового инструмента, старой мебели, которую, кажется, было жалко выбрасывать, ровно как и потрёпанной одежды, которую некуда было деть. Сараем давно никто не пользовался, поэтому, открыв его впервые за долгое время, мы еще долго не могли зайти внутрь, чтобы не чихать и не кашлять от обилия пыли и затхлого запаха.
Это было нашим лекарством от скуки, нашей путевкой в мир фантазий, и мы ничего не могли с собой поделать, каждый день по чуть-чуть заходя все глубже и глубже.
Самой главной нашей находкой стали две рации. Их так назвал Майк, чей дядя был мастером на все руки и часто чинил разную технику, пытаясь научить тому же и самого мальчика. Для меня же они были больше похожи на две древние радио няни. Да, по сути одно и то же, но с какой-нибудь рацией покруче можно было представить себя тайным агентом или шпионом на задании. А с этими разве что в дочки-матери играть...
Но Майк не поддержал моего разочарования и сразу же начал учить как ими пользоваться. Весь оставшийся день мы прятались друг от друга у меня дома, пока один пытался найти другого, а потом занимались тем же самым, но уже у него дома. Мы следили за прохожими на расстоянии друг от друга и действительно делали вид, будто мы на каком-нибудь важном задании по слежке.
Но самым главным условием было всё же расстояние. Несмотря на то, что друг от друга мы жили недалеко, не более нескольких домов, мощности раций все равно не хватало, чтобы мы могли общаться, не выходя из домов. Зато один всегда знал о приближении второго, рации всегда издавали приятное шипение, когда начинали "чувствовать" друг друга.
Старший брат Майка, чтобы мы не донимали его, научил нас забавной игре-"Саймон говорит". На самом деле, мы быстро поняли что к чему и только ради шутки над братом отказывались играть, потому что никого из нас не звали Саймоном. Наши глаза снова загорелись интересом и азартом, прошли недели и месяцы с нашей вылазки в старый сарай, и всё, что мы могли придумать, мы уже переделали.
Конечно, не всегда мы подходили к заданиям с умом, но проигрывать никто из нас уж тем более не хотел. Поэтому, без раздумий мы прыгали в грязный пруд, уже заросший ряской, перебегали на красный свет, убегали от разъярённых кассиров с карманами, полными жвачки и шоколада, как только слышали шипение и заветное "Саймон говорит..." из микрофона своей рации. Разумеется, были и какие-нибудь обычные задания по типу "завяжи мне шнурки", "сделай за меня домашку" или "попрыгай на одной ноге до своего дома", но о них и не так интересно рассказывать.
Всегда было приятно проснуться от голоса на другой стороне:
—Саймон говорит: Доброе утро, вставай скорее.
И обнаружить Майка у себя под окнами. Или, когда становилось настолько темно, что спасали только уличные фонари, прошептать в микрофон:
—Саймон говорит: вылезай, пора по домам.
Тут же наблюдая, как второй мальчик выползает из кустов, где просидел минут пятнадцать, пока я искал его везде.
Но в целом, даже эта игра не спасла нас от того, что лето подходило к концу, как и наш интерес к рациям. Мы всё еще выходили на редкие вылазки на городскую свалку, детские площадки или в поход, но уже не испытывали от них такого восторга, как в самый первый раз.
С Майком я не виделся уже около недели. Иногда мы всё еще игрались по рации, но уже не так, как делали это раньше, больше просто общаясь на разные темы, вставляя "Саймон говорит" перед вопросом или ответом, но на телефонные звонки он не отвечал, всегда отмалчиваясь или переводя тему разговора. Я и не возражал особо: линия домашнего практически всегда была занята его матерью.
Как обычно вечером я собирал вещи для школьных занятий, когда рация привычно зашипела и до меня донеслось:
—Саймон говорит: ложись спать.
Я улыбнулся, радуясь, что друг наконец-то дал о себе знать. Подошёл к окну, но даже приоткрыв и высунувшись из него, я не увидел, где Майк мог бы спрятаться, как ни старался. Я закрыл окно и подошел к своей рации на прикроватной тумбочке.
—Саймон говорит: окей, приятель, скоро отбой.
Я продолжил заниматься своими делами, думая, что и Майк пошел к себе домой. При свете ламп в своих спальне и ванной на втором этаже, я все еще не ложился, умываясь и лениво шевеля зубной щёткой в руках.
—Саймон говорит: пора выключить свет.
По моему телу пробежали мурашки, когда я услышал эти слова. Мне казалось, что я выключил рацию на ночь, да я и подумать не мог, что Майк стоял бы все это время у меня под окнами.
—Эй, у тебя все хорошо? Из дома выгнали что ли? -ответил, тут же подбежав к тумбочке.
—Саймон говорит: пора выключить свет.
—Саймон говорит: окей, я понял тебя, -внутри я раздражённо чертыхнулся от его фанатизма по игре, -уже ложусь, и ты иди. А если тебя все же выгнали, то скажи, я открою дверь, пока у меня побудешь.
Но ответа я так и не дождался. Спустя несколько минут, показавшихся невероятно долгими, я положил шипящую рацию на ее место. Еще до того, как я успел выключить свет и забраться в кровать, я услышал звонок домашнего телефона. Я ждал, пока кто-нибудь из родных спустится и возьмет трубку, но, казалось, что они все уже спали слишком крепким сном.
Зевая, в полутьме коридоров, я спустился на первый этаж и подошел к телефону. Я стоял спиной к лестнице , но все равно чувствовал, как будто свет из моей комнаты был как бы маяком для меня, пусть и звучало это глупо. С той стороны донёсся приятный голос, который я не спутал бы ни с чем, хоть на этот раз он и был сорванным, заплаканным, потерянным. Это была мама Майка. Я слушал ее словно через слой ваты, словно меня ударили чем-то тяжелым по голове и поставили обратно стоять на двух ногах. Я даже не мог ей ничего ответить, настолько ее слова шокировали и напугали меня.
—Майка... Майка нашли сегодня... бедный мой мальчик, его больше нет с нами...
—Подождите, миссис, но как же...
И тут я услышал его. Знакомое шипение, которое уже не оставляло никаких положительных эмоций. На столике в гостиной стояла рация, мигая огоньками. Я заметил, что из коридора больше не видно света моей комнаты.
Колрейн, ещё когда был совсем маленьким городком, окруженным торфяными болотами на много миль вокруг, а соседний город был в двух днях езды на самых выносливых лошадях, чтил традиции предков.
Каждый год народ ждал осени с радостью, ведь это время для дружного сбора урожая, весёлых игр среди спелых кукурузных и пшеничных полей, сбор яблок с утра до ночи и посиделки у высоких костров. Люди рассказывали страшные истории, люди рассказывали весёлые истории, здесь не было разницы богат ты или беден, всех объединял праздник урожая. Расходились всегда поздно, когда начинало светать, а большие костры уже тлели, почти не грея. Делились последними кружками чая, кусками тыквенного пирога и жареным мясом, а кто-то и заготовленными дровами, если остальным их не хватало.
Но были и безрадостные дни в Колрейне, полные грусти и скорби по ушедшим. Все здесь верили в то, что в период сбора урожая граница между живым и мертвым истончалась. Вечерами, стоя у зеркала при свете свечей, могли разговаривать с давно ушедшими родственниками, с которыми давно простились, но всё никак не могли отпустить окончательно. Разумеется, они и не ждали ответа от умерших, но надеялись, что те хотя бы слышали их и тоже скучали, приходили попрощаться и увидеть новые поколения. И каждый год в канун Самайна из их городка пропадал один человек, всего один. Но совсем бесследно. И весь остальной городок делал вид, что и не помнил о нём, только всё равно скорбел каждый по-своему, чтя память погибшего.
Жители Колрейна из поколения в поколение шептались, что пропавшие люди- “плата за урожай”. Всего один человек из года в год ради благополучия остальных на протяжении оставшегося года в сытости и достатке, даже самые бедняки из бедняков могли протянуть после покинувшей их город жертвы со своим небольшим полем земли в крохотной лачужке. Издавна так было в городке, традиция остается и по сей день. Это была жертва, которую и предки, и они сами неосознанно приносили Духам с Болот, что те, обозлившись от голода, не съели весь городок целиком, не оставили их самих без урожая на голодную погибель. Чтобы даровали плодородие фермерским полям.
Молодым людям никогда не нравилась эта особенность городка, с каждым новым поколением всё меньше верили в неё. Уезжали из города, перебираясь в другие, побольше и посовременнее, где людей было гораздо больше, с образованием было лучше и не было необразованных деревенщин с болот. Один из молодых людей нового поколения вернулся домой, чтобы отпраздновать Самайн вместе с семьей. Он скептически относился и к древним суевериям, и к самому празднику, но уж больно хотелось ему снова встретиться с дорогими и близкими ему людьми, побыть рядом в значимый для них праздник.
И хотя он прожил здесь всё детство, он не знал, что именно в этом году “урожай” должен был особенным. Раз в семь лет Духи с Болот забирали к себе не одного, а целых семерых человек. И в этом году, когда наступает ночь Самайна, а закатное солнце уходит за горизонт, туман с болот окутывает весь Колрейн. Родители, братья и сестры его уже спали глубоким сном, а к юноше сон никак не шел. Свечи, расставленные по всему дому, не расслабляли своим теплым огоньком, а казались чьми-то холодными голодными глазами. Отодвигая занавеску одну за другой, видя те же самые горящие глаза, проглядывающие сквозь туман, он понимал: ни в одном другом доме больше не горел свет, кроме их собственного. И вокруг, с болот, ни у кого не было прибывающих огней, кроме их дома.
И только тогда парень понял, что в его семье ровно семь человек, и что за всё время основания городка ещё ни один из членов их семьи не попадал в лапы Духов с Болот.
Ведьма редко находила время для уборки в своем доме и тем более в скромном дворике снаружи. Осенняя листва, опадая, окрашивала сырой чернозем в золотистые, багряно-красные и даже зеленые цвета. Каждый из листов был не похож на предыдущий, все они были разных размеров и форм, приятно и громко хрустели под ногами, когда Ведьма занималась своими привычными делами. Собирала в корзину увядающие цветы и травы, выкапывала коренья, чтобы сохранить их на зиму. Бродила по дворику, впитывая последние теплые лучи солнца, развешивала накрахмаленное белье, мела тонкой метелкой все дорожки. Заготавливала поленья, стопкой складывая их у дровницы.
Дел у Ведьмы, на самом деле, было не особо много, но рутину свою она любила. Сезон за сезоном, год от года она жила одна. Люди не сторонились её, никто не гнал и не призывал жечь на костре. Они пользовались её услугами, вечерами приходя к её дому, забирали мешочки с травами от любых недугов, выливали свои горести за чашкой теплого травяного чая, прислушивались к советам и историям, рассказанным ею. Выходила Ведьма и в ближайший город, принося на небольшой рынок на главной площади все скромные товары, от трав и амулетов до глиняных чашек с блюдцами и горшков.
Дворик Ведьмы теперь был полон листвы. Поленья, вовремя не убранные в дровницу, промокли от частых проливных дождей. Все полки были покрыты пылью, словно припорошенные мукой. В камине залежались пепел и угли, да и в целом камин давно не видел крупных сухих дров, яркого обжигающего пламени костра. Ведьма недвижимая лежала на постели с грустью глядя на пасмурное небо за окном. В котелке её, стоящем рядом, давно не варилось ни похлебки, согревающей тело и душу, никаких зелий для помощи обычным людям. По всей комнате была развешена паутина, широкие большие круги и самые тонкие нити. Ещё ни разу Ведьма не видела, чтобы кто-то выползал из трещинок, которыми был полон её дом, ни ночью, ни днем.
Пока однажды взгляд колдуньи не привлекла к себе маленькая шустрая фигурка по краю котелка. Это была паучиха. Необычайно большая, гигантская среди своих сородичей. Она мгновенно, казалось, всего за несколько секунд, сплела тонкую и крепкую веревку до котелка. Это удивительное создание следило за ловкими руками Ведьмы много лет. И сейчас она, показывая невероятную силу, тащила к этому котлу накопленные высушенные травы и цветки, сбрасывала их, прилипшие к лапкам.
Ведьма даже не могла поднять головы, чтобы увидеть, что делала паучиха, какие целебные растения попадали в котелок, была ли там вообще вода и как она собиралась зажечь огонь под котелком. А паучиха тем временем создавала из своей паутины кувшины прочные, но необычайно крепкие. Несла их вместе связанными, наполненными водой доверху, долго-долго и упорно сливая и набирая заново. Огонь она зажгла с помощью огнива и своей паутины. А дальше, снова оказавшись на верхушке котла, она медленно следила за закипающим варевом, периодически бегая всеми восемью черными и острыми ножками, с ложкой, прикрепленной к ним, и перемешивая отвар.
Ведьма, уже чувствующая как жизнь и силы покидают ее, с нежностью и любовью смотрела на потуги гигантской паучихи, перенявшей все ее магические приготовления. Закрывая глаза в последний раз, она чувствовала как к её телу и одеялу дотрагиваются лапки-иголки, пробираясь к лицу. Последний кувшин из паутины, побольше остальных, проходил по телу обжигающим теплом, следуя за паучихой. Губы Ведьмы едва-едва раскрылись и в них влилась живительная влага, бодрящая и возвращающая силы. Обе знали, что скоро она пойдёт на поправку.
И всё благодаря паучихе, уже скрывшейся в одной из трещин старого дома.
Похороны всегда навевали на Марию необычайно глубокую меланхолию, разрывающую сердце изнутри ледяной жгучей болью. А похороны близкой подруги она переживала ещё сильнее.
Даша. Её Дашка всегда была тихой домоседкой, которую из скорлупы могла достать только Маша. Разные, как солнце и луна. Одна высокая, рыжая, с веснушками по всему телу, как подарок от солнца вдобавок к теплой загорелой коже. Не отличница, зато активистка. А Дашка была низкая, еще ниже пригибала голову, и становилась совсем незаметной на фоне яркой и сносящей всё на своем пути Маши. Усердная и терпеливая, она раз за разом разбирала с подругой задания с самых первых классов и даже к экзаменам помогала ей готовиться. Отказывалась от подарков, даже вещами и продуктами не брала, хотя никогда богата на них не была.
Сдав экзамены, Маша подавала документы во все городские институты, лишь бы выбить место в общаге и остаться жить там, в городе, не возвращаясь больше в Богом забытую деревеньку. Даша, хоть и сдала все экзамены гораздо лучше подруги, даже без проблем могла бы пройти на бюджет в любой из выбранных Машей, не подала документы ни в один из них, и снова вернулась в свою раковину. Не было в ней столько смелости и решимости как у Маши.
А теперь её совсем нет, никакой. Даша всю жизнь прожила одиночкой, одиночкой и умерла. При каких-то странных обстоятельствах, зимой, без каких-либо свидетелей в густом лесу. О ней даже никто не беспокоился, пока собаки случайно не откопали её тело в сугробе. Никто даже не обсуждал, что девушка уже несколько недель не выходила из своего дома и не появлялась на улицах деревни.
Мария, уже взрослая девушка, поехала прощаться, даже не раздумывая. Бросила свою работу, сбрасывая все входящие звонки, мчалась на машине, захлебываясь слезами и до конца не веря в то, что ей сказали. Те, к кому она обращалась в деревне либо отмахивались от неё, притворно смахивая слезы платком, либо говорили, что это несчастный случай. Но Дашка всегда была умной, не могла она заблудиться в лесу, который знает с детства. А если и могла, не смогла она что ли и ночи там продержаться? Не было это на неё похоже и всё тут.
Мария спала в доме погибшей, других сельчан она не знала, да и те не спешили наладить контакты с неизвестно откуда и зачем приехавшей горожанкой. Спала она сном мирным, не беспокоящим ни видениями, ни кошмарами. Пока не услышала шепот знакомого голоса, проникающий через каждую досочку дома и стекла окон. Маше даже чудилось, что шепот этот ветер доносит прямиком из леса, где может и сейчас бродит душа её подруги, так таинственно погибшей.
Этот шепот увлекал за собой, заманивал, обещал рассказать всю правду и пообщаться как в старые добрые времена. Времена, когда они были ещё молодыми и беззаботными подругами, у которых не было взрослых мыслей, дел и работы, которые все никак не давали свидеться раньше. Услышав голос Даши, её ласковый смех, Маша заплакала. Она даже не представляла как скучала по подруге, по её голосу и милому круглому личику.
Шепот, казалось, был совсем рядом, но стоило попытаться его ухватить, выскочив на улицу с едва застёгнутой курткой, он уже оказывался за поворотом дома. Так и бежала Маша за голосом подруги, словно игравшей с ней в догонялки. Навевало тёплые воспоминания из детства, и холод уже не казался таким суровым. Девушка даже не сильно вслушивалась в слова, что нёс за собой ветер. Бешено бьющееся сердце, отдающее боем барабанов по ушам, дыхание, что никак не получалось восстановить заглушали всё вокруг. Заглушали всё то отсутствие звуков, что она не замечала. Ни скрипа снега под ногами, ни воя дикого зверя, лая собак и пения беспокойных птиц. Только шепот, усиливающийся и ослабевающий. Что нес он за собой? Да какая разница, если это была её подруга, пытавшаяся рассказать свои последние слова и чувства.
С каждым шагом лес становился всё гуще, свет луны уже не доставал, а ветки царапали лицо и тело всё беспощаднее. Голос Даши гулким эхом отражался от каждого дерева, становясь как будто бы медленнее, грубее, смех был уже не таким легким и добрым, а практически истеричным, маниакальным.
Мария, кружа по своим следам, не прекращала звать подругу. Шарф, намотавшись на ветку, становился удавкой для её шеи. Кружилась уже и голова, все мысли о прошлом и настоящем переплетались, раскалывая надвое реальность и что-то иное, за что никак не удавалось зацепиться.
Шепот уже давно не походил на голос подруги детства. Уже был менее знакомым, скорее наоборот, враждебным и злым. Это точно не была её подруга или, как слепо поверила Мария, душой покойной.
И чем бы оно не было, казалось, оно было способно перенять не только голос, но и отобрать все воспоминания, ведь в начале девушка проснулась как раз от воспоминаний прошлого, воскрешенного голосом подруги. Теперь, пожалуй, пришел и её черёд расстаться со своими. В последний миг она лишь надеялась, что это будет быстро и не очень больно. А может, она даже сможет увидеться с Дашей и снова поиграть как в детстве.
Жизнь Инесс к 30 годам катилась под откос, была безнадежно привязана к глыбе на дне озера и лежала на рельсах перед проезжающим поездом.
В Старой Гавани ей поначалу безумно нравилось. Кругом вода и зелень, вечное солнце, светившее, казалось даже ночью. И, несмотря на название, жили тут отнюдь не старики. День за днем тут проходили шумные вечеринки, у портов всегда стояли яхты и катера с рыбаками и свежепойманной рыбой, с молодыми влюбленными парочками и специалистами по водным развлечениям для приезжающих туристов. Для тех же, кто хотел уюта и покоя была вторая половина острова, с которой не было слышно ни звука вечеринок, ни громких криков отдыхающих. В одном из домов этой половины острова и поселилась Инесс несколько лет назад.
Она надеялась, что смена работы, смена места жительства, переезд не просто в другой город, в другую страну на острове поможет ей наладить свою жизнь. Но все обернулось ровно как всегда в её жизни. С огромными усилиями отложенные деньги, копившиеся годами таяли на глазах. На новой работе никому до нее не было дела, не было знакомых и друзей, которые всегда могли дать в долг по мере необходимости. А в долги и оплату штрафов она влезала с незавидной частотой.
Тропические дожди здесь ощущались куда более сильными и длительными, чем на родине. Поздним вечером, возвращаясь с работы, она как раз попала под один из таких. Несмотря на вечно теплую погоду, дожди здесь обжигали своим холодом, били крупной дрожью, присущей обычно граду. В одних балетках на низком каблуке и тонком плаще, сразу же промокшем, как только женщина вышла из дверей рабочей конторки, она шла домой по единственному ориентиру, который могла видеть без проблем-фонарям, идущим вдоль дороги у моря. Рабочая смена её заканчивалась так поздно, что все магазины и лавки были закрыты и продукты для ужина приходилось покупать гораздо ранее или в единственный выходной.
Как свет фонаря или лампы привлекает к себе мотылька, взгляд Инесс к себе привлекла маленькая лачужка с горящими огнями. Раньше женщина никогда там не бывала, но знала, что это что-то вроде банка и ломбарда для местных. Неофициального, разумеется.
Инесс не удержалась. Тяга её к сносной жизни, а не жалкому выживанию, была велика. Не помня себя, но осторожно, крадучись, чтобы никто не заметил в поздний час, она подошла к обветшавшему домику. У него не было ни окон, ни дверей, только одна маленькая дощечка, опускающаяся и поднимающаяся за веревочку из дома.
Когда дощечка с резким скрипом откинулась вниз, Инесс от неожиданности даже отскочила, невольно вскрикнув. Сколько бы она не всматривалась в кромешную темноту комнаты, видно там ничего не было, ни малейшего присутствия живой души. На дощечке лежал пустой чек, но уже подписанный, оставалось лишь вписать необходимую сумму. Женщина решила не просить крохи, но и совсем заоблачные суммы не писать. Ровно в ту же секунду, когда она подняла заполненный чек, дощечка поднялась, закрывая вид комнаты. Сколько бы не стояла она под дождём, не стучала внутрь её не пустили и дощечка больше не опускалась.
Инесс продолжала жить свою скучную серую жизнь. Деньги с чека она обналичила и пока ей хватало на не такое уж и жалкое существование. Временами необходимость вернуть долг, может даже с процентами, беспокоила её, но не было ни писем, ни другого способа связаться с ней. А раз она нигде не показывала, что теперь у нее есть деньги, значит и не должна никому. Жизнь теперь казалась чуточку веселее, когда она могла позволить себе еще пару овощей и чуть-чуть больше нарезки у мясника.
Прошло несколько месяцев, прежде чем она снова услышала звук опускающейся дощечки. Но это было это в её собственном доме. Запертая входная дверь оказалась открытой, а в полумраке её отчетливо виднелась сгорбленная фигура. Это была не смерть с косой и не коллекторы в привычном для Инесс понимании. Выглядел он больше как старенький рыбак в высоких резиновых сапогах, тусклом охровом дождевике и шляпке с фонарём. В руках у него было металлическое ведро, полное черных пакетов и крючков, схожих с рыболовными. Старик ничего не говорил, только медленно приближался к гостиной. Он поставил ведро и достал из кармана дождевика чек. У женщины не было никакого сомнения, что чек этот принадлежал ей, именно она его обналичила.
—Прошу, мне нечем платить!
Инесс пятилась от рыбака как от чумного, боясь даже на миг закрыть глаза.
—Долг можно отработать. Просто посидите спокойно.
Голос его был шепотом ветра, боем волн о скалы, тысячей бегущих по стенке пауков. Инесс не сопротивлялась, знала, что сама виновата и по долгам надо платить.
Рыбак привёл её к той злополучной лачужке. Молча они спустились, Инесс доверилась старику, держалась его, когда они шли по темным лестницам и коридорам. Её, безропотную и запуганную до смерти, бледную, пристегнули к стулу в подвале. Всё здесь подсвечено было тусклым светом, а сверху свисали большие рыболовные крюки.
Старик медленно раскладывал пакеты на столе перед ней. Укладывал рыбные ножи и снасти. А затем, один за одним стал подвешивать пакеты, черные, непрозрачные со склизким звуком перекатывающиеся в руках рыбака. Эти пакеты, чужие долги, были очень тонкие, но страшно было даже представить, что в них могло лежать, если даже под неярким светом отчетливо было видно капающую с них кровь.
Инесс видела как меняются цифры на крючках, когда старик навешивал ещё один пакет. С ужасом она смотрела на все эти десятки странных пакетов. Простится ли её долг, если вес этих пакетов сравнится с суммой, что она писала на чеке?
Господин А. был не просто сельским писарем. Из-за нехватки грамотных селян он не только работал в своем селе, но еще и в соседнем, подрабатывая заодно ещё и почтальоном. Постоянного дома, как и семьи благодаря такой изматывающей работе у молодого А. не было, да он и не стремился к этому, с головой погруженный в любимое дело.
Он мог целыми днями, неделями проводить в своей маленькой темной каморке, выбираясь лишь на короткие перерывы на скудный обед и такой же скромный ужин. А затем, когда дела накопятся, переезжал в соседнее село, ночевал всё в той же каморке, такой же маленькой и темной, обставленной ровно также, чтобы в любой момент найти нужную вещь, только уже в другом здании другого села.
Все дни господина А. проходили одинаково, с утра до ночи он занимался одними и теми же монотонными делами, с одинаковым рвением и скоростью. Если и приходилось ему общаться с людьми, делал это всегда по одному и тому же алгоритму, разработанному им же. Не всегда получалось, иногда приходилось доставать из своего словаря в голове давно забытые и неиспользуемые фразы и слова. Разносить почту он старался ещё до первых лучей солнца и криков петухов, даже когда собаки, обычно добрые к нему единственному, спали в своих будках.
Больше всего ему нравилось монотонно переписывать приказы и вести учёт, неважно, населения или местной казны. Иногда господин А. словно впадал в транс и приходил в себя спустя несколько часов, и не потому, что увлекался работой. Ему казалось, что в этом трансе он обретал невероятные силы и скорость, выполняя тот объем работы за короткие сроки, который в обычное время мог выполнять день, а то и два. Все письма, приказы и книги были аккуратно подписаны и заполнены, лежали каждая на своих полочках и по ящикам.
Господин А., смертельно уставший, даже не проверял за собой проделанную работу, полностью уверенный в своем многолетнем опыте. С этого дня такие трансы с приливами сил начинали одолевать его всё чаще и чаще, а “просыпался” он всё позже и позже, постоянно чувствую какую-то невероятную усталость. На работу его по-прежнему никто не жаловался, наоборот, как будто даже больше хвалить начали, что успевал и писчим работать в обоих селах, так ещё и почту доставлял вовремя, иногда даже с опережением обозначенных сроков.
Парень страдал, сам того не до конца осознавая. Худел, так как даже не ел в своем забытье, не мог спать нормально, из-за чего под глазами образовались глубокие синие мешки, а по лицу пошли морщины как у старика. Слова с каждым днем давались с трудом, словно стирались из памяти, в разговорах с селянами он всё больше и больше просто кивал или мычал, отмахиваясь от посетителей.
С беспомощной грустью он смотрел на упавший в углу каморки крестик. Не было ни сил его поднять, ни слов, чтобы произнести слова молитвы от греха подальше, чтобы уберечь свою светлую душу.
Господин А. был уже не в трансе, но всё еще в бреду. Не чувствуя своего тела, он как бы наблюдал за собой со стороны. Как он брал один из чистых листов, писал, казалось обычные письма, переписывал указы и книги обычными же, казалось, словами, но с какой скоростью, с каким рвением…и с каким скрытым смыслом, что сам, отделенный от тела своего, приходил в ужас. Парень чувствовал темную силу использованных слов, видел демона, что сидел у него за спиной, потирая свои когтистые лапы и нашептывая ему письма одни за одним. Это его слова, его речи переписывал юный летописец, заражая своей черной гнилью всех, кому в руки попадали бумаги из рук его.
Он бы хотел спалить над догорающими свечами все эти проклятые письма, но неспособный контролировать сам себя, мог только видеть как складывает высохшие от чернил письма одно за одним в почтовую сумку свою.
И завтра же поутру, до первых лучей солнца, молодой господин, всё ещё находясь под властью демона, пойдет разносить скверные слова его.
