Мне то ли 8, то ли 9 лет. Я приезжаю в деревню к бабушке на пару недель. Этому предшествуют сложные переговоры моих родителей. Бабушки и ее снохи Нины, которая не хочет, чтобы ее сын Саша, мой двоюродный брат отдыхал в моей компании.
Мы уже взрослые и больше не спим на полу в зале, на многослойной подстилке из ковров и старых тулупов, а теперь спим на панцирных кроватях на веранде; Веранда полностью застеклена маленькими стеклами в большой, до потолка решетчатой раме. Ночью там прохладно, а днем довольно душно. И все время жалят комары, даже не смотря на пучок какой-то травы, которая должна помогать от их присутствия.
Утром, после завтрака с блинами или оладьями или сырниками (как того пожелает Сашок) наши пути расходятся: Сашок идет с рыболовными «снастями» в сторону реки Куроганка, а я иду, вооружившись флягой с водой и противогазной сумкой с едой в горы, по ту сторону железной дороги…
Я без устали исследую пустынны окрестности: это старые уральские горы с редкими рощами берез, скрученных зимним холодом и ветрами, перешагиваю через тонкие струйки родниковых проток в зарослях чилижника и перекусываю картошкой с яйцом и хлебом, запиваю все это теплой водой из фляги, а затем поднимаюсь до очередного вкрапления кварцитов или гранитов красного или голубого цвета по пути к вершине…
С очередной горы я долго разглядываю залитые полуденным солнцем окрестности, слушаю пение стрижей высоко в небе и запоминаю оттенки кучевых облаков на горизонте. Если они синеют, значит скоро может пойти дождь…
В ненастную погоду, а такая случается летом, я сижу на веранде за облупившемся белой краской столом и читаю или журнал «Огонек» или журнал «Вокруг света» или что-то из томов детской энциклопедии. Книги и журналы высятся толстыми стопками на импровизированном книжном шкафу у глухой стены веранды под белой сатиновой тканью, пропахшей полевыми травами. В журналах фотографии далёкой Америки или Европы, или Африки и я внимательно разглядываю, как устроена другая жизнь…
Дня за три в моей груди нарастает тревога и смятение – скоро возвращаться в областной центр, где я живу. Я искренне не понимаю детскими мыслями, для чего мне возвращаться в город, когда до окончания каникул месяца полтора? Я внимательнее переживаю рассветы, полудни и закаты оставшихся дней. Что то вроде спазма рыданий сковывает мое горло, когда я будто последний раз в одиночестве поднимаюсь на гору «Медведь», а потом спустившись с нее, поднимаюсь в лучах вечернего солнца с длинными тенями на «Маяке», что бы прочитать в сумерках советский лозунга на горе вдоль железной дороги…
В последнюю ночи в деревне я не сплю и лежу под ароматным одеялом на кровати прислушиваясь, то к тому как далеко в затоне Куроганки поет выпь, то к тому как с гулом эха от окрестных гор проезжает товарный поезд , или к тому, как сыпется гравий на станции с самосвала, который приехал с остывающим грузом камней из разреза на горе «Чертов палец»…
Утром завтрак больше не радует, гулять идти строго на строго запрещено, я во дворе на кровати под навесом и пытаюсь что-то читать, но мысленно я плачу о своем отъезде. В 2 часа дня мы выходим в сторону станции: бабушка, Сашок, и мой отец, который накануне приехал за мной. Я иду, непрерывно вращая головой, прощально разглядывая горы и постоянно спотыкаюсь, за что получаю от отца подзатыльник.
На станции мы какое-то время прячемся от полуденного солнца в прохладном микрозале ожидания с пыльным окном и белыми стенами с глухими окошками закрытой кассы. Отец проверяет два кусочка картона с перфорацией – билеты и вздыхает о чем-то. Наверное, он бы тоже остался в деревне, будь его воля.
За минут 10 мы выходим к путям, тут нет перрона, и мы стоим на пахнущем креозотом сером гравии и молча смотрим как извиваясь змеей вдоль горы ползет пассажирский поезд в город. Быстрые прощания и мы с трудом поднимаемся на высокий порог вагона.
Я с тоской смотрю сквозь бабушку в шелковом платке на дорогу, которая удаляется от станции в сторону деревни, а за ней в голубой мгле темно серые тени горного хребта. В эту минуту на всем бело свете нет более несчастного человека, чем я…
