Простенькое голубое платье из полиэстера с намеком на шёлк струилось по кругловатому телу двадцатилетней нимфы. Легко лавируя между скульптурами девятнадцатого века и толпой медлительных туристов из Азии, наша героиня пыталась найти удивительного незнакомца, которого она нечаянно выпустила из виду, набрасывая очертания Жанны Д’Арк руками Анри Мишеля Шапю. Чужак давно привлёк ее внимание, пленив искушенную душу своими нежными чертами лица. Вряд ли он был французом, да и одет он был просто, без того особенного местного лоска. Засунув старенькую кожаную сумку для рисования подмышку, А. разглядывала каждую стройную мужскую спину, попадавшуюся ей на пути. Милый друг имел свойство горбиться, что вычитало из его семидесяти шести дюймов роста почти треть. Она наблюдала за его кудрявой шевелюрой по меньшей мере час, прежде чем ее внимание перехватили тонкие руки Д’Арк, изнеможенно опущенные на колени в ожидании смерти.
Пробираясь сквозь очередную экскурсионную группу вглубь экспозиции то ли девятнадцатого, то ли двадцатого века, А. уловила уже знакомое движение слева от себя. В маленьком зале первого этажа, где полумрак подчеркивал светлые мазки полотен в тяжелых деревянных рамах, наш герой аккуратной походкой передвигался от картины к картине. Чертовку окатило доселе незнакомое чувство трепета. Она тихонечко подкралась к тонкой фигуре, что застыла напротив самой, казалось бы, непримечательной картины в зале, и, не обращая внимания на полотно, стала изучать силуэт чужака. Карие глаза последнего увлечённо бегали от темного к светлому, от мазка к мазку. Его грудь медленно вздымалась, а внешнее спокойствие бессовестно выдавали руки, которые покрылись мелкими каплями влаги. На секунду дыхание его сбилось, и он виновато поднёс руку к лицу, чтобы выкашляться.
Лиса смотрела на него почти не моргая, почти зачаровано, почти влюблённо. С теми же глазами Н. смотрел на чёрный канвас. Что-то в этом простом и округлом лице было особенно пленительно. А. повидала много очаровательных юнцов. Высокие, коренастые, полные, худые, смуглые, болезненно белоснежные, романтичные, грубые, образованные консерваторы, распущенные баловники-либералы - все они были так удивительны, но так чужды ее разуму.
В юности ждёшь тихой гавани, ждёшь спасения от ненастий, мягких, но сильных рук, поцелуев в макушку и простой честности. Ждёшь тёплых круассанов по утрам и горячего чаю холодными вечерами. Того, с кем есть о чем помолчать. И в зрелости ждёшь, и даже в глубокой старости. Всегда не хватает того самого, ‘родного’, которое ускользает из рук, только мы полностью доверяемся ему, привыкаем к нему. Вот и наша героиня не смогла удержать, а душа требовала тепла, раздав своё самозванцу. А. на секундочку подумалось, что главный герой ее романа наконец-то нашёлся в этом пыльном и душном зале. Но она поспешила с выводами.
Картина, которая так увлекла Н., была не самым знаменитым произведением мариниста Александра Харрисона, которая, однако, очень четко отражала нашего героя. Одиночество так и сквозило в темной гуще воды. Тонкий силуэт девушки, стоящий к герою спиной, был эдаким символом пустоты, остатков света, канувших в глубоких недрах. Ей ничего и не осталось больше. Только лодка, которая могла уместить двоих, но стала пристанищем лишь для неё.
Н. упивался небрежностью мазков. Его душа изнемогала болью по ушедшему, а мысли заполняла самая простая бытовуха. В этот воскресный день он вырвался из омута травы, работы в банке и банальных сериалов, кажется, впервые, как начал свою жизнь заново, сломав все то хрупкое, что строил годами. Надеясь на лучшее, оправдывая свою глупость, слабость и отсутствие смелости тем, что ‘так будет лучше’, он смотрел на картину, что источала тусклый свет, и старался припомнить последний раз, когда испытывал чувство счастья. Его рука машинально потянулась к щетине. Он пытался избавиться от вредной привычки выдергивать волосок за волоском в минуты тревоги, но ничего не мог с собой поделать. Дома его ждали остатки старых косяков, лишний грамм, пачка Davidoff и дешевый энергетик в пустом холодильнике. Экспат грустно улыбнулся силуэту на картине, который казался чертовски фамильярным, быстро сфотографировал полотно на память и поднял воротник бежевого пальто.
Резко обернувшись и преодолев пространство маленького зала в два шага, он случайно задел юную художницу, которая чуть было не заговорила с ним. Бросив извиняющийся взгляд на жертву своей рассеянности, он не промолвил ни слова, поспешив к выходу и оставив ее в подвешенном состоянии. Опомнившись, она выбежала за ним на шумную парижскую улицу, но юнец окончательно скрылся из виду.
То была четверть пятого. Дорога вязала ноги словно патокой. И пока наша героиня бросалась от двери до соседней двери, высматривая знакомые локоны и тонкие кисти рук былого барда, последний больше не искал ответы, а его город так и остался пуст в осязаемом одиночестве.
За семнадцатый год Музей Орсе посетило примерно три миллиона сто семьдесят семь тысяч человек. И лишь один из них утонул в темных водах маринистов.
Мнимая гавань дурочки стала чьим-то склепом.
theartofmadeline
amandla
titsay
romaincrisis
tangentwithtanner
vaporwave
