This black and white world

for you must know that deathlessness reveals the mortality of the world, and true wisdom it's unending folly.

[excerptfromthebook]

десять тысяч лет и еще один день

[excerptfromthebook]

To become the person I want I must let go of who I was and all I've known.

[excerptfromthebook]

вам не затемнить солнца – мы навеки приковали его цепью к зениту

[excerptfromthebook]

Тишина. Падают сверху, с ужасающей быстротой растут на глазах – куски синих башен и стен, но им еще часы – может быть, дни – лететь сквозь бесконечность; медленно плывут невидимые нити, оседают на лицо – и никак их не стряхнуть, никак не отделаться от них.

[trans-ralsei]

[trans-ralsei]

[caughtthedarkness93]

I love my job, but reblogging employment jelly for someone else I love.

[parasolyaa]

@ukrainingposts could you do your service here pretty please

[ukrainingposts]

[excerptfromthebook]

Злой мальчик розу хвать рукой. Но шип стальной кольнул иглой, шалун – ой, ой – бежит домой.

[excerptfromthebook]

Понимаете («п» – фонтан) – древняя легенда о рае… Это ведь о нас, о теперь. Да! Вы вдумайтесь. Тем двум в раю – был представлен выбор: или счастье без свободы – или свобода без счастья; третьего не дано. Они, олухи, выбрали свободу – и что же: понятно потом века тосковали об оковах. Об оковах – понимаете, – вот о чем мировая скорбь. Века!

И только мы снова догадались, как вернуть счастье… Нет, вы дальше – дальше слушайте! Древний Бог и мы рядом, за одним столом. Да! Мы помогли Богу окончательно одолеть диавола – это ведь он толкнул людей нарушить запрет и вкусить пагубной свободы, он – змий ехидный. А мы сапожищем на головку ему – тррах! И готово: опять рай. И мы снова простодушны, невинны, как Адам и Ева. Никакой этой путаницы о добре, зле: все – очень просто, райски, детски просто. Благодетель, Машина, Куб, Газовый Колокол, Хранители – все это добро, все это – величественно, прекрасно, благородно, возвышенно, кристально-чисто. Потому что это охраняет нашу несвободу – то есть наше счастье. Это древние стали бы тут судить, рядить, ломать голову – этика, неэтика… Ну, да ладно: словом, вот этакую вот райскую поэмку, а? И при этом тон серьезнейший… понимаете? Штучка, а?

[excerptfromthebook]

But why does freedom have to feel like I've lost everything?

[excerptfromthebook]

Every conclusion harbors sadness in each of their own way.

[excerptfromthebook]

In Church, a person can become a saint or a monster through fanaticism. If we'll not bear our choseness by God as a responsibility before people, but as an honor - we'll become fanatic.. We'll go mad... and do terrible things.

[excerptfromthebook]

תמיד יהיה מישהו שמקורב למישהו שחבר של ההוא שיגיד לך משהו

[tzionessel]

Ivy

Photography by Tzion ‘Zio’ Essel

[eirikharstad]

[sacramentalperception]

big.ideas

[excerptfromthebook]

Мне не кажется, что текст – это монолог. Скорее – разговор. Писать – значит задавать себе вопросы, которые сами по себе не пришли бы «мне» в голову.

[excerptfromthebook]

All people die, and I forgive you. Please don't shed tears for me, my friends.

[excerptfromthebook]

— Помните… — повторил он, и от звука его голоса, словно по волшебству, рухнули голые стены конторы и все эти годы куда-то ушли, и они, Скарлетт и Эшли, снова ехали верхом по сельским проселкам той далекой, давно минувшей весной. Он все говорил и крепче сжимал ее руку, и в голосе его звучала грусть и колдовские чары старых, полузабытых песен. Скарлетт слышала веселое позвякиванье уздечки, когда они ехали под кизиловыми деревьями на пикник к Тарлтонам, слышала свой беззаботный смех, видела, как солнце блестит на золотистых, отливающих серебром волосах Эшли, любовалась горделивой грацией, с какой он сидит в седле. В голосе его звучала музыка — музыка скрипок и банджо; под эти звуки они танцевали тогда в белом доме, которого больше нет. Где-то вдали, в темных болотах, кричали опоссумы под холодной осенней луной, а на рождество от чаш, увитых остролистом, пахло ромовым пуншем, и кругом сияли улыбками лица черных слуг и белых господ. И друзья былых дней, смеясь, вдруг собрались вокруг, словно и не лежали в могилах уже многие годы: длинноногие рыжеволосые Стюарт и Брент с их вечными остротами; Том и Бойд, похожие на молодых, необузданных коней; черноглазый пылкий Джо Фонтейн, Кэйд и Рейфорд Калверты, двигавшиеся с такой ленивой грацией. Были тут и Джон Уилкс, и Джералд, раскрасневшийся от коньяка; и шорох юбок и аромат Эллин. И над всем этим царило чувство уверенности, сознание, что завтрашний день может быть лишь таким же счастливым, как сегодняшний.