[panna-cogito]

"В условиях реального траура о том, что любимый объект перестал существовать, говорит мне «испытание реальностью». В случае траура по любви объект ни мертв, ни удален. Я сам и решаю, что его образ должен умереть (и, быть может, даже стану скрывать от него эту смерть). Все время, пока длится этот странный траур, мне, стало быть, придется сносить два противоположных несчастья: страдать от того, что другой наличествует (продолжая невольно ранить меня), и грустить, что он умер (таким, по меньшей мере, каким я его любил). Так, я тревожусь (по старой памяти) из-за никак не раздающегося телефонного звонка, но в то же время, поскольку решил поставить крест на подобных заботах, должен себе повторять, что молчание это в любом случае непоследовательно: звонить мне подобало только любовному образу; образ же этот исчез; и теперь телефон, звонит он или нет, все равно возвращается к своему ничтожному существованию".

[panna-cogito]

“Редко случается, что счастье откликается на то самое желание, которое призывало его”.

[panna-cogito]

“У них обоих все тело, содрогаясь, пело песнь, но они не сознавали ни рокового характера этой песни, ни ее цели. Студент, несомненно, раньше любил М., любил его и теперь, со страстью; однако такого - магической утраты собственной воли, необоримого влечения к другому, непонимания, зачем вообще он сейчас шагает по лесу, дрожа и ощущая во всем теле тепло, утратив способность мыслить, - такого с ним прежде не случалось. И ведь при этом он не ощущал вожделения, которое можно было бы назвать похотливым. Было только это единодушие попутчиков, выражавшееся в том, что оба не могли иначе. У них обоих каждое волоконце плоти дрожало, нагреваясь, словно от легкой лихорадки; обоих до костей пробирало это песнопение тела, похожее на фантастический наркотик”.

[panna-cogito]

Другие - это такое. Наиболее мучительной для меня всегда была невозможность поцеловать любимые произведения искусства: пропасть между реальным и воображаемым и одновременная спутанность этих понятий, ибо что в итоге более подлинное - это внутренне сияющее, бьющее током, невидимое, или моя рука, бессильная вывести это на поверхность ощущений. Вместо бессмертия я хотела бы получить иное тело, пусть тоже смертное, но гораздо более тонкое, но не менее чувственное, которым можно прильнуть к музыке, стихотворению, философской системе. Мне кажется, кто никогда этого не хотел, тот не разбирается ни в удовольствиях, ни в аскезе.

[panna-cogito]

Гетера слышит:

“А что ты будешь делать, если на Страшном Суде не получится соблазнить прокурора?”

“Да. Новая связь и есть катастрофа”.

“Видит Бог, я держался”.

“Ты узнаешь Гронаса по одной строчке, Господи”.

“У нас обоих очень интенсивный и специфический жизненный опыт”.

“Я завидую твоей возможности открыто говорить обо всем, о чем захочешь”.

“Тебе нужен нож”.

“Да, мы и правда слишком часто видимся”.

“Распределение работ Платона на три периода очень условно”.

“Меня лечили так же, как и Сильвию Плат - инсулином”.

“Хорошее пополнение коллекции”.

[panna-cogito]

Было отвратительно, скучно, грубо, обидно и бездарно, но теперь я могу с полной определенностью сказать, что не только побывала в нигредо, но и нигредо во мне.

[panna-cogito]

"...Художник, не надо к бессмертью стремиться, русалкой струиться, легендой срамиться. 

Художник, бессмысленны вечные вещи, разгул публикаций, огул одобрений, коль каждая капля слезы человечьей страшнее твоих трагедийных творений".

[panna-cogito]

“Чуть ли не ежедневно переезжая на новое место, ты даже радовался; озябший, проголодавшийся, предполагал, что след путешествий останется где-то, хотя бы россыпью букв на бумаге. Не вышло. Зато ты узнал о тайных недомоганиях странников, чьи силы то возрастают, то падают. Голос жены или дочки мерещится перед сном. Учащаются дежавю. Приступы беспричинной грусти одолевают все чаще. И еще одно чувство — боль, словно теряешь нечто неназываемое, неотъемлемое, взамен получая лишь возможность быть чужим, обладать тьмой лиц и имен. Быть чужим не для других (для них ты и так посторонний), но для себя самого, быть одним из бесчисленных “Я”, который вступает в незнакомый город. Спрашивает дорогу. Переходит мост”.

[panna-cogito]

Ю.

“Друг, Вы поверили в меня, Вы сказали: «Вы всё можете», и я, наверное, всё могу. Вместо того, чтобы восхищаться моими земными недугами, Вы, отдавая полную дань иному во мне, сказали: «Ты еще живешь. Так нельзя», — и так действительно нельзя, потому что мое пресловутое «неумение жить» для меня — страдание. Другие поступали как эстеты: любовались, или как слабые: сочувствовали. Никто не пытался излечить. Обманывала моя сила в других мирах; сильный там — слабый здесь. Люди поддерживали во мне мою раздвоенность. Это было жестоко. Нужно было или излечить — или убить”.

[panna-cogito]

"Таков твой брат. При выезде из дома Он на отца разумные заветы Ответил безрассудным хвастовством. Тот говорил: мой сын, стремись к победе, Но пусть победой бог тебя дарит! А он, глупец кичливый, возразил: Отец, при помощи богов и слабый Врага осилит; я же и без них Стяжать надеюсь доблести венец".

[panna-cogito]

“...Или тут и зверь ни при чем, и все проклятие вовсе не в том, что человек человеку зверь да еще и бешеный, а в том, что человек человеку бревно. И сколько ни молись ему, не услышит, сколько ни кличь, не отзовется, лоб себе простукаешь, лбом перед ним стучавши, не пошевельнется: как поставили, так и будет стоять, пока не свалится либо ты не свалишься. Так, что ли?”

[panna-cogito]

“У меня развилась настоящая «людобоязнь», как у бешеных собак водобоязнь, и как только кто-нибудь появляется на горизонте, как меня тут же одолевает тоска, недомогание, начинает болеть сердце, и я лезу под одеяло с головой. Все больше лежу, много сплю, у нас лето. Ну, как водится, летом можно спокойно умереть, все равно врачи отдыхают”.

[panna-cogito]

Werde der du bist. Гете “Когда тебе придется туго, Найдешь и сто рублей и друга. Себя найти куда трудней, Чем друга или сто рублей. Ты вывернешься наизнанку, Себя обшаришь спозаранку, В одно смешаешь явь и сны, Увидишь мир со стороны. И все и всех найдешь в порядке. А ты - как ряженый на святки - Играешь в прятки сам с собой, С твоим искусством и судьбой. В чужом костюме ходит Гамлет И кое-что про что-то мямлит,- Он хочет Моиси играть, А не врагов отца карать. Из миллиона вероятий Тебе одно придется кстати, Но не дается, как назло Твое заветное число. Загородил полнеба гений, Не по тебе его ступени, Но даже под его стопой Ты должен стать самим собой. Найдешь и у пророка слово, Но слово лучше у немого, И ярче краска у слепца, Когда отыскан угол зренья И ты при вспышки озаренья Собой угадан до конца”.

[panna-cogito]

“И таперь мне, мил дружку, не до плясок на лужку. Завтра царь за энто дело мне оттяпает башку. А такой я ни к чему, ни на службе, ни в дому, Потому как весь мой смысл исключительно в уму”.

[panna-cogito]

Божественная земная легкость обтекает меня в два ручья, как гору, чья каменность непроницаема. Танец не птицы, но змеи, гипнотизирующей жертву. Я восторгаюсь им, но не могу вобрать в себя: даже танцуя, я остаюсь в позиции наблюдателя, порой вплоть до комичного - делаю движение и останавливаюсь. Вся гримерка говорит, что я замкнута, а я не могу открыть себя изнутри нараспашку. Я искренне не понимаю, как можно хотеть перманентно выглядеть возбуждающе, но и относиться к эросу с бо’льшим юмором не умею. Вчера, пока сидела на стульчике в гримерке, вокруг меня сновали девушки, готовясь к работе. Я листала новостную ленту, пока не подняла взгляд от смутного ощущения, что что-то не так - напротив меня мастурбировала С., совершенно голая и еще мокрая после душа. Другие барышни, привыкшие к подобным выходкам, наблюдали за моей реакцией. Мне стало немного завидно такой детской непосредственности и бесстрашию перед абсурдностью, так что я растерялась перед тем, какую реакцию выдать. Выдала смех и громкое “Добрый вечер!”, т.к. мы еще не здоровались. Я привыкла, что эротика начинается там, где с меланхолии снимается траурный покров морали, и она так или иначе казалась мне серьезным и ответственным делом. Но теперь я утверждаюсь в выводе, что вода - идеальная среда обитания для глупости и хитрости (гибкости, скользкости). Вероятно, мне придется искать простоту и глупость другого рода, а мечты о хитрости забыть вовсе, т.к. едва ли я когда-нибудь ее приобрету.

[panna-cogito]

Вдруг поняла причину своей ольфакторной мании: запах - самый изысканный и беспощадный способ вторжения в личное пространство другого.

[panna-cogito]

“...Но не хочу ни мира, ни сна, о вещий голос, хочу живой свободы, хочу живой любви в самом темном повороте ветра, никому не нужного. Хочу живой любви! Это собаки гонятся морские и стережет стволы нагие ветер. Жги языком своим, о древний голос, жги этот голос жести и аптеки! Я хочу плакать, потому что плачется, как плачется детям в последнем ряду. Я ведь вовсе не мужчина, не поэт и не травинка, просто пульс, что обнажился, коснувшись миров на другом берегу. Я хочу плакать, твердя свое имя, роза, ель и ребенок здесь у озерной глади, чтоб рассказать мою душу, человека с кровью в жилах, убивая в себе цинизм и подсказку речи. Нет, нет, не любопытство; я желаю чтоб тронул мои руки ты, мой свободный голос. Вся моя обнаженность в занавесей лабиринте вбирает лунный холод и прах часов истлевших. Так я говорил. Так я говорил, когда Сатурн остановил поезда и туман и Сон и Смерть меня искали. Меня искали там, где размычались коровы на маленьких пажьих ножках, и там, где парит мое тело между противоположных притяжений”.