#to pushkin

[conversations-of-poets]

Пушкин

Кто знает, что такое слава! Какой ценой купил он право, Возможность или благодать Над всем так мудро и лукаво Шутить, таинственно молчать И ногу ножкой называть?..

1943 Анна Ахматова

[conversations-of-poets]

Do przyjaciół Moskali

Ten Ustęp

Przyjaciołom Moskalom         poświęca Autor

Wy — czy mnie wspominacie! ja, ilekroć marzę O mych przyjaciół śmierciach, wygnaniach, więzieniach, I o was myślę: wasze cudzoziemskie twarze Mają obywatelstwa prawo w mych marzeniach.

Gdzież wy teraz? Szlachetna szyja Rylejewa, Którąm jak bratnią ściskał, carskimi wyroki Wisi do hańbiącego przywiązana drzewa; Klątwa ludom, co swoje mordują proroki. 

Ta ręka, którą do mnie Bestużew wyciągnął, Wieszcz i żołnierz, ta ręka od pióra i broni Oderwana, i car ją do taczki zaprzągnął; Dziś w minach ryje, skuta obok polskiej dłoni. 

Innych może dotknęła sroższa niebios kara; Może kto z was urzędem, orderem zhańbiony, Duszę wolną na wieki przedał w łaskę cara I dziś na progach jego wybija pokłony.

Może płatnym językiem tryumf jego sławi I cieszy się ze swoich przyjaciół męczeństwa, Może w ojczyźnie mojej moją krwią się krwawi I przed carem, jak z zasług, chlubi się z przeklęstwa. 

Jeśli do was, z daleka, od wolnych narodów, Aż na północ zalecą te pieśni żałosne I odezwą się z góry nad krainą lodów, — Niech wam zwiastują wolność, jak żurawie wiosnę. 

Poznacie mię po głosie; pókim był w okuciach, Pełzając milczkiem jak wąż, łudziłem despotę, Lecz wam odkryłem tajnie zamknięte w uczuciach I dla was miałem zawsze gołębia prostotę. 

Teraz na świat wylewam ten kielich trucizny, Żrąca jest i paląca mojej gorycz mowy, Gorycz wyssana ze krwi i z łez mej ojczyzny, Niech zrze i pali, nie was, lecz wasze okowy. 

Kto z was podniesie skargę, dla mnie jego skarga Będzie jak psa szczekanie, który tak się wdroży Do cierpliwie i długo noszonej obroży, Że w końcu gotów kąsać — rękę, co ją targa.

1832 Adam Mickiewicz

(English and Russian translations under the cut)

К русским друзьям

Вы - помните ль меня? Когда о братьях кровных, Тех, чей удел - погост, изгнанье и темница, Скорблю - тогда в моих видениях укромных, В родимой череде встают и ваши лица.

Где вы? Рылеев, ты? Тебя по приговоре За шею не обнять, как до кромешных сроков, - Она взята позорною пенькою. Горе Народам, убивающим своих пророков!

Бестужев! Руку мне ты протянул когда-то. Царь к тачке приковал кисть, что была открыта Для шпаги и пера. И к ней, к ладони брата, Пленённая рука поляка вплоть прибита.

А кто поруган злей? Кого из вас горчайший Из жребиев постиг, карая неуклонно И срамом орденов, и лаской высочайшей, И сластью у крыльца царёва бить поклоны?

А может, кто триумф жестокости монаршей В холопском рвении восславить ныне тщится? Иль топчет польский край, умывшись кровью нашей, И, будто похвалой, проклятьями кичится?

Из дальней стороны в полночный мир суровый Пусть вольный голос мой предвестьем воскресенья - Домчится и звучит. Да рухнут льда покровы! Так трубы журавлей вещают пир весенний.

Мой голос вам знаком! Как все, дохнуть не смея, Когда-то ползал я под царскою дубиной, Обманывал его я наподобье змея - Но вам распахнут был душою голубиной.

Когда же горечь слёз прожгла мою отчизну И в речь мою влилась - что может быть нелепей Молчанья моего? Я кубок весь разбрызну: Пусть разъедает желчь - не вас, но ваши цепи.

А если кто-нибудь из вас ответит бранью - Что ж, вспомню лишний раз холуйства образ жуткий: Несчастный пёс цепной клыками руку ранит, Решившую извлечь его из подлой будки.

Перевод Анатолия Якобсона

To My Russian Friends

THIS DIGRESSION THE AUTHOR DEDICATES TO HIS RUSSIAN FRIENDS

Do ye remember me? When musing traces My friends’ deaths, banishments, and baffled schemes, Ye also gather, and your foreign faces Have right of citizenry in my dreams!

Where are ye now Ryleev’s noble shoulders That once I clasped, now by the tsar’s decree Hang slowly rotting where a gibbet molders; A curse on folk that murder prophecy!

The hand Bestuzhev, that brave knight and poet, Stretched out to me, is torn from sword and pen; On mine-pit toil the tsar’s commands bestow it, By Polish mates in a Siberian den.

Others, perchance, endure a fate more dire; Someone, perhaps, seduced by gifts of state, Betrays his free soul to the tsar for hire And bows today on thresholds of the great.

Perchance with venal tongue he lauds the tyrant, And revels in the martyrdom of friends; Smeared with my blood, he curses the conspirant, And boasts of horrid deeds as worthy ends.

If far to northward, from a new, free nation, These sad songs come to you on soaring wing, Above your land of icy desolation They’ll herald freedom, as the storks the spring.

Ye’ll know my voice! For while I was in fetters, I duped the despot, crawling like a snake, But shared my thoughts with you, as abettors Shielded my dove-like frankness, for my sake.

Now to the world I pour this poisoned chalice— A bitter tale sucked forth from burning veins; My country’s blood and tears compound its malice; Let it corrode—not you, friends, but your chains!

If one of you cry out, his plaint unsteady The barking of a dog shall seem to me, Chained up so long that he at last is ready To bite the hand that gives him liberty.

Translated by Watson Kirkconnell

[conversations-of-poets]

В Царском Селе. III

Смуглый отрок бродил по аллеям У озерных глухих берегов. И столетие мы лелеем Еле слышный шелест шагов. Иглы елей густо и колко Устилают низкие пни… Здесь лежала его треуголка И разорванный том Парни.

1911 Анна Ахматова

[conversations-of-poets]

Болдинская осень

Везде холера, всюду карантины, И отпущенья вскорости не жди. А перед ним пространные картины И в скудных окнах долгие дожди.

Но почему-то сны его воздушны, И словно в детстве — бормотанье, вздор. И почему-то рифмы простодушны, И мысль ему любая не в укор.

Какая мудрость в каждом сочлененье Согласной с гласной! Есть ли в том корысть! И кто придумал это сочиненье! Какая это радость — перья грызть!

Быть, хоть ненадолго, с собой в согласье И поражаться своему уму! Кому б прочесть — Анисье иль Настасье? Ей-богу, Пушкин, все равно кому!

И за полночь пиши, и спи за полдень, И будь счастлив, и бормочи во сне! Благодаренье богу — ты свободен — В России, в Болдине, в карантине…

Давид Самойлов

[conversations-of-poets]

Смерть поэта

‎                  Отмщенья, государь, отмщенья!                   ‎Паду к ногам твоим: ‎                  Будь справедлив и накажи убийцу, ‎                  Чтоб казнь его в позднейшие века ‎                  Твой правый суд потомству возвестила, ‎                  Чтоб видели злодеи в ней пример.

Погиб поэт! — невольник чести, — Пал, оклеветанный молвой, С свинцом в груди и жаждой мести, Поникнув гордой головой!.. Не вынесла душа поэта Позора мелочных обид, Восстал он против мнений света Один, как прежде... и убит! Убит!.. К чему теперь рыданья, Пустых похвал ненужный хор И жалкий лепет оправданья? Судьбы свершился приговор! Не вы ль сперва так злобно гнали Его свободный, смелый дар И для потехи раздували Чуть затаившийся пожар? Что ж? Веселитесь... он мучений Последних вынести не мог: Угас, как светоч, дивный гений, Увял торжественный венок.

Его убийца хладнокровно Навёл удар... спасенья нет: Пустое сердце бьётся ровно, В руке не дрогнул пистолет. И что за диво?.. Издалёка, Подобный сотням беглецов, На ловлю счастья и чинов Заброшен к нам по воле рока. Смеясь, он дерзко презирал Земли чужой язык и нравы; Не мог щадить он нашей славы, Не мог понять в сей миг кровавый, На что он руку поднимал!..

‎И он убит — и взят могилой, ‎Как тот певец, неведомый, но милый, ‎Добыча ревности глухой, ‎Воспетый им с такою чудной силой, Сражённый, как и он, безжалостной рукой.

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной Вступил он в этот свет завистливый и душный Для сердца вольного и пламенных страстей? Зачем он руку дал клеветникам ничтожным, Зачем поверил он словам и ласкам ложным, ‎Он, с юных лет постигнувший людей?..

И, прежний сняв венок, — они венец терновый, Увитый лаврами, надели на него, ‎Но иглы тайные сурово ‎Язвили славное чело. Отравлены его последние мгновенья Коварным шепотом насмешливых невежд, ‎И умер он — с напрасной жаждой мщенья, С досадой тайною обманутых надежд. ‎Замолкли звуки чудных песен, ‎Не раздаваться им опять: ‎Приют певца угрюм и тесен, ‎И на устах его печать.

‎А вы, надменные потомки Известной подлостью прославленных отцов, Пятою рабскою поправшие обломки Игрою счастия обиженных родов! Вы, жадною толпой стоящие у трона, Свободы, Гения и Славы палачи! ‎Таитесь вы под сению закона, ‎Пред вами суд и правда — всё молчи!.. Но есть и божий суд, наперсники разврата! ‎Есть грозный суд: он ждёт; ‎Он недоступен звону злата, И мысли и дела он знает наперёд. Тогда напрасно вы прибегнете к злословью — ‎Оно вам не поможет вновь, И вы не смоете всей вашей черной кровью ‎Поэта праведную кровь!

1837 Михаил Лермонтов