Прекрасная речь с конференции TED о восприятии современного человека вне рамок. Доходчиво и умно. Тайе Селаси Не спрашивайте меня откуда я, спросите, где я местная В прошлом году я отправилась в первый тур со своей книгой. За 13 месяцев я побывала в 14 странах и выступила примерно сотню раз. Каждое выступление в каждой стране начиналось с официального представления, а каждое представление начиналось, увы, со лжи: «Тайе Селаси родом из Ганы и Нигерии» или «Тайе Селаси родом из Англии и США». Всякий раз, когда я слышала эту фразу, неважно, в какой стране она звучала: в Англии, Америке, Гане, Нигерии — я думала: «Но ведь это неправда». Да, я родилась в Англии и выросла в Соединённых Штатах. Моя мама, родившаяся в Англии и воспитывавшаяся в Нигерии, сейчас живёт в Гане. Мой отец родился на Золотом берегу — британской колонии, вырос в Гане и более 30 лет жил в Саудовской Аравии. Поэтому люди, представляющие меня, также называют меня «транснациональной». Я думала: «Транснациональной может быть компания Nike. А я - человек». Затем в один прекрасный день в середине тура я поехала в «Луизиану» — музей в Дании, где выступала на сцене с писателем Колумом Маккеном. Мы разговаривали о роли местности в писательском ремесле, и меня вдруг осенило. Я не транснациональна. Более того, у меня вообще нет национальности. Как я могу быть родом из нации? Как человек может быть родом из концепции? Этот вопрос беспокоил меня на протяжении двух десятилетий. Газеты, учебники, беседы научили меня говорить о странах так, словно они были неизменными, единичными, естественными вещами, но я размышляла: сказать, что я из какой-то страны, предполагало, что страна есть некий абсолют, некая фиксированная точка в месте и во времени, постоянный объект, но было ли это так? На протяжении моей жизни страны исчезали, как, например, Чехословакия; появлялись, как Восточный Тимор; разрушались, как Сомали. Мои родители родом из стран, которые не существовали на момент их рождения. Для меня страна — то, что может родиться, умереть, расшириться, сжаться — совсем не казалась основой для понимания сущности человека. Поэтому, узнав о суверенном государстве, я почувствовала огромное облегчение. То, что мы называем странами, по факту является различными выражениями суверенной государственности — идеи, которая вошла в моду всего 400 лет назад. Я узнала это, получая степень магистра по международным отношениям, и я почувствовала огромное облегчение. Всё было так, как я и подозревала. История была реальной, культуры были реальными, но страны были придуманы. Следующие 10 лет я пыталась переопределить и совсем избавить определение себя, своего мира, своей работы, своего опыта от понятия "государство". В 2005 году я написал эссе «Что такое афрополит» об идентичности, отдающей приоритет культуре, а не стране. Было потрясающе видеть, сколько людей понимали меня, и поучительно, как много людей не приняли моё самоощущение. «Как Селаси может заявлять, что она из Ганы, — спрашивала одна из критиков, — если она никогда не знала унижений при поездках за границу по ганскому паспорту?» Если быть честной, я знала, что именно она имела в виду. У меня есть подруга по имени Лейла, которая родилась и выросла в Гане. Её родители — ганцы ливанского происхождения в третьем поколении. Лейла бегло говорит на языке чви, знает Аккру как свои пять пальцев, но когда мы впервые встретились несколько лет назад, я подумала: «Она не из Ганы». На мой взгляд, она была из Ливана, несмотря на очевидный факт того, что всю сознательную жизнь она провела в пригороде Аккры. Я, как и мои критики, представляла такую Гану, где у всех ганцев была коричневая кожа и ни у кого не было британского паспорта. Я попала в ловушку, которую устанавливает формулировка «родом из такой-то страны»: господство фикции — единственной страны над реальностью — человеческим опытом. В разговоре с Коламом Маккеном в тот день до меня наконец дошло. «Весь опыт связан с местом», — сказал он. «Вся личность — это опыт», — подумала я. «У меня нет национальности», — объявила я на сцене. «Я — местная. Я своя во многих местах». Видите ли, «Тайе Селаси из Соединённых Штатов» — это неправда. Я не имею отношения к Соединённым Штатам, ни к одному из 50, всё немного иначе. Я имею отношение к Бруклину, городу, в котором я выросла, к Нью-Йорку, где я начала работать, к Лоренсвиллю, где я провожу День благодарения. То, что делает Америку домом для меня, — это не мой паспорт или акцент, а уникальный опыт и те места, в которых я его получаю. Несмотря на свою гордость за культуру эвеи футбольную команду «Чёрные звёзды», а также любовь к ганской кухне, я явно не имела никакого отношения к Республике Гана. Я имею отношение к Аккре, где живёт моя мама, куда я езжу каждый год, к маленькому саду в Дзорвулу, где я часами разговариваю с отцом. Эти места формируют мой опыт. Мой опыт там, откуда я. Что, если бы мы спрашивали вместо «Откуда вы?» «Где вы считаете себя местным?» Это бы сказало нам гораздо больше о том, кто мы есть и насколько мы похожи. Если вы скажете мне, что вы из Франции, что я увижу — набор клише? «Опасность единственной точки зрения», как это назвала Адичи, миф о Франции? Скажите мне, что вы местный в Фесе и Париже, ещё лучше, что вы местный в квартале Гут д'Ор, и я увижу ваш опыт. Наш опыт — это то, откуда мы. Так где же вы — местный? Я предлагаю трёхшаговый тест. Я называю его одна «Р» и два «О» — ритуалы, отношения, ограничения. Первое, подумайте о своих повседневных ритуалах, не важно, что это: заваривание кофе, поездка на работу, уборка урожая, произнесение молитв. Какие это ритуалы? Где они выполняются? В каком городе или городах мира владельцы магазинов знают вас в лицо? Будучи ребёнком, я совершала довольно стандартные пригородные ритуалы в Бостоне, с поправками, внесёнными для тех ритуалов, что моя мама привезла из Лондона и Лагоса. В доме мы снимали обувь, мы были неизменно вежливыми со старшими, мы ели острую пищу, приготовленную на медленном огне. В снежной Северной Америке наши ритуалы были ритуалами мирового Юга. Когда я впервые приезжала в Дели или в южные части Италии, я была шокирована тем, что чувствовала себя как дома. Ритуалы были мне хорошо знакомы. «Р» значит ритуалы. Теперь подумайте об отношениях, о людях, формирующих вашу повседневную жизнь. С кем вы говорите по крайней мере один раз в неделю, будь то лицом к лицу или через видеосвязь? Будьте разумными в своей оценке; я не говорю о ваших друзьях в Facebook. Я говорю о людях, формирующих ваш еженедельный эмоциональный опыт. Моя мама в Аккре, моя сестра-близнец в Бостоне, мои лучшие друзья в Нью-Йорке — отношения с этими людьми являются домом для меня. «О» номер один — отношения. Мы местные там, где совершаем свои ритуалы и строим отношения, но то, как мы воспринимаем определённое место, частично зависит от наших ограничений. Под ограничениями я имею в виду то, где вы можете жить. Какой у вас паспорт? Мешает ли вам, например, расизм чувствовать себя как дома там, где живёте? Ограничивают ли гражданская война, порочная система управления, инфляция возможность жизни там, где вы совершали свои ритуалы, будучи ребёнком? Эта «О» наименее привлекательна, она менее лирична, чем ритуалы и отношения, но вопрос сменяется с «Где вы сейчас?» на «Почему вы не находитесь там?» Ритуалы, отношения, ограничения. Возьмите лист бумаги и напишите эти три слова в заголовках трёх столбцов, затем попробуйте заполнить эти столбцы честно, насколько это возможно. Совершенно другая картина вашей жизни в локальном контексте, вашей индивидуальности как комплекса ощущений может тогда возникнуть. Давайте рассмотрим пример. У меня есть друг по имени Олу. Ему 35 лет. Его родители, родившиеся в Нигерии, приехали в Германию учиться. Олу родился в Нюрнберге и жил там до 10 лет. Когда его семья переехала в Лагос, он учился в Лондоне, потом приехал в Берлин. Он любит ездить в Нигерию — погода, продукты, друзья — но ненавидит её политическую коррупцию. Откуда Олу? У меня другой друг по имени Удо. Ему тоже 35 лет. Удо родился в Кордове, на северо-западе Аргентины, куда переехали его дедушка с бабушкой из той части Германии, которая стала Польшей после войны. Удо учился в Буэнос-Айресе, а девять лет назад переехал в Берлин. Он любит ездить в Аргентину — погода, продукты, друзья — но ненавидит её экономическую коррупцию. Откуда Удо? С белокурыми волосами и голубыми глазами Удо мог бы сойти за немца,но у него аргентинский паспорт, поэтому ему нужна виза, чтобы жить в Берлине. То, что Удо из Аргентины, в основном связано с историей. То, что он местный в Буэнос-Айресе и Берлине,связано с жизнью. Олу, который выглядит как нигериец, нужна виза, чтобы посещать Нигерию. Он говорит на языке йоруба с английским акцентом, а на английском — с немецким. Хотя заявить, что он «не совсем нигериец», значит отрицать его опыт в Лагосе, ритуалы, которые он совершал, когда рос, его отношения с семьёй и друзьями. Тем временем, хотя Лагос — несомненно, один из его домов, Олу всегда чувствует себя там скованным, особенно тем фактом, что он гей. И его, и Удо сковывают политические условия стран, откуда родом их родители, от жизни там, где происходят одни из их самых значимых ритуалов и отношений. Сказать, что Олу из Нигерии, а Удо — из Аргентины, значит отвлечь их от общего опыта. Их ритуалы, их отношения, их ограничения одинаковы. Конечно, когда мы спрашиваем: «Откуда вы?» — мы используем некое условное обозначение.Быстрее сказать «Нигерия», чем «Лагос и Берлин», и так же, как с картами Google, мы всегда можем увеличить масштаб, перейти от страны к городу и к району. Но не в этом смысл. Разница между «Откуда вы?» и «Где вы местный?» не в специфике ответа, а в цели вопроса. Замена языка национальности на язык локальности требует от нас переключить наше внимание на то, где происходит реальная жизнь. Даже самое знаменитое проявление статуса страны — «Кубок мира» — даёт нам национальные сборные, состоящие в основном из мультилокальных игроков. Как единица измерения человеческого опыта страна не вполне подходит. Вот почему Олу говорит: «Я немец, но мои родители из Нигерии». «Но» в этом предложении противоречит негибкости единиц — одна фиксированная и фиктивная данность сталкивается с другой. «Я местный в Лагосе и Берлине» предполагает пересекающийся опыт, слои, которые сливаются друг с другом, которые нельзя отрицать или убрать. Вы можете забрать мой паспорт, но не можете забрать мой опыт. Я несу это внутри себя. То, откуда я, всегда со мной, куда бы я не отправился. Дабы привнести ясность: я не предлагаю отказаться от стран. Есть много аргументов за национальную историю, ещё больше — за суверенное государство. Культура существует в обществе, а общество существует в контексте. География, традиции, коллективная память ― эти вещи важны. Я ставлю под вопрос первичность. Все официальные представления в туре начинались с упоминания страны, будто зная, из какой я страны, люди поймут, кто я такая. Но чего мы в действительности добиваемся, спрашивая человека, откуда он? И что мы в действительности видим, когда слышим ответ? Вот один вариант. По существу, страна означает могущество. Откуда вы? Из Мексики, из Польши, из Бангладеша — меньше могущества. Из Америки, из Германии, из Японии — больше могущества. Из Китая, из России — неясно. (Смех) Возможно, что, не сознавая того, мы играем в игру могущества, особенно в контексте многоэтнических стран. Как знает любой иммигрант-новичок, вопрос «Откуда вы?» или «Откуда вы действительно?» зачастую является кодом вопроса «Почему вы здесь?» Есть учёный Уильям Дерезевиц, который пишет об элитных американских колледжах: «Студенты думают, что их среда многообразна, если один студент из Миссури, другой — из Пакистана,невзирая на тот факт, что родители всех из них являются врачами или банкирами». Я соглашусь с ним. Назвать одного студента американцем, другого — пакистанцем, а потом триумфально заявить о многообразии студентов — значит игнорировать то, что все они — местные из одной и той же среды. То же самое справедливо и для другой части экономического спектра. Садовод-мексиканец в Лос-Анджелесе и экономка-непалка в Дели имеют больше общего в плане ритуалов и ограничений, чем обусловлено национальностью. Возможно, моя самая большая проблема с вопросом «Из какой вы страны?» — это миф о возвращении в эту страну. Меня часто спрашивают, планирую ли я вернуться в Гану. Я езжу в Аккру каждый год, но я не могу вернуться в Гану. Это не потому, что я не была рождена там. Мой отец тоже не может вернуться туда, где родился. Страна, в которой он родился, больше не существует. Мы не можем вернуться в какое-то место и обнаружить его таким же, как и раньше.Что-то где-то всегда будет меняться, больше всего — мы сами. Люди. В конце концов, то, о чём мы говорим, — это человеческий опыт, эта пресловутая и знаменитая беспорядочная связь. В творческом письме локальность обращается к человечности. Чем больше мы знаем о том, где происходит история, тем больше видим местного колорита и текстуры, тем человечнее начинают казаться персонажи, тем больше чувствуется связь с ними. Миф о национальной принадлежности и лексикон принадлежности к какой-то стране путает нас и заставляет ставить себя во взаимоисключающие категории. А ведь ко всем нам можно применить слово «много» — многолокальный, многослойный. Начиная наши беседы c признания этой сложности, мы, как мне кажется, сближаемся, а не отдаляемся друг от друга. Так что в следующий раз, когда меня будут представлять, я бы очень хотела услышать правду: «Тайе Селаси — человек, как и все здесь. Она не гражданин мира, а гражданин миров. Она местная в Нью-Йорке, Риме и Аккре». Спасибо. (Аплодисменты)
discoholicmusic
andulkaphoto
janainaart
romaincrisis
stormborns
baratheonpilled
snowghoul
2087
