my mare tenebrarum

Читающий: headache-medicine.tumblr.com Телеграм: https://t.me/Morova_poGreshnost

[my-mare-tenebrarum]

И вновь приглашаю вас в мой текстовый блог с:

Не зная меры, я всматриваюсь в чудеса и смыслы, которыми наполнены дни

Эти структуры переменчивы - бывают светлыми, бывают мрачными, - но неизбежно гармоничны в своем Потоке

Об этом и пишу

Буду рада, если найдете то, что вам близко ◈ https://t.me/Morova_poGreshnost ◈

[my-mare-tenebrarum]

[my-mare-tenebrarum]

Сейчас я знаю, что наш мир не более постоянен, чем волна, поднимающаяся над океаном. (с) Артур Голден. “Мемуары гейши”.

[my-mare-tenebrarum]

Обычно Председатель какое-то время рассказывал о том, как прошел рабочий день. Он мог рассказывать мне о проблемах с новым продуктом, или о каком-нибудь несчастном случае, или о чем-нибудь в этом роде. Конечно, я была счастлива сидеть рядом и слушать его, но я прекрасно понимала, что Председатель рассказывал мне все это вовсе не потому, что хотел, чтобы я об этом знала. Рассказывая, он освобождался от проблем. Поэтому я в основном реагировала не на информацию, а на интонации. Когда интонации становились мягче, я потихоньку меняла тему разговора. И мы начинали говорить о вещах, совершенно не имеющих отношения к бизнесу, например, о том, что произошло с ним по дороге на работу, или о фильме, увиденном накануне, или же я рассказывала ему какую-нибудь смешную историю, услышанную от Мамехи, иногда присоединявшейся к нам. В любом случае этот простой процесс «осушения» сознания Председателя, а затем расслабление с игривой беседой был сравним с тем, как полотенце высыхает на солнце. Когда он появлялся и я протирала его руки горячей салфеткой, его пальцы казались жесткими, как прутья. После разговора они становились мягче, словно сонные. (с) Артур Голден. “Мемуары гейши”.

[my-mare-tenebrarum]

Я уверена, что никогда бы не рассказала свою историю, если бы боль и переживания остались. Очень сложно рассказывать спокойно и доброжелательно о боли до тех пор, пока от нее не освободишься. (с) Артур Голден. “Мемуары гейши”.

[my-mare-tenebrarum]

[my-mare-tenebrarum]

Я чувствовала, что нашла верное решение, и пыталась упорядочить свои мысли, которые высыпались, как рис из дырявого мешка. (с) Артур Голден. “Мемуары гейши”.

[my-mare-tenebrarum]

- Я знаю, тебе очень нелегко жилось последние несколько лет. - Нобу рассказывал о трудностях, испытываемых вашей компанией… - Давай не будем говорить об этом. Иногда мы сталкиваемся с неприятностями только потому, что представляем мир таким, каким рисуем его в нашем воображении, а не таким, какой он есть на самом деле. (с) Артур Голден. “Мемуары гейши”.

[my-mare-tenebrarum]

Я упорно трудилась все эти годы. Но каждую ночь, ложась спать, думала о Джионе. Все районы гейш в Японии открылись через несколько месяцев после капитуляции, но я не могла вернуться до тех пор, пока Мама не позовет меня. Она довольно неплохо жила, продавая кимоно, произведения искусства и японские сабли американским солдатам. Она и Анти жили на маленькой ферме западнее Киото, где открыли магазинчик. Я же продолжала жить и работать с семьей Арашино. Учитывая, что Джион находился совсем недалеко от меня, вы можете решить, что я часто туда ездила, но за пять лет я лишь однажды навестила Джион. Это произошло весной, спустя почти год после окончания войны. Я возвращалась с лекарством для маленького Юнтаро из госпиталя. Я шла вдоль проспекта Каварамачи, потом по Шийо, а затем по мосту перешла в Джион. В Джионе я узнавала многих гейш, хотя, конечно, они не узнавали меня, и я ни о чем с ними не разговаривала, надеясь взглянуть на Джион глазами постороннего. Но мне удавалось только мысленно воскрешать эпизоды из прошлого. Я шла по набережной ручья Ширакава и думала о том, как часто мы гуляли здесь с Мамехой. Рядом стояла лавочка, на которой мы с Тыквой однажды ночью сидели с двумя кастрюльками лапши, и я просила ее о помощи. Неподалеку проходила аллея, в которой Нобу отчитывал меня за то, что Генерал стал моим данной. Затем я прошла полквартала до поворота на проспект Шийо, где молодой разносчик уронил коробки с ленчами. Я чувствовала себя стоящей на сцене много часов спустя после окончания танца, когда пустой театр погружается в такое тяжелое молчание, как земля, которая укрывается снежным покрывалом. Я подошла к нашей окейе и долго смотрела на тяжелый висячий замок на двери. Когда меня запирали внутри, я хотела выйти наружу. Теперь жизнь так изменилась, что, находясь снаружи, я мечтала попасть внутрь. И при этом я была уже взрослой женщиной, вольной покинуть Джион в любой момент и никогда не возвращаться. (с) Артур Голден. “Мемуары гейши”.

[my-mare-tenebrarum]

[my-mare-tenebrarum]

Несчастья подобны сильному ветру. Я не имею в виду, что он сбивает нас с намеченного пути. Он срывает с нас одежду, и мы остаемся такими, какими на самом деле являемся, а не такими, какими хотели бы казаться. (с) Артур Голден. “Мемуары гейши”.

[my-mare-tenebrarum]

Как мне хочется, чтобы все люди обладали тем, что постепенно начинаю приобретать я, - способностью быстро и без труда прочесть книгу и сохранить о ней яркое впечатление! Читая, равно как просматривая картины, нельзя ни сомневаться, ни колебаться: надо быть уверенным в себе и находить прекрасным то, что прекрасно. (с) Винсент Ван Гог. «Письма к брату Тео». [Эттен, апрель-декабрь 1881]

[my-mare-tenebrarum]

Я очень рад, что все уладилось и я могу спокойно поработать здесь некоторое время; надеюсь сделать как можно больше этюдов: они – семена, из которых потом вырастают картины. (с) Винсент Ван Гог. «Письма к брату Тео». [Эттен, апрель-декабрь 1881]

[my-mare-tenebrarum]

[my-mare-tenebrarum]

Крестьянин, который видит, как я битый час сижу перед старым деревом и рисую его ствол, считает, что я рехнулся, и, разумеется, смеется надо мной. Молодая дама, которая воротит нос от рабочего и его залатанной, засаленной, грязной одежды, не может, разумеется, понять, зачем кто-то едет в Боринаж или Хейст и спускается в забои шахты; она тоже приходит к выводу, что я сумасшедший. Но мне, конечно, безразлично, что обо мне думают, если только ты, и господин Терстех, и К. М., и отец, и другие, с кем я имею дело, не поверят в мое сумасшествие и, воздержавшись от ненужных упреков, скажут: «Этого требует твоя работа, и мы понимаем, почему ты поступаешь так, а не иначе». (с) Винсент Ван Гог. «Письма к брату Тео». [Брюссель, октябрь 1880 – апрель 1881]

[my-mare-tenebrarum]

Хотя это путешествие совсем доконало меня – я вернулся, падая от усталости, со стертыми в кровь ногами и в довольно плачевном состоянии, - я ни о чем не жалею, потому что видел много интересного; к тому же в суровых испытаниях нищеты учишься смотреть на вещи совсем иными глазами. По дороге я кое-где зарабатывал кусок хлеба, выменивая его на рисунки, которые были у меня в дорожном мешке. Но когда мои десять франков иссякли, мне пришлось провести последние ночи под открытым небом: один раз – в брошенной телеге, к утру совсем побелевшей от инея, - довольно скверное убежище. Другой раз – на куче хвороста; и в третий – это уже было немножко лучше – в початом стогу сена, где мне удалось устроить себе несколько более комфортабельное убежище, хотя мелкий дождь не слишком способствовал хорошему самочувствию. (с) Винсент Ван Гог. «Письма к брату Тео». [Июль 1880]

[my-mare-tenebrarum]

И все же я видел ландшафт Курьера – стога, коричневая пашня или мергельная земля почти кофейного цвета с беловатыми пятнами там, где выступает мергель, что для нас, привыкших к черноватой почве, более или менее необычно. Французское небо показалось мне значительно нежнее и прозрачнее, чем закопченное и туманное небо Боринажа. Кроме того, я видел фермы и сараи, еще сохранившие – хвала и благодарение Господу! – свои замшелые соломенные крыши; видел я также стаи ворон, ставшие знаменитыми после картин Добиньи и Милле. Впрочем, раньше всего следовало бы упомянуть характерные и живописные фигуры различных рабочих – землекопов, дровосеков, батраков на телегах и силуэт женщины в белом чепце. Даже там, в Курьере, есть угольные разработки, иначе говоря, шахта. Я видел, как в вечерних сумерках поднималась на поверхность дневная смена, но там не было работниц в мужских костюмах, как в Боринаже, - одни лишь шахтеры с усталыми и несчастными лицами, черные от угольной пыли, в изорванной рабочей одежде, один даже в старой солдатской шинели. (с) Винсент Ван Гог. «Письма к брату Тео». [Июль 1880]