5-ka - носов е. и. - куколка
Кейворд: е и носов куколка аудиокнига
Заголовок странички: 5-ka.ru - носов е. и. - куколка
Сейчас уже изредка бываю в тех местах: внесло, затянуло, залило, забило песком последние сеймские омута.
Вот, молвят, ранее реки были поглубже.
Для чего же далековато в историю забираться? В не так дальнее время обожал я наведываться под Липино, милях в 20 5 от дома. В самый раз против старого обезглавленного кургана, над которым в жаркие деньки завсегда парили коршуны, была одна священная яма. В этом месте река, упершись в несокрушимую девонскую глину, делает поворот с таким норовом, что начинает крутить полностью весь омут, создавая назад - радиальное течение. Часами тут кружат, никак не могут вырваться на свободную воду щепа, водные растения, торчащие горлышком ввысь бутылки, осколки всесущего пенопласта, и денно и нощно урчат, булькают и всхлипывают страшноватые воронки, которых избегают даже гуси. Ну а ночкой у омута и совсем не по для себя, когда вдруг гулко, тяжко обвалится подмытый сберегал либо полоснет по воде плоским хвостом, как будто доской, поднявшийся из ямы матерый хозяин-сом.
Как-то застал я перевозчика Акимыча около собственного шалаша за потаенным рыбацким делом. Приладив на носу очки, он сконцентрированно выдирал золотистый корд из обрезка приводного ремня - замышлял перемет. И все сокрушался: нет у него подходящих крючков.
Я порылся в собственных запасах, отобрал самых лихих, гнутых из вороненой двухмиллиметровой проволоки, которые когда-то заполучил просто так, для экзотики, и вываливал их в Акимычеву фуражку. Тот взял один непослушливыми, задубелыми пальцами повертел перед очками и саркастически поглядел на меня, сощурив один глаз:
- А я задумывался и взаправду крюк. Придется в кузне заказывать. А эти убери со смеху.
Не знаю, заловил ли Акимыч владельца Липиной ямы, так как позже по различным причинам образовался у меня перерыв, не стал я ездить в те места. Только спустя пару лет довелось, в конце концов, проведать старенькые свои сижи.
Русло сузилось, затравенело, незапятнанные пески на излуках затянуло дурнишником и жестким белокопытником, объявилось много незнакомых мелей и кос. Не стало приглубых тягунов быстрин, где до этого на вечерней зорьке буравили речную гладь литые, забронзовелые язи. Бывало, готовишь снасть для проводки, а пальцы никак не могут попасть лесой в колечко - таковой обхватывает азартный озноб при виде крутых, беззвучно расходящихся кругов. Сейчас все это язевое приволье ощетинилось кугой и пиками стрелолиста, а везде, где пока свободно от травок, прет темная донная тина, раздобревшая от излишка удобрений, сносимых дождиками с полей.
"Ну уж, - думаю, - с Липиной ямой ничего не случилось. Что может статься с таковой бездной!" Подхожу и не верю очам: там, где когда-то жутко крутило и водоворотило, горбом выпер грязный сероватый меляк, схожий на огромную околевшую рыбину, и на том меляке - старенькый гусак. Стоял он этак небережно, на одной лапе, охорашиваясь, клювом изгоняя блох из-под оттопыренного крыла. И невдомек глуповатому, что еще не так давно под ним было шесть-семь метров темной кипучей глубины, которую он же сам, возглавляя выводок, боязливо оплывал сторонкой.
Смотря на зарастающую реку, чуть сочившуюся присмиревшей водицей, Акимыч горестно отмахнулся:
- И даже удочек не разматывай! Не трави душу. Не стало делов, Иваныч, не стало!
Скоро не стало на Сейме и самого Акимыча, избыл его старенькый речной перевоз.
На берегу, в тростниковом шалаше, мне не раз доводилось коротать летние ночи. Тогда же выяснилось, что мы с Акимычем, оказывается, вели войны в одной и той же горбатовской третьей армии, участвовали в "Багратионе", совместно устранили Бобруйский, а потом и Минский котлы, брали одни и те же белорусские и польские городка. И даже выбыли из войны в одном и том же месяце. Правда, лазарета нам выпали различные: я попал в Серпухов, а он - в Углич.
Ранило Акимыча бескровно, но тяжело: дальнобойным фугасом завалило в окопе и контузило так, что и сейчас, спустя десятилетия, разволновавшись, он в один момент утрачивал дар речи, язык его как будто намертво заклинивало, и Акимыч, побледнев, смолкал, мучительно, вытаращенно смотря на собеседника и беспомощно вытянув губки трубочкой. Так продолжалось пару минут, после этого он глубоко, шумно вздыхал, поднимая при всем этом острые, худенькие плечи, и прохладный пот осыпал его измученное немотой и окаменелостью лицо. "Уж не помер ли?" - нехорошо сжалось во мне, когда я назрел на обгорелые останки Акимычева шалаша.
Ан - нет! Прошлой осенью иду по селу, мимо новой белокирпичной школы, так хорошо занявшей зеленоватый взгорок над Сеймом, гляжу. а навстречу - Акимыч! Торопко гукает кирзачами, картузик, телогреечка внапашку, на плече - лопата.
- Здорово, друг сердечный! - раскинул я руки. преграждая ему путь. Акимыч, бледноватый, с мучительно одеревеневшими губками, казалось, не признал меня совсем. Видно, его что-то вывело из себя и, как обычно в таких случаях, намертво заклинило.
- Ты куда пропал-то. Не видно на реке. Акимыч растянул губки трубочкой, силясь что-то сказать
- Гляжу, шалаш твой сожгли.
Все еще не приходя в себя, Акимыч кивнул головой в сторону школы.
- Ясно сейчас. Сторожишь, садовничаешь. А с лопатой куда?
- А-а? - вырвалось у него, и он досадливо засунул плечом, порываясь идти.
Мы пошли мимо школьной ограды по дороге, обсаженной старенькыми ветлами, уже окутанными осенней позолотой. В природе было еще солнечно, тепло и даже празднично, как время от времени бывает сначала погожего октября, когда доцветают последние звездочки цикория и еще шарят по запоздалым шапкам татарника черно-бархатные шмели. А воздух уже остер и крепок и дали ясны и открыты до беспредельности.
Прямо от школьной ограды, точнее, от проходящей мимо нее дороги, начиналась речная луговина, еще по-летнему зеленоватая, с белоснежными вкраплениями тысячелистника, гусиных перьев и каких-либо луговых грибов. И только поблизости придорожных ив луг был усыпан палым листом, узеньким и длинноватым, схожим на нашу сеймскую рыбку-верховку. А из-за ограды тянуло увлажненной перекопанной землей и хмельной яблоковой прелью. Кое-где там, за юными яблонями, должно быть, на спортивной площадке, раздавались хлесткие шлепки по волейбольному мячу, время от времени сопровождаемые всплесками торжествующих, хвалебных ребячьих вскриков, и эти юные голоса под светлым сельским полднем тоже делали чувство праздничности и радости бытия.
Все это время Акимыч шел впереди меня молчком и споро, только когда минули угол ограды, он тормознул и сдавленно обронил:
В грязном придорожном кювете валялась куколка. Она лежала навзничь, раскинув руки и ноги. Большая и все еще миловидная лицом, с легкой, чуть обозначенной ухмылкой на припухлых по-детски губках. Но светлые шелковистые волосы на голове были местами обожжены, глаза выдавлены, а на месте носа сияла дыра. прожженная, должно быть, сигаретой. Кто-то сорвал с нее платьице, а голубенькие трусики сдернул до самых башмаков, и то место, которое до этого запиралось ими. тоже было истыкано сигаретой.
А главное - учителя: они ведь тоже мимо проходят. Вот чего не понимаю. Как так.
А от их малыши того набираются. С куколкой это не 1-ый случай. Езжу я и в район, и в область и вижу: то здесь, то там - под забором ли, в мусорной куче - выброшенные куколки валяются. Которые полностью прямо, в платьице, с бантом в волосах, а бывает, - без головы либо: без обеих ног. Так мне нехорошо созидать это! Аж сердечко комом: сожмется. Может, со мной с войны такое. На всю жизнь; нагляделся я человечины. Вроде и понимаешь: куколка. Да, ведь облик-то человечий. Иную так сделают, что и от живого дитя не отличишь. И рыдает по-людски. И когда это подобие валяется растерзанное у дороги - не могу созидать. Колотит меня всего. А люди идут мимо - каждый по своим делам, - и ничего. Проходят парочки, за руки держатся, про любовь молвят, о детках грезят. Везут детей в колясках - бровью не поведут. Дети бегают - привыкают к такому святотатству. Вот и здесь: сколько мимо прошло учеников! С утра - в школу, вечерком - из школы.- Это чья же работа?- Кто ж их знает. - не сходу ответил Акимыч, все еще сокрушенно смотря на куколку, над которой кто-то так цинично и безжалостно издевался. - Сегодня тяжело на кого мыслить. Многие притерпелись к худу и не лицезреют, как сами худенькое творят. Чему же ты научишь, какой красе, какому добру, если ты слеп, душа твоя глуха. Эх.
Акимыч вдруг побледнел, лицо натужилось той ужасной его окаменелостью, а губки сами собой растянулись трубочкой, как будто в их застряло и застыло что-то невысказанное.
Я уже знал, что Акимыча снова "заклинило" и заговорит он сейчас нескоро.
Он сутуло, согбенно перескочил кювет и там, на пустыре, за поворотом школьной ограды, около огромного лопуха с листьями, схожими на слоновые уши, принялся копать яму, за ранее наметив лопатой ее продолговатые контуры. Ростом куколка была менее метра, но Акимыч рыл старательно и глубоко, как реальную могилку, зарывшись по самый пояс. Обровняв стену, он все так же молчком и отрешенно сходил к стожку на выгоне, принес охапку сена и выстлал им днище ямы. Позже поправил на куколке трусишки, сложил ее руки вдоль тела и так опустил в сырую глубину ямы. Сверху прикрыл ее остатками сена и только после чего опять взялся за лопату.
И вдруг он шумно вздохнул, как будто вынырнул из некий глубины, и проговорил с болью:
