Он думает, что все это просто злая шутка судьбы. Нелепая насмешка, ядовитая ухмылка и очередная проверка на прочность — сколько он еще выдержит?
Ему всего лишь пятнадцать лет, а он ломает ампулы с кеторолом и но-шпой с особым умением и ловкостью. Этот Новый год они встретили вдвоем: отец ушел на работу на сутки, а бабушка была в санатории. Никто ни разу не улыбнулся лицам на экране, что взрывали конфетти, пели глупые песни и поздравляли всех с наступающим. Так и просидели сутки — она в кресле, а Толик на полу возле ее ног. Через два дня после первого января Мари — его самого дорого и любящего человека, — не стало.
Все давалось с трудом: прощание с мамой, помощь с продажей дома — того самого, где уже не будут проводиться семейные праздники, где он не полезет на чердак, чтобы найти очередные ценные вещи среди упакованного в коробки хлама, где больше никогда не загорится в окне свет. Переезд бабушки на юг.
Давид Натанович нежно ерошил волосы сына и с мягкой улыбкой убеждал его остаться на лето возле моря. Толик поджимал губы, сканировал отца нечитаемым взглядом. Он отгонял эту мысль как можно дальше, но при последнем разговоре с тяжелым вдохом, наконец, согласился.
Книга трясется у него на коленях. Взял почитать в дороге, но дальше аннотации так и не продвинулся. Парень гладит обложку руками и думает, а не открыть ли книгу, чтобы с приятным хрустом вывернуть ее наизнанку. Бабушка на переднем сидении рядом с водителем периодически оглядывается назад и иногда пытается разрядить обстановку в машине, комментируя виды за окном и пытается вывести сына на диалог. Безрезультатно, конечно же — Давид скептически хмыкает, кривит губы в полуулыбке и поминутно сверяется с навигатором. За последние полчаса он едва ли сказал пару слов. Толик дергается, жмурится от духоты в салоне автомобиля и случайно сбрасывает книгу под ноги.
Дорога кажется бесконечной. Однообразные скульптуры деревьев проносятся перед глазами; серое небо видится слишком тусклым и по-летнему дождливым. Едут они уже достаточно долго, и предполагалось, что долгий путь их немного сплотит. Полагалось, что радио разбавит неудобную тишину. Полагалось, что поездка будет как терапией, маленьким бегством от призрака страха, что они смогут спокойно выдохнуть, не без груза на плечах, конечно. Но на практике все выглядит совсем иначе: бабушка виновато смотрит на мужчин в машине и непривычно много разговаривает, Давид с трудом игнорирует неизвестный крошечный стук под капотом, намереваясь немедленно сдать машину в ремонт, как только они доберутся до места, а Толя играет роль несносного подростка и злится на весь мир.
Трагедия страшно потрясла их семью — и каждый переживал горе по-своему. Толя предпочел скрыться среди книг в мире напечатанных и вымышленных историй.
Он шарит руками под сидением и наконец-то находит свою книжку. На обложке мальчик с распахнутыми глазами грязно-серого цвета закрывает ладошками лицо, а в области рта зачем-то втиснута табличка с невероятно длинным и точным названием: «Жутко громко и запредельно близко».
У Толи тоже все громко и близко. Громко — кричит внутри обида, что столь важный человек ушел из его жизни; и близко — подбирается желание выскочить из машины, чтобы удрать назад в город, спрятаться в укромном месте и забыть о собственном существовании.
Когда автомобиль поворачивает к необжитому двухэтажному домику недалеко от моря, то Толик почти соглашается с тем, чтобы исполнить задуманное. Старые кованные ворота распахиваются прежде, чем он на что-либо решается: Давид стоит, как неприступная стена, и, пока бабушка отключает сигнализацию и отпирает входную дверь ключами, собирается сказать ему что-то важное.
— Послушай, Толь, — как всегда мягко говорит отец, не позволив сыну выйти из машины, — Я понимаю, что тебе больно. И ты не хотел уезжать из Москвы. Но так будет лучше.
— Лучше для кого? — вскидывает голову в ответ парень.
Давид опять терпеливо вздыхает. Толя знает как ему тяжело; отец не из тех людей, кто будет выворачивать свою душу наизнанку.
— Для тебя в первую очередь, — Давид все еще опирается о крышу машины и смотрит на сына с отеческим сочувствием, — Мне жаль, что тебе пришлось это пережить.
Не в силах избежать этого взгляда, Толик медленно поднимается на ноги и молча кивает отцу. Теперь они стоят плечом к плечу.
И они молча следуют к крыльцу, на которое уже вышла навстречу бабушка.
Дом был большим для одного человека. И совершенно пустым и безжизненным. Толик выбирает себе комнату на втором этаже, откуда из окна виден близлежащий пирс, на который накатывают сильные волны. Он валится на кровать; чувствует себя неподъемным, нутро словно набили кирпичной крошкой — она тяжелая и ядовитая, от нее хочется чихать, но еще больше — спать. Глаза тянет от боли. Когда закрываешь веки, становится чуть легче, но шум внизу не дает нырнуть в дрему уже окончательно. Толя тяжело вздыхает и вяло бредет к двери, нарочито громко шаркая кроссовками по полу.
Через несколько часов основная масса вещей разобрана, а в доме больше не пахнет затхлостью и пылью. Отец коротко прощается с ним, пытается не держать долгий зрительный контакт. Обнимает сына крепко, словно прощается навсегда, а не на три месяца лета.
Толик подхватывает свой рюкзак и сумку, поднимается в комнату и бросает свою ношу на пол, щелкая дверной задвижкой. Шум внизу замолкает в тишине комнаты.
Он открывает и выглядывает в окно — очень заметно, но стараясь действовать по-шпионски скрытно, и все равно видит, что видят его. Давид уличает за собой слежку, мельком улыбается и садится в машину. Он показывает пальцем на телефон, тычет в экран, обещая позвонить, но Толя слишком расстроен и зол, чтобы слушаться. Когда машина пропадает из вида, он демонстративно выключает мобильник и оглядывается, не зная, что делать дальше.
Взгляд падает на мальчика с пронзительными мутно-серыми глазами на обложке книги. Он хватает ее с кровати, запихивает за пояс джинсовых шорт и выбирается из окна. Почти удачно приземляется, отделывается лишь парой царапин на локте и коленях. Перелазит через железные прутья в заборе — среди всех железных реек лишь две из них находятся на большом расстоянии друг от друга, создавая проход, — и убегает прочь.
Подальше от дома, подальше от воспоминаний, подальше от самого себя. Он бежит не оглядываясь, загребая кроссовками песок. Бежит, пока легкие не начинают гореть, а глаза — слезиться от соленого воздуха и соленых слез. Возле пирса он окончательно теряет силы и падает на влажный песок, устремив взгляд в мрачное серое небо, где собирались тучи.
jbbartram-illu
kaledo-art
gummygunk
blakekathryn
ellievsbear
stormborns
