сколько лет я под рёбрами тайну храню - не важно, ночь придёт - горделивая, пьяная, злая, влажная; знаки падают с неба, но все ещё под вопросом - для чего ко мне снова пришла моя совесть топлес: наготы не стесняясь, царапая клетку рёбер, заставляла меня вспоминать позабытый номер, да шипела змеей, чёрной кошкой в больную душу, что теперь-то её ни за что уже не задушишь; что заставит меня вспоминать и от боли плакать, что печали мои для меня же топор и плаха, и, конечно же, сотни тысяч моих ошибок будут роем кружить, под сомнение ставить выбор
а потом уронила мне в руку бутыль "столичной", целовала везде и шептала мне в уши притчи, оставляла засосы, смеялась как психопатка
вогнала мне с размаху и под лопатку непонятный вопрос, мол, а что ты такого сделал, что я пол твоей жизни стучалась к тебе несмело, да прийти не могла, будто внёс меня в чёрный список, будто имя моё в списке самых запретных высек. что мне вверено было под дверью скулить собакой и носить повсеместно с собой твой паршивый якорь?
я смирилась, со временем память скользила возле твоих слов напоследок: "я бы тебя не бросил, если б только умела молчать и держать за зубами нашу общую, скрытую от посторонних, тайну". но меня оставляли силы и от обиды не смогла обещать, что больше тебя не выдам. потому как с тобой мне хотелось намного глубже, чем способно ударить ядерное оружие. мне мерещилось, будто бы мы повенчались кровью; пока длится борьба - мы, как воины, чего-то стоим. но сегодня у нас в сапогах не запрятан ножик - только слева в грудине нелепое что-то гложет. то ли память о прошлом кичится своим нарядом, то ли страх говорит: "не зови его впредь, не надо".
но решение принято и усилием воли, я сама высекаю на рёбрах забытый номер. и рефреном шепчу, убирая за уши прядь: "милый, вспомни меня, я устала так долго ждать".
сколько лет я под рёбрами тайну хранил - не важно, ночь пришла, наконец-то секрет обнажить отважусь: рассказав ей о том, как бывают слова горьки, набираю заветный номер,