Одиннадцать. Семь.
У Мари было несколько принципов, которые составляли основу её существования. Во-первых, никогда не лгать, потому что ложь - это отвратительно. Во-вторых, никогда не влюбляться, потому что любовь - это отвратительно. И, наконец, в-третьих, никогда не не пропускать одиннадцатое июля. Каждый год одиннадцатого июля Мари запиралась в своей комнате на целый день и, заблаговременно обзаведясь чистыми листами и красками, отдавалась себе внутренней. "Отдаться себе внутренней" означало ни больше ни меньше, но начало конца. Первый лист всегда выходил самым трудным и эмоционально пустым; на нем, как правило, девушка вырисовывала что-то очень похожее на дерево, человека, зонт или яблоко (в общем, всё то, что мы привыкли видеть каждый день, и на чём редко останавливаемся взглядом). В общей сложности на первый десяток "глупых" страниц уходило около получаса. Но только на первый десяток. Фоном - монотонные голоса одной из групп, играющих cold wave; конец одного альбома сливается с началом следующего. Серебряные кнопки по периметру комнаты сдерживают чёрные, красные и серые кляксы, разводы и линии, замаравшие белые листы. Мари с удовольствием опускает пальцы в краску и, полуприкрыв глаза, оставляет густые отпечатки грязного цвета, смешанного из трех. Ритм теряется в краске - девушка останавливается посередине квадратной комнаты, закидывает голову назад, приподнимается на носки и медленно, с оттенком манерности, пробует воздух пальцами. Здесь совершенно неважно, умеешь ли танцевать. Я так читаю стихи. Ощущаю мелодику строк не математически, при помощи разума, а посредством чувствительности собственного тела. Шаг, поворот, на носки - к серому небу, сброс, как истеричная выходка - усталость. Ладонь в черной краске - сверху вниз, а потом, неожиданно для себя, красным, как лезвием, по параллели. Босые ноги прилипают к заляпанному полу, и всё кажется ярким, словно во сне, больше напоминающем бред или галлюцинации. Раз-два-три-раз-три-пять-шесть-и-на-восемь-раз-два - неважно, умеешь ли считать, и сколько пальцев на руках - неважно, и даже то, почему плачешь, а слёзы на вкус - краска, даже это теряет свое значение, когда в одном слове "неважно" смысла больше, чем в этом дне, а в безумном танце, запертом в духоте квадратной комнаты, жизни больше, чем когда-либо в ее жизни до этого. Села на колени и расплакалась, потому что ей не могло быть грустно. Эмоции в усеченном варианте, будто бы обрубило нервные окончания, не дают такого выплеска, как эти грязные разводы, стекающие по стенам, рукам и, будто слёзы, по лицу. Я помню свое одиннадцатое июля. Я так читаю стихи.
