— С месяц назад я был готов убить тебя, даже если бы меня прикончили после, — губы поджимаются, палец спускается на курок, и становится неважно, кто их может слышать. — Ты ублюдок, который мучает близких мне людей. И пусть сейчас я понимаю, что убийство — это не выход, я должен тебя хотя бы ненавидеть.
Винтовка опускается к шее; дуло вплотную примыкает к телу, обводя линию груди через белую футболку.
— Но я не могу. И за это уже ненавижу себя самого, — дуло болезненно (Карл определённо старается) упирается под грудь, к сердцу. — Можно покончить с этим прямо сейчас. И ты знаешь, что я способен. Но правда в том… — винтовка опускается, — что я не хочу. И не знаю, что с этим делать.
Выдох. И на щеке сдержанно блестит беззвучная влага.
Это было что-то новенькое в спектре когда-то человеческих чувств Смита. И это прекрасно оттенял холодный металл, очерчивающий ту или иную область (каждая из них, пронзëнная фантомными иглами, ощущалась по-разному ошеломляюще), и голос Карла.
Карла, признающего, что не желает причинять ему вред.
Это было лучшее из всего, что мужчина чувствовал в своей жизни.
