#sanginus

[claudysummer]

I owed @viedzma some maido!primarchs and Konrad and Sanginius were the chosen ones. A huge kiss for you!! ^3^

[sanginus]

Глава пятая, в которой молния бьет в одно место дважды.

Поверженная уверенность в том, что нового дня не настанет, укоренилась в Шарле, но мир никогда не играл по его правилам, и восход воцарился во всей непоколебимой жестокости, к которой способна только мать-природа.

Ватное глухое опустошение схлопнулось над головой, сменяя удушливое бешенство бессонной ночи. Готье был бы ему благодарен, если б нашел силы на признательность. С чисто практической точки зрения это был дар: холодный непроницаемый туман сковывал, опускал плечи, не позволял сердцу биться в полнокровном ритме, успокаивал. Даш уже без тени эмоций смотрел на разлетевшийся вдребезги стакан под кроваво-винными брызгами, плотно застегивая жилет. Слаженными чёткими движениями он обходил в трещины перевёрнутый стол, лавируя между бесполезным теперь хламом свеч и пролитых чернил.

Стылая вода плеснулась на почти такую же по температуре кожу лица, жгуче омыла руки, сурово вгрызлась в розовую полосу срастающегося пореза, примяла назад врановые пряди. Ледяное окно на мгновение прижимается ко лбу, но не запотевает от лёгкого трепещущего выдоха. Только мигренозная боль тупо и безостановочно терновым венцом стягивает лоб и назойливыми молниями-вспышками колет на висках. Только и всего.

Камзол, брошь, перчатки, зонт, мизерикорд, скупой кивок в сторону сонного хозяина постоялого дома и с писклявым скрипом распахнутая дверь. А за ней маяк, стойко сносящий пасти бросающихся волн и холодный вечный рассвет. Над ним клубятся грозовые тучи, а внутри мертвенно пусто. Счастливая отсрочка.

Деревушка Хана небольшая: затеряться невозможно и спрятаться негде. Дома хилые, отдельностоящие на таком расстоянии, будто им противно близкое соседство. Это Даш понять мог, а вот простор равнинной открытой местности – нет. Все как на ладони, а дороги поганые, и если идешь от маяка, по правую сторону всегда плещется море. Беспрерывно периферию захватывает болезненно сине-зеленое, вопит по-чаячьи, шуршит по камням, ползет на берег, с берега и вновь настигает со скользкой медлительностью. Бесконечно и бессмысленно, как сердцебиение, столь измученное, что и десяти ударов в минуту едва выжимает. От шепота воды тошно, шум будто пытается что-то сказать, да тонет в хрипе и отчаянном смехе. Безголосый крикливый ад.

Зато видна Строма — крохотный островок, где и остановился Франкенштейн. Да и море будто кончается на упрямом куске суши, который, хоть и едва виден, но нагло прерывает простор воды, да и путь до него – рукой подать.

Но всё это после. А если не смотреть, тошнота понемногу отступает. Пасмурно, дождя нет, но электричество уже полнит воздух, мечется в нём, не находя выхода. Стало быть, Виктор подождет. Все потом, а сейчас деревня, почтовая станция, таверна. Крестьяне, поля и размытые в грязь дороги. Ненавистные лодки после.

Мишеля Готье не искал до полудня, да и после не планировал. Погода осталась непостоянной, но сносной, предгрозовой, и зонт ему ещё не понадобился. Разослав несколько писем и разузнав все, что хотел, Шарль направился обратно, когда заслышал пение блок-флейты.

Он без труда узнал лёгкий мотив «Adam lay i-bowndyn». Готье был знаком с христианской древнеанглийской песней примерно с XV века, то есть с её появления. Привычное звучание, правда, включало слова и струнно-щипковый аккомпанемент, но простая дрожащая тональность флейты без какого-либо сопровождения? Звучала чище, полнее и гармоничнее, и добавлять к ней было нечего. Религиозный текст был ближе к развлекательному мотиву, чем к божественному откровению, но даже так тема грехопадения и искупления вины неприятно кольнула.

Узнать исполнителя было ещё проще. Не каждый смог бы успокаивать и жалить одной только крестьянской мелодией.

Едва Готье ступил за порог таверны, откуда доносилась песня, флейта смолкла, так и не взяв третьего куплета. Музыка не рвалась, а затихла как бы сама собой, словно и не от присутствия Даша. Независимо от этого, Шарль не мог не ощутить дыхание зловещего предзнаменования, но быстро отмахнулся от суеверий и остановил внимание на Мише, беспечно болтающем с неизвестным юношей.

— Это было потрясающе, друг мой! — на чистом французском воскликнул он, обращаясь к музыканту. Юноша был неуловимо похож на Мишеля, но не внешне, а более эфемерно, словно был потерянным духовным братом его.

Даш остро почувствовал себя неуместным лишним элементом. Ржавым гвоздём на распятии Христовом, вбитым неправильно и оттого намертво. Не под тем углом и неизвлекаемо. И прямо в окне напротив шумело море. Когда смотришь на Мишеля, четко за его спиной колыхалась неутомимая стихия, подогревая желание уйти, но Шарль двинулся вперёд. Ступивши однажды, ступаешь и дважды.

— Шарль, ты? – отозвался бодрый голос Миши, стоило Готье приблизиться. Незнакомец недоуменно посмотрел на тёмные стекла очков, скрывающих глаза Мишеля, но промолчал. — Ах да, познакомься, Генри Клерваль, — оживился музыкант, вставая и передавая тому флейту, — И он здесь по той же причине, что и мы, можешь себе представить! Анри, это Раймунд Шарль Готье, мы как раз сегодня собирались навестить Франкенштейна. Невероятное совпадение! — Рад, – с безрадостным кивком приветствовал Готье, — Могу уточнить, насколько такая же причина у вас, месье Клерваль? – Готье цепко оглядел его сверху вниз, останавливая взгляд где-то в районе сонной артерии и не задумываясь, выглядят ли это надменно, подозрительно или просто странно.

Клерваль был, вероятно, ровесником Виктора, но походил на него примерно как Мишель на самого Готье. То есть нисколько. Генри обладал весьма приятной наружностью, тонкой щербинкой между передними зубами, которая хорошо виднелась при каждой его приветливой улыбке, несколько восторженным ярким взглядом неясно светло-зеленоватых глаз, собранными в низкий хвост светло-русыми кудрями, на удивление крепким рукопожатием и даже парой мазолей на пальцах. На первый взгляд в нём сочетались романтичная возвышенность и приземленная простота, балансируя юношу. И короткое лёгкое Анри шло ему гораздо больше немецки-стойкого Генри.

— Виктор, конечно же. Какие ещё могут быть причины? – пропустив разглядывания Готье, ответил Клерваль, — Я также ожидаю повстречать его этим днём, месье. А вы ведь работали с ним над университетскими экспериментами, если я правильно помню? Клерваль обращался то к Мише, то к Готье, щедро осыпая слова полуулыбками и лёгкой неуверенностью. — Признаюсь, Виктор почти не говорил мне об этих годах, хотя в детстве мы и были неразлучны. Вообще-то, я надеялся увидеть Виктора в Киркстайле, недалеко отсюда, но всегда возможно, что мои письма даже и не дошли ещё до него, сами понимаете, по островам их не так уж охотно развозят. Даже не представляю, что ему взбрело тащиться на Строму! Я слышал, островок почти безлюден, да и впрочем его дело, — Анри мог болтать легко, долго и с чувством, так что в ответах и смысл терялся. — Это едва ли можно назвать «университетскими» экспериментами, — все равно глухо вставил Даш.

— Вы планируете дождаться месье Франкенштейна здесь или же вернетесь в Киркстайл, Анри? — перевёл тему Мишель, заметив желание Генри уточнить ответ Даша. — Право, не уверен, но подумываю о том, чтобы зайти к Виктору лично, благо Строма рядом. Сносная лодка, пятнадцать свободных минут и, смею верить, Виктор будет рад моему появлению, даже если и не ожидает его, — Клерваль всё ещё обращался как бы ко всем. Готье казалось, соберись вокруг Анри желающая слушать толпа, он также ловко и незаметно успел бы перекинуться словом с каждым, как жонглер с многолетним опытом. — Что насчет вас, господа? Мы могли бы составить друг другу компанию, не так ли? — гладко подбросил он вопрос Готье, — О, и вы просто обязаны показать мне, как извлекли эту блестящую си-бемоль, Мишá! — просьба непринужденно метнулась к музыканту. Клерваль сокращал его имя на французский манер, приподнимая последний слог, тогда как Даш предпочитал русское произношение, но Мишелю это, кажется, было безразлично, он слушал слова больше, чем неясные намёки между ними.

— Мы собирались на Строму к вечеру, но, — Миша вопросительно кивнул Готье. — Но ничто не мешает отправиться и сейчас, если желаете, месье Клерваль, — согласно подхватил Шарль, глядя на море и убеждаясь, что погода приемлема.

— О, это замечательно! Мне уже успелось разведать относительно лодки, — моментально собираясь, произнёс Клерваль, — И прошу вас, месье Готье, просто Генри или Анри, как вам нравится, — он направил Мишу к выходу и оглянулся, — Уж извините, я не большой поборник формальностей. — Ваше право. Тогда просто Шарль, — невозмутимо дозволил Готье, хотя и не совсем соглашаясь с таким стремительным переходом на личные имена, но и не возражая. — Не Раймунд? — Предпочитаю среднее имя, — за пределами таверны Даш остановился.

Франкенштейн выскочил как черт из табакерки, хотя, казалось бы, в открытой пустоте деревне это было невозможно. Но он вынырнул на тропу из дома напротив, и первым его приметил на удивление Готье, а не Генри, но едва ли благодаря особо острому зрению. Виктор осунулся, двигался нервически, то и дело оглядываясь, и больше не пытался убрать с лица отросшие растрепанные ветром пряди. Тень самого себя.

Если Даш отметил лишь аристократические манеры и не по погоде легкую дорогую одежду, чего уж точно никто из местных иметь не мог, то Анри почти не поверил в то, что перед ним стоит его лучший друг детства. Не успев обменяться и словом, Анри подумал, что прошлое спокойствие Виктора успело обратиться цинизмом, чувствительность — истеричностью, а интерес ко всему живому и мертвому щерился сардоническим безумием.

Виктор крупно вздрогнул, заметив направляющуюся к нему компанию, но тут же расцвёл в благоговейной радости.

— Виктор, дорогой! Как же ты похудел! — вырвалось у Анри, прежде чем он успел прикусить язык. Друзья обнялись, но все время взгляд Виктора был направлен на Готье с ненормально острой надеждой и едва скрытой болью. — Шарль! Бесконечно ждал вас! — первое, что сказал Виктор с измученной улыбкой, — Тебя, дорогой мой друг, я не ожидал увидеть, но, поверь мне, рад не меньше, — уже нежнее обратился Франкенштейн к Анри.

День сплошных совпадений настораживал, шептал что-то невыразимо дерущее, въедливое, колючее. И шепот не отступил, когда путь по воде поднял свою уродливую голову. Над морем, ещё где-то высоко-высоко виднелись вспышки молний. Пока лишь далёкий отблеск.

Мишель и Анри нарочито спокойно вели разговор о музыке, литературе, Шотландии, погоде и ещё куче мелочей, тогда как Виктор и Готье лишь изредка его поддерживали. Атмосфера давила чугунным колоколом. Анри мог бесконечно жестикулировать, но это не скрывало тысячи мелких беспокойных взглядов на Виктора, нервическое состояние которого только возрастало по мере приблежения к острову. Мишель непринужденно рассуждал о либретто Сёдена, но обращаясь преимущественно к Клервалю и иногда к Франкенштейну, почти игнорируя Даша. Не то чтобы последнего интересовало что-то помимо дна лодки и необходимости держать лицо и желание умереть под контролем.

Строма являла собой жалкий кусок скалы, полный скупой растительностью и ветра. Плоский, гнетущий и тихий.

—Мне бы хотелось обсудить кое-что лично с вами, — дерганно обратился Виктор к Готье, едва ступив на твёрдую почву и при этом моляще глядя на Анри. — Конечно, ваша работа, да? — устало подхватил Клерваль, — Что ж, если бы вы составили мне компанию, Миша, я бы мог показать вам остров, что скажите?

Согласие Мишеля было небрежным, лёгким, а главное, быстрым. Франкенштейн облегченно выдохнул, но не перестал озираться по сторонам, словно пытаясь поймать что-то на границе зрения. Инстинктивно он держался ближе к Дашу. — Вы уверены? — не совсем беспокойно, но с лёгким неодобрением спросил Готье у музыканта, незаметным движением кивая куда-то на скопление чахлых сосен. — Смею надеяться, что переживу пару часов разлуки с тобой, — шутливо оттолкнул Мишель, также незаметно пожимая плечами. — Знаете, Миша, здесь довольно живописно, хотя так и не скажешь на первый взгляд. Место печальное и одинокое, без сомнений, но, — Анри погрузился в описания, последний раз тоскливо оглянувшись на Виктора и уводя Мишеля.

Готье царапнул взглядом по соснам с настойчивой жёсткостью, но отступил вслед за Виктором. Уверенное быстрое сердцебиение пятого участника этой сцены было замечено.

— Если б вы знали, как я счастлив, что вы смогли приехать! — в сердцах воскликнул Виктор, как только они остались наедине. Они подошли к двухэтажному узкому домишке. — Так вышло, что Анри не осведомлён о нынешних обстоятельствах, — Виктор закрыл за собой дверь в два поворота ключа, — И мне бы хотелось, чтобы так и оставалось, — он оперся на захламленный масляными фонарями и бумагой подоконник и тревожно вгляделся в горизонт, — Понимаете? То, что я вам написал ужасающе и немыслимо, но правдиво. Дьявол следит за мной, ждет. Я не могу подвергать Анри такой опасности! — Виктор остановил на Готье лихорадочный взгляд. — Вы умеете хранить секреты? — просто и жестко оборвал Даш, — Или же следовать прозрачно ясным инструкциям, раз уж на то пошло?

Готье лениво оглядывал разбросанные алхимические трактаты и мутные склянки. Со второго этажа тонко тянуло сладковатой гниющей плотью. В воздухе витало судорожное предчувствие, холодный, ещё невесомый бриз, обещавший шторм. Шарль же был непоколебимо безразличен, как может быть спокойно взведенное дуло, заряженное и ожидающее искры.

— Вы даже не соизволили объясниться! — выпалил Виктор, — Одно письмо, Шарль! Одно слово! Это все, чего я ждал от вас, но вы исчезли, когда мы были в шаге от прорыва! — стараясь взять себя в руки, Франкенштейн расхаживал по комнате, беспорядочно крутя и сжимая фамильный перстень в подрагивающих руках. — Неужто вы не видели моей записки? — невозмутимо парировал Готье. — Записки! Разве мог я тогда предполагать, чем обернутся наши нечестивые опыты? Вы ведь не можете исчезнуть, Шарль, и считать себя недосягаемым, особенно теперь! — Виктор обреченно рухнул на покрытый пылью и батистовым пледом деревянный стул, — Но то в прошлом, я не держу на вас обиды, да и не важно это.

Франкенштейн устало перевёл дыхание, чтобы взять новую ноту: — Теперь перед нами стоит общая задача, и я воистину вдохновлён, что вы смогли найти время и смелость для этого. Она почти невыполнима, но на кону наши жизни, Шарль. Созданный мной демон неутомим и безжалостен! Я понимаю, понимаю, что говорю сумбурно и звучу как безумец, да может так оно уже и есть, только ни один из нас не сможет спать спокойно и не будет в безопасности, пока монстр на свободе. Мы должны уничтожить его! — пылко заключил он.

— Меня удивляет, — Готье все также не обращал на трепыхания Виктора и толики внимания, рассматривая окружение и вяло перелистывая страницы случайно попадавшихся под руку томов, — Что вы говорите так, будто ваш демон имеет ко мне отношение. Будто он жив по моей воле. Потому как, не смотря на ваше припадочное состояние, уж вы то должны помнить, что я даже не коснулся его. Также, как и моя жизнь и мой сон никак не должны касаться вас, месье. Я весьма заинтересован в получении дневника, где, как вы утверждаете, запечатлено мое существование, но не более того. Это ваша борьба, Виктор, — Даш обжег Франкенштейна ледяным равнодушием.

Виктор вздрогнул. Ветер крепчал. За окном сверкнуло.

— Вы… Вы ведь не серьезно..? — запинаясь и подаваясь вперёд, произнёс Франкенштейн. — Не серьезно? — Готье поднял брови с таким искренним удивлением, что Виктор шокированно откинулся обратно, — Почему вы так считаете? — Мы работали больше полугода бок о бок… — едва слышно начал Виктор, — Но дневник..? Шарль, моя жизнь в опасности, как и ваша, а это всё, что вам нужно? Ведь я же и о вас беспокоюсь! Друг мой, вы не больны? Да ведь я считал вас другом и тогда, и… — Франкенштейн невнятно заглох, так и не закончив фразу.

Он слегка сжимал подлокотники, бессильно опустив голову, и, может быть впервые, выглядел молодо, даже моложе чем есть. Лицо его ошеломленно разгладилось, и перед Готье сидел потерянный ребёнок в мятой рубашке и отчаянии. Странно было осознавать, что этот же ребёнок четыремя годами ранее сравнивал себя с Богом и смотрел на людей с таким же интересом, как приглядываются к материалу со скотобоен.

И если у Готье и была душа, во что тот упрямо не верил, невидимые оплетающие её нити струнно натягивались. Даш шагнул по направлению к Виктору, на что тот немедленно откинулся к спинке стула. Он смотрел на Шарля широко раскрытыми сухими воспаленными глазами, словно ожидая нападения. — Это не так, Виктор. — медленно, тихо, но четко, с почти родительским снисхождением произнёс Даш, остановившись, — Я был лишь инструментом для достижения цели и, уверяю вас, это взаимно. — Инструментом..? — Да, конечно, — с вселенским спокойствием ответил Готье, — И, если память мне не изменяет, а такого ещё не случалось, вы и четыре года назад схожим образом отшатывались от меня, подозревали бог знает в чем и постоянно жаловались на критику. Наша работа никогда не имела под собой той связи, которую вы теперь воображаете, пытаясь заставить меня встать на вашу сторону. Но этого не будет, — припечатал Готье. — Воображаю? — на щеках Виктора выступили горячие гневные пятна, — Ладно! Пусть будет по вашему, но как вы можете утверждать, что это моя сторона!? Она наша, и вы, месье Готье, — вспылил Виктор, отказываясь от дружелюбного тона, — Вы виноваты в данной ситуации не меньше моего!

Виктор яростно выпрямился, с трудом сдерживая дыхание.

Нити дрогнули, натянулись звонко, до упора и начали трещать в сердцевине. Даш чувствовал, как туман над ним рассеивается, становится прозрачным. Линии комнаты приобрели новую чёткость. Готье будто мог чувствовать каждую взвешенную в воздухе пылинку. Вены и артерии человека напротив выявились с особенной резкостью, и Даш видел и слышал сладко-медный запах текущей по ним кипяточной крови. В области солнечного сплетения Готье стягивался горячий солнечный шар, а где-то от горла ко рту загорался фитиль, но Даш не шелохнулся. — Поясните, — с кончика языка Готье раздался треск подожженной спички.

Виктор поежился, остро ощутив смену настроения. Часть его разума, птичкой пищавшая об опасности, молила оставить пояснения при себе, забыть их навек, похоронить человека (ли?) напротив вместе с зарождающимся, как думал Виктор, сотрудничеством и всеми своими обидами, закрыть этот разговор навсегда и справиться с демоном иначе, самостоятельно. Но, но Франкенштейн слишком часто игнорировал её, так что уже почти и не слышал за дребезгом взрывающегося гнева.

— Вы никогда не видели во мне равного! Даже если в начале и я не видел в вас более, чем счастливую звезду, шанс достичь успеха, но потом… Но вы его не оправдали! — выпалил Виктор, вскакивая и отчаянно жестикулируя, — Да, я уставал от постоянной критики, от того, что вы никогда, нет, Шарль, не удивляйтесь, — Франкенштейн обвиняюще указал на Готье, хотя тот никак не выразил ни удивления, ни любой другой эмоции, — Никогда не слышали меня и вели себя так, будто выше всего земного! Да и как я мог не подозревать вас? Да ведь я не слепой наивный студент, каким, судя по всему, меня рисует ваше воображение! Все эти тела и препараты, достать которые вам ни стоило ничего? Христа ради, у вас ведь даже ключа от лаборатории не было, но ни один замок никогда не мог вас сдержать! Да ведь я и не осуждаю, Шарль, разве же я мог думать, что эти эксгумации законны? Нет, нет, мне всё равно на вашу преступную деятельность, но изчезнуть просто так, запретив будто, и само вспоминание о вас? Это невозможно, понимаете! Я вам не инструмент, как бы мастерски вы ни манипулировали мной, Готье! Неужто, вы думали, я и этого не замечу?

Виктор горячими резкими движениями расхаживал по небольшой комнатке, взмахивал руками, то и дело менял тон голоса и сердце его… Даш невыносимо ярко видел учащенные обозленные удары. Готье почти не мог оторваться от его движений, но если бы он закрыл глаза, фигуру и лицо Виктора всё равно заменила бы сетка пылающих сокращений вен, змеящихся под кожей подобно корявым ветвям голых деревьев. Тягучая пульсирующая жизнь в переплетении сосудов и органов.

— Хватит с меня лжи! — тем временем продолжал Виктор, — Да кто вы такой, чтобы столько о себе мнить? Вы ведь вели себя так, будто работа принадлежит вам, но вот новость — это мой эксперимент! И даже после вашего ухода я добился результатов в одиночку. А теперь, когда последствия представляют угрозу, вы умываете руки? Не получится! — Франкенштейн схватил одну из книг и, в порыве, не глядя, швырнул в стену.

Твёрдый том столкнулся со стеклянным циферблатом. Резкий треск дрогнул в густом воздухе и остался там. Осколки осыпались на грязный пол, минутная стрелка сбивчиво затрепетала.

— Не получится, Готье, — даже не оглянувшись на часы и грузно падая обратно на стул, продолжал плеваться Виктор, — Кровь со вскрытых тел окропила и ваши руки, и от этого не деться, кем бы вы ни были. Мы можем не притворяться товарищами, ведь видит Бог, я бы с большим рвением примкнул к самому аду, ведь более бесчувственного и нетактичного человека, чем вы, я не встречал, — бешено сверкая сталью глаз, заявил Виктор, надеясь наконец привлечь внимание подозрительно тихого Готье, — И сколько бы связей и денег вы не имели, убить вас не представляет труда, и, будьте уверены, демон, которого я создал не без вашего участия, это знает. И будет пытаться, а ненависть его неутомима и немыслима, — тяжело сгорбившись и не отрывая взгляда от Шарля, завершил тираду Виктор.

Воздух висел густой черной смолой. Слышался вой ветра. В попытке провернуть ещё хоть минуту, дрожащая стрелка разбитых часов судорожно ëкнула в последний раз и замерла навек.

Когда позже у Виктора спросят, что произошло дальше, он не смог бы дать точного ответа даже себе, только стоящий на другом конце комнаты Готье оказался перед его лицом. Франкенштейн уверен, что не прошло и секунды, его пульс даже не успел подскочить, когда Даш зловеще навис над ним.

Черты лица Готье неуловимо исказились, заострились, даже не вышли за рамки человеческого, но комок страха вспыхнул и застрял в горле Виктора. Шарль осторожно, будто невзначай обхватил подлокотник и, едва ли напрягаясь, склонил стул от себя. Короткий сдавленный вскрик. Виктор конвульсивно схватился за Готье и тут же отдёрнул руку, словно от огня. Даш, по обыкновению, был ледяным и не обратил внимания ни на помятый Франкенштейном ворот рубашки, ни на вес массивного стула, все еще неустойчиво балансирующего.

Осознав положение, Виктор ощутил парализующую стрелу паники и только сильнее вжался в спинку стула, не боясь падения. Разжатие руки, и он бы опрокинулся назад скорее унизительно, чем травматично, но падения не было, а была только абсолютная непоколебимая власть Готье, ядовито раскинувшая свою сеть. Виктор вдруг с пронзительной ясностью осознал, что в руках Шарля находится не пыльная мебель, а сам Виктор, каждый вздох, каждое движение, всё казалось подконтрольно одной мысли Готье: комната, остров, может, весь мир, а главное — жизнь Виктора. Франкенштейн знал, да ведь и раньше знал, что Шарль опасен на всех уровнях, от ментального до примитивно физического, но никогда, никогда эта опасность не была направлена на него с такой интенсивностью.

Выступил холодный пот, но Готье лишь склонился ближе. Он видел своё отражение в ужасе распахнутых глаз Виктора. — Теперь вы понимаете? — без тени улыбки прошипел Шарль, — У таких нахальных детей, как вы, извечно спрятанных под крылом влияния и статуса родителей, как правило, отсутствует инстинкт самосохранения. Я вам его привью.

Птичка осторожности больше не кричала в разуме Виктора. Она всегда была права, но больше ничего не могла сделать.

— Ваши подозрения не далеки от правды, вы видете точки, но не связываете их, что просто жалкая растрата вашей наблюдательности, Виктор. Скажи, ты еще думаешь, что имеешь право так со мной говорить? — Даш шептал чуть слышно, хрипло и гибельно, как ведут остриём ножа по стеклу.

Виктор всхлипнул в попытке то ли покачать головой, то ли отвернуться. Он чувствовал дыхание смерти, словно был окружён стаей охотничьих собак. Но в этот раз Виктор не стоял рядом с отцом, с детской ответственностью сжимая двухствольное и прислушиваясь к шорохам леса. Он был в шкуре кролика и желал лишь вывернуться из неё.

— Нет, Виктор, где ваш такт? Ведь я же вас выслушал, моя очередь, — Даш деликатно схватил сопротивляющегося человека за челюсть и повернул к себе, — Принято смотреть на собеседника, когда с тобой говорят.

Франкенштейну не оставалось ничего, кроме как смотреть в напряженное лицо Готье, и он осознал несколько важных вещей.

Во-первых, никогда нельзя зайти слишком далеко. Всегда можно повернуть назад, сдаться, остановиться. Но только пока ты жив.

— Я дал тебе лабораторию, материалы, оборудование, шанс показать себя, я дал тебе всё, а в ответ ты смеешь обвинять меня? Подозревать в незаконной деятельности? Хорошо, но ведь ты догадываешься о возможностях, предоставленных мне, но не приходишь к мысли, что таких, как я, следует бояться? Ты гениален, Виктор, но глуп до безобразия, мальчишески безрассуден и горделив. С чего ты вообще взял, что я, помогая тебе, должен становиться сразу же твоим другом? Прислушиваться и утирать сопли? — надменно бросил Готье.

Во-вторых, Виктор понял, что он только человек. Он не слаб, но возможности человека перед адом ничтожны.

— В твоих проблемах виноват лишь ты сам, и пока ты их не признаешь, даже не смей просить помощи. И уж точно не у тех, кто имеет над тобой власть, — рука Даша опустилась, теперь невесомо касаясь пульсирующей артерии на шее Франкенштейна, — А теперь ты примешь собственную ответственность, прекратишь жаловаться и справишься с этим как взрослый мальчик, я прав? — Шарль едва-едва сжал трахею.

Если бы Виктора не так сильно трясло, он бы почувствовал лёгкое подрагивание руки Готье, но он был слишком занят попыткой дышать и дерганно кивать. Хотя никакого существенного давления и не было, грудь Франкенштейна поднималась резко и часто, короткими толчками, а сердце заходилось в беспокойном нестройном ритме. Виктор не чувствовал такой опасности даже от созданного им дьявола.

В-третьих, то, что создал Виктор, было искусственным. Коварным, беспощадным и демоническим, но созданным человеком, а потому несовершенным.

— Вот вам совет на будущее, Виктор: остерегайтесь монстров, если не можете с ними справиться, — Даш медленно разжал руку на горле, но не опустил стула и не отодвинулся, — А вы не можете.

В-четвертых, Раймунд Шарль Готье был воплощенной преисподней. Самим дьяволом, совершенным и недоступным пониманию Виктора. И даже попытка борьбы с ним не может существовать.

В этот момент дверь с резким треском распахнулась, впуская в комнату ледяной поток ветра и грохот грома, который, вероятно, продолжался уже некоторое время, не услышанный поглощенными друг другом Готье и Франкенштейном. На пороге стояло создание Виктора.

Раздался особенно мощный раскат. За спиной демона небо взрезалось змеящейся ослепительной молнией, пугающе подсвечивая его гротескно огромный силуэт. Никто не двинулся, и даже время, застывшее в разбитых часах, не прервало немой сцены.

[sanginus]

Глава четвёртая, в которой нужно ослепнуть, чтобы видеть.

Экипаж шатало как пьяницу, хотя кучер был трезв и лишь разводил руками. Карета подскакивала и тряслась, словно обгладывая каждую кочку, и никакие рессоры не помогали смягчить путь. Вырвавшись из зябкого мрака Англии, Готье смирился с тем, что по пути в Шотландию дорог как таковых не предвидится, и вот уже Лондонские булыжники мостовой, проглядывающие из-под нефтяных разводов и подкопчëнной слякоти вспоминались с тоской.

— Жаль Элоиза и остальные не направились дальше, — Мишель не разделял мрачного настроения Готье и выглядел вполне довольным тряской в грузном экипаже, словно здесь он и хотел оказаться. Миша вертел в руках ярко-оранжевый плод померанца и прислушивался к песням виноградарей, когда те встречались на пути, а его взгляд был направлен на проплывающие мимо холмы и луга. — Я думаю они счастливы остаться в мути Манчестера, покуда там им обеспечена безопасность, — глухо отозвался Даш, с недоумением наблюдая за музыкантом и гадая, какого черта он там пытается разглядеть. — И все же, мы ведь приближаемся к Глазго? — Верно, полагаю, в нескольких лье от него, — отсутствие морей и обещание скорого завершения пути было единственным, что хоть как-то утешало Готье, и он хотел бы молиться, чтобы это не изменилось.

— Здесь намного легче дышится, — мечтательно произнёс Мишель, — И распогоживается, да? — Как будто, — неохотно протянул Даш, едва посмотрев наружу.

Погода изменилась едва они пересекли границу, и после удушливой сырости Англии, природа Шотландии верила, что принимает путников благосклонно. Нависшие свинцом облака разбегались и редели, пропуская резкие солнечные лучи, стрелами пронзающие пастбища и вскрывающие плотную завесу небосвода до её нежной лазурной сердцевины.

— Покажешь? — легко спросил Мишель, заставив Готье поморщиться.

Не то чтобы он отрывал Даша от чего-то важнее тягостного чувства отвращения к миру, карете и путешествию, но Готье не представлял, что вообще он мог показать кому-то вроде слепого музыканта, преисполненного гармонией. Действительно ли то, что он видит лучше кромешной тьмы? Мир Готье был разорван и сочился желтоватой сукровицей заместо горячей крови. Там царили оскаленные пламенем фрегаты, прожорливые глубины морей, кровяные слипшиеся гвоздики, потертые нательные кресты и нескончаемые витки лестниц и лестниц повсюду. Иногда Шарлю казалось, что в его голове одни лестницы, подвешенные в серой невесомости, в безликом и бесцветном ничто, и только пройдя по ним, добираешься до горстки воспоминаний. Поднялся, а за дверью розарий, пышно цветущий на собачьей крови, открываешь другую – там неровное скомканное письмо с одной только размазанной влажной точкой слезы, за третьей – недвижимое лицо Элиан, белое-белое, с осунувшимися обтягивающими кости щеками и в страхе распахнутыми глазами. И лестниц этих миллион и столько же дверей, и ни одну из них Готье не хотел бы открывать, но они распахиваются самопроизвольно, воспоминания вырываются, оккупируют серое пространство, а потом самостоятельно всасываются обратно, но остаются. Они всегда остаются внутри, во всех деталях, неизменные. И сам Даш не менялся, как бы он не пытался — ничего нельзя уже сделать с чертовыми лестницами и щенками, и морями, и письмами, и кровью, и он так устал от этого, но открывая глаза, он не видел ничего лучше.

Шарль на этот раз действительно осмотрел холмистую местность за окном, и Шотландия ранила его приветливыми теплыми лучами, а огромные открытые пространства тревожили, бросались своим зеленеющим даже осенью полотном, обезличенные и равнодушные. Безветрие. Воздух был оглушающе пуст, что раздражало даже больше напоенного смрадом Лондона с его мутными лоскутами туманов и гнилостными канавами. Нет, Шотландия приглашала в свои объятья как мать, но здесь Готье ещё более ощущал себя мертворожденным.

Наверное, было красиво, и Мишель бы понял великолепие пейзажа как никто другой, все для его глаз законсервировалось в состоянии жизни, полной человеческий жизни и пробелы, создаваемые тьмой, он восполнял фантазией в той же степени, что и осязанием или слухом, но Готье видел разницу, свыкся с ней как пёс свыкается с жестоким хозяином. Цвета притупляются, сумрак рассыпается, стирается, расползается и города вспыхивают пластикой движений. После смерти Шарль не мог бы сказать, что видит что-то большее, чем бесцветную искореженную марионетку.

Поэтому он закрыл глаза, ориентируясь на видение Мишеля, и воображал. Поэтому он говорил о виноградарях, которые, наверняка все перекликались и махали друг другу (и их руки не двигались в суставах странно медлительно и не были покрыты липкостью синеющего сока), о затихших желтеющих лесах (и в них не было горящего рыжего, а листья, опускаясь на подстилку, не гнили), о тишине пастбищ и пасущихся на них овцах (которые не смотрели недосягаемо жертвенно), о искрящемся солнце (которое не жгло), о переливах предзакатного запада (не похожего на перерезанное горло), о стогах сена и переливчатых краях исчезающей радуги, о синицах, перелетающих с кустов в гречишные поля, и куропатках, гнездящихся в оврагах, и о каждой мелочи, в которую он не верил, даже если и слышал её.

— Мы остановимся здесь? – отбивая по колену пасторальный мотив мелодии, спросил Мишель. — Нет, сменим лошадей и кучера у следующего города, — выныривая из горчащих фантазий, ответил Готье. — Как жаль, судя по твоим описаниям здесь замечательно, — искренне огорчился Мишель.

Даш прищурился, поддавшись к собеседнику. — Ты понял? — недоверчиво пробормотал он. — Что ты выдумываешь мне сказочную страну? — Черт… – Готье был уверен, что верно ориентировался на слух, — Что меня выдало? — Для начала ты даже и не попытался плеваться ядом на солнечную погоду, Шарль, — рассмеялся Мишель, — Что, конечно, очень нетипично для тебя, друг мой, хотя дар слова несомненный. Повтори все то же на латыни и в рифму, и любой поэт будет в восторге, — довольно завершил он. — Пожалуй, откажусь, — угрюмо выдал Даш, резко запахивая плотные шторки на окнах, чтобы ненавистные лучи и в самом деле не проскользнули в сумрак кареты.

— Тогда потешь меня другой историей, — доставая ещё один померанец, кивнул Миша, — Мне так и неизвестно, каким образом ты начал работать с Виктором, если профессор Вальдеман ожидал, что проект будет тобой же и закрыт. И чем всё же он закончился, раз к оживленному Франкенштейном человеку отношения ты не имеешь? Ведь он же существует, не так ли? — голос Мишеля был спокоен и лишь слегка любопытен, словно бы обсуждение шло о погоде, а не кощунственном воскрешении названного Виктором «Дьявола во плоти».

— Полагаю, существует, — Готье откинулся назад, — Вот только не при мне, да и весь проект стоит столько же, сколь и ожидания месье Вальдемана: ровным счетом ничего, — с усталым вздохом возвестил Даш и потер переносицу, возвращаясь в воспоминания.

Да, отсутствие необходимости контролировать выражение лица немало облегчало для Готье разговор с Мишелем.

— Гальванизм открыл человечеству новые двери познания, а современная химия раздвигает их шире, и как бы ни был несущественен зазор, все уже видят пробивающийся сквозь щель свет перемен и завороженными мотыльками тянутся к нему, но, – Готье окинул студентов цепким взглядом, — Но вера в симпатической порошок погубила не меньше крест… Граждан, чем вера в науку убила учёных. В исступленных попытках познать мир, Георг Рихман распрощался с жизнью всего с десяток лет назад, что ничтожно мало для науки, а ведь он лишь один из многих, кто положил свои кости на святилище разума.

Аудитория беспокойно шелестела, подобно взбудораженному вихрем молодому подлеску, в котором тонкие ветки гнуться и качаются от каждого дуновения ветра.

— Только не всем дано быть Рихманами и, уверен, что не найду среди присутствующих ту же жажду знаний, что тяготила Дэви, заставляя глотать ядовитые эфиры, — с циничной насмешкой Готье встретил взгляд Франкенштейна, который мрачно взирал на кафедру с последних парт, скрестив руки, — Конечно, нельзя не согласиться с Либихом, без философского камня, казалось бы, несусветной глупости и грёзы, не было бы химии нынешней, но сколь бы ни были велики замыслы человека – возможности его в сущности ничтожны, — голос Дашнавара, резкий, троекратно отражённый акустикой лектория, облетел скамьи.

— А впрочем, — непринужденно отходя от трибуны, светски продолжил он, — Если бы каждый из них осознавал это и, сохранив здравомыслие и жизнь, не бился в необъяснимую стену тайн природы, что бы мы имели ныне, кроме тёмных фантазий средневековья? Новый мир строит новые правила, и место в нём выбирать вам, — Готье скрылся с вида, едва бросив последнюю фразу, и какое-то время студенты сидели в абсолютной тишине, тупо уставившись на пустое возвышение кафедры.

Когда шепот разгоряченных юношей вспыхнул в унисон с шумом сборов и толчеей, Виктор хотел было ускользнуть в числе первых. Но прямо за его спиной раздалось уверенное обращение, заставив Франкенштейна удивленно обернуться и не менее пораженно встретиться с приглашённым лектором.

— Кажется, вы нашли мои слова неудовлетворительными, месье Франкенштейн? — Готье, меньше тридцати секунд назад исчезнувший в смежном кабинете, хищно стоял позади Виктора, словно возник из воздуха. — Нет, что вы, месье, — инстинктивно отпрянув, напряженно царапнул Виктор, — Лишь только… — он нервно проводил взглядом группу убивающих студентов, не понимая, почему никто даже не оглянулся на Готье.

Шарль же не шелохнулся, спокойно опираясь на стену и ожидая действий Франкенштейна, который неловко убрал со лба растрепанную челку и, видимо что-то решив, чуть выпрямился. — Я считаю, что тайны природы все же будут раскрыты и, следуя последним открытиям, нельзя этому не содействовать, растрачивая жизнь на мелочные и несущественные утехи, — он бравадно встретился взглядом с Готье. — Следуя электрической искре? Или теории горения? — Шарль небрежно наклонил голову, словно наблюдая за забавным насекомым под банкой, — Признаться, до меня дошли слухи, что именно этим вы сейчас увлечены. — Увлечён? — чувствуя насмешку, Виктор отбросил сомнения, — Убежден, месье. Как и в том, что человек с его ничтожными возможностями, — презрительно плюнул он Шарлю его же слова, — Пусть ничтожными, да, но способен эту искру покорить, тем самым навсегда стерев грань жизни и смерти! — глаза Франкенштейна полнились отблесками стали. Готье не дернулся на его речь и не выглядел ни в малейшей степени убеждённым. Это разочаровывало больше чем злило, но Виктору не впервой сталкивался с учеными стариками, якобы разобравшимися в жизни и ни во что не ставящими идеи молодняка.

— И вы, месье, уж точно не можете знать, сколько Рихманов и Дэви сегодня повстречали, — с утихающим гневом завершил Виктор и хотел было откланяться, оставив последнее слово за собой.

— Поражён, — лишил его этой возможности Готье, все так же клинически разглядывая студента.

Виктор был красивым юношей, но красотой несостоятельной, мальчишеской и туманной. Прямые черты лица, упрямый изгиб губ, подчеркнутые едва заметными синяками светло-серые глаза со скрытым огнём, который обрамляла почти томная длина ресниц. Беспорядочные слегка вьющиеся локоны смольно-чёрного цвета мягкими прядями падали на лоб, сколько бы Франкенштейн их не смахивал. У него были нежные движения рук и тонкие бледные пальцы, утончённая худоба и искра жизни, слегка мерцающая в здоровом румянце и свободной пластике тела. Юноша был некогда заброшенным замком, притяжательным в своей разрухе. Разочарованным и неустойчивым, он будто носил в себе всю печаль мира, но с таким изяществом, которому Даш мог только позавидовать. У Готье остались лишь жилы и потрескавшаяся сухость кожи и слов.

— Быть может, вы соизволите разъяснить ваши теории в более подходящем месте? — вовлеченно спросил Шарль, наконец отлипая от стены.

В полный рост он возвышался над Виктором, и небольшая брошка в виде ворона на его сюртуке алчно блеснула насыщенно-синим камнем.

Готье не понравился Франкенштейну до отвращения, на всех уровнях от логически-циничного до интуитивно-чувственного Виктор ощущал отторжение. Желание отказаться и скрыться из-под изучающего нервирующего взгляда лектора было единственно верным.

Конечно, Виктор нарочито уверенно поправил острый лацкан тёмно-серого бархата и согласился. Готье неторопливо пропустил его вперед, и двери за ними захлопнулись мышеловкой.

Но лекторий не был пуст. Последним присутствующим был сам профессор Вальдеман, который не мог пропустить лекции Готье, и теперь не знал, жалеет ли он об этом. Его досадливо-протестующие взгляды были ловко проигнорированы Шарлем, и лишь когда тот, после короткого разговора, увёл Виктора, профессор встревоженно встал вслед за ними. Химик будто бы и спешил, но как-то неустойчиво, неловко, словно впотьмах. От волнения или же раздражения, но бредя с первых рядов, он то и дело цеплял выступающие края скамей. Да и лекторий казался в разы длиннее чем был.

За секунду до того, как его цели исчезли за высокой резной дверью, Готье обернулся на профессора. Не оглянулся — вцепился в Вальдемана, с неестественной точность зная о его передвижениях и намерениях.

И улыбнулся.

Нет, вмиг замерший подобно кролику химик ни за какие богатства и знания не назвал бы это улыбкой. Плотоядное торжествующее растяжение губ, демонстративно открывающее удлинённые клыки. Оскал-усус-предупреждение. Мимолетное. Что угодно, но не улыбка. Этого хватило, чтобы Вальдеман остался посреди лектория даже после удара тяжелой двери.

Гулкий звук эхом разнесся по помещению, заставляя химика вздрогнуть и оглядеться, но перед ним все еще стояло лицо Готье, мертвенно-белое и омерзительным едва заметным образом нечеловеческое. Не смотря на всю осторожность химика с подобными Готье, он никогда ещё не ощущал себя не более чем нижним звеном пищевой цепи. А Виктор их переглядок, наверняка, даже не заметил.

Разговор с Раймундом Шарлем Готье, как тот, представился (к счастью, потому что первое имя лектора полностью вылетело из головы Виктора), оказался продуктивным. Готье едва выслушав и ни разу не перебив Франкенштейна, тут же предложил продолжить опыты, и даже обещался обеспечить помещением и материалами.

Горячая благодарность и эстетическая радость от веры в его теорию, которую Виктор получил впервые, смели все опасения. На этот раз Франкенштейн не мог вообразить отказа. Он готовился спорить с Готье, доказывать свою точку зрения и в сотый раз столкнуться с непробиваемой стеклянно-прозрачной стеной консерватизма, от которой каждое его слово отскакивало бы и огнестрельно возвращалась в Виктора, но Шарль? Внешне больше всего напоминающий именно стену или даже могильную плиту, он выслушал Виктора и без вопросов, без презрения к его занятиям, без всезнающей снисходительности к не окончившему образование студенту, дал ему шанс.

Путеводная звезда пронзительно свернула в сторону Виктора, и работа загорелась легко словно пересохшее промасленное дерево. Сам того не ожидая, Франкенштейн избежал каждого утомительного этапа от поиска химикатов до оборудования лаборатории. Шарль кинулся в опыты моментально, но гладко, словно и так был к ним готов и словно эксгумация недавно обезглавленных тел не стоила ему никаких усилий. Не успел Виктор оглянуться, как они уже были в подвале молодого двухэтажного дома в центре индустриальной застройки. Никаких изысков барокко и возвышенной готики, голая практичность основала здание. И оно попало в распоряжение Виктора. Район был наводнен разношерстной толпой заводчан и беспризорников, метавшихся свободным ветром по узким улочкам и ни на секунду не оглядывающихся на Франкенштейна, как бы его дорогой костюм ни выбивался.

Чувство свершения преступления буквально на виду будоражило студента, он постоянно думал о телах, в ночи привозимых к лаборатории, но вот Готье, казалось, совершенно не трогало это знание. Напротив, он невозмутимо гонял мальчишек за посылками и письмами, изъясняясь с ними будто на любом из языков, который были способно вспомнить чужеземные оборванцы, и щедро осыпал их шиллингами. Виктор внутренне содрогался, когда Шарль делегировал очередную покупку цианида ртути безграмотному ребенку, который утирал чумазый нос рукавом, а после на корявом немецком просил папиросу и, конечно, не понимал, насколько ядовитое вещество держит в руках.

Готье отмахивался от беспокойства Виктора, утверждая, что в Средние века ртуть не только показывали на кафедрах химии, но и с удовольствием глотали, запивая мышьяком. Иногда он говорил «в мое время» заместо Средневековья. Иногда он называл рабочих крестьянами, а министров феодалами. Оговорки кололи слух, но не более.

Виктор расставлял лейденские банки, вытягивал сухожилия и сматывал руты тонких кишок в подвале, со временем больше ставшим похожим на бойню, и иногда Готье совершенно бесшумным и шокирующим образом появлялся у него за спиной, бесцеремонно критикуя движения Франкенштейна. И студент ответил бы в подобающе колкой манере, если бы не был уверен, что дверь запер.

А иногда Готье замирал перед вскрытым телом с таким голодно возбужденным выражением лица, что Виктора передергивало. Нет, он не считал себя впечатлительным или брезгливым человеком, и с удовольствием оставил антураж благородной учёности в Ингольштадте. Этот же дом полнился гением, полубезумным, кровавым и пытливым, пугающим своей одержимостью, и Франкенштейна это искренне устраивало, но иногда.

Эти неуловимые иногда заставляли его с особой тщательностью отмываться после работы.

Но иногда Виктор обожал Готье на волне успешного сохранения нервной ткани или идеально выверенного препарата и чуть ли не вешался на Шарле, но после всегда чувствовал острое желание отмыться от прикосновения к его ледяной коже. В молчаливом мужчине была не явная схожесть с препарируемыми трупами, и иногда, признал наконец Виктор, иногда это пугало.

Но студент отмахивался от трепещущих бескрылой птичкой опасений также как и от взволнованных взглядов Вальдемана, которые он изредка встречал на лекциях, пока профессор не уехал. После же Виктор и вовсе позабыл о нём, пропуская учёбу и все глубже погружаясь в бездну лихорадочных теорий и вскрытий. Яды лились рекой в его просторном подвале, а электричество бежало от артерий к мышцам недавно усопших, и Франкенштейн чувствовал в своём теле тот же электрический опьяняющий азарт.

Он был уверен в успехе.

Вальдеман лихорадочно прикидывал, как поступить, когда услышал лёгкое постукивание. Он, не раздумывая, пустил посетителя, наверняка, очередного студента. Те последнее время так и ломились в его двери, раззодоренные начавшейся войной с Венгрией.

На пороге стоял Готье, и с этого момента время для профессора застыло пережеванным гудроновым комом.

— Вам понравилось выступление? — неприятно протянул он, предусмотрительно закрывая дверь. Щелкнул поворот ключа. Профессор рефлективно вжался в кресло.

Дожди прекратились, за окнами наконец-то занялась весна, и Вальдеман с самого приезда Готье держал их не зашторенными, а порой и распахнутыми, не смотря на промозглый ветер. И днем ничего не мешало майскому солнцу заливать стол химика.

— Месье Готье, Вы ведь понимаете, что я, как профессор, — в пятне света Вальдеман заставлял голос не дрожать, — Да, как профессор и наставник, не могу этого одобрять. И уж точно не в стенах этого университета! — он авторитетно поднял подбородок. — Понимаю, — примирительный шепот. Даш с нарочитой медлительностью вплотную подошёл к черте света, но химик не дернулся, молясь на безоблачное небо. Молитва его не подвела, и Готье сдержанно обошёл кабинет, ступая по грани, а Вальдеману приходилось поворачиваться вместе с ним, чтобы не выпускать из виду.

Бледная рука с выступающими сухожилиями и перекрещением темно-синих вен на запястье протянулась, едва касаясь лучей. И непоколебимо вошла в них, плавно скользя по хлопку портьеры и тягуче тянущим движением запахивая её.

Кабинет погрузился в полумрак. Даш незаметно потер багровеющие пальцы. — Ну вы же не в мифе, профессор, — с почти нежным укором произнёс Готье, даже не поморщившись на выступающие на ладони островки волдырей.

— Прошу Вас, Дашнавар… — профессор, онемевший от шока и предательства света, не мог продолжить любезность, называя Это человеческим именем. — Просите? Опять? — медленно удивился Даш. — Прошу, Виктор всего лишь студент! Если он чем-то… — Да ведь не съем же я его в самом деле! — с тихим смешком возразил Готье, переместившись точно за спину так и не вставшему из-за стола химику.

— Этот университет Величайшее достояние, — с заиканием начал было Вальдеман, надеясь хоть в этой найти снисхождение, — Достояние науки и… — Всей Европы, непременно. Или даже всего человечества? Быть может, всей эпохи Просвещения? — кивая, подсказал Готье. Он аккуратно коснулся шеи профессора обожжённой рукой, и Вальдеман почувствовал ненормальный жар, исходящий от пунцовой плоти.

— Я преподаю здесь уже как тридцать лет, — дрожащими губами заклинал химик. — И это мне известно, — пальцы Даша сменил миниатюрный кинжал, — А что известно вам, многоуважаемый председатель кафедры химии? — не касаясь заточенным лезвием, спросил он. Вальдеман не ответил, ожидая, что каждый вздох станет последним. — Вам ведь неведомо, что все это величие стоит для меня не более чем ваша жизнь? Не обвиняю, конечно, мне говорили, и не раз, что я скрытен, — сталь уперлась в кожу, — И хотя незнание не освобождает от ответственности, я все же поясню, — прямо под адамовым яблоком химика выступила кровь.

— Я бы мог сжечь дотла не только ваш возлюбленный университет, но и весь город, и поверьте уж на слово, пламень будет более заманчивым зрелищем, а пепел скроет мои следы, — Вальдеман уже всерьез задыхался, вжимаясь в спинку кресла, когда клинок исчез. — Но, к вашему счастью, у меня сейчас иные приоритеты, — Готье обошёл вспотевшего, хватающегося за глотку профессора и остановился прямо перед ним.

Вальдемана озарили благословенный воздух и ощущение пульсирующей крови в восхитительно целой артерии, и он был готов на всё. — У меня есть предчувствие, что университет справиться и без вас, профессор, — Даш искренне оскалился, — Точнее – месье. Не подумайте, я не буду препятствовать вашей образовательной деятельности в других странах, помимо Франции, но чтобы завтра ноги вашей не было в Ингольштадте. И у меня, знаете ли, очень точные предчувствия.

Химик отрешённо молчал, хрипло дыша. — Я ясно выражаюсь? Dois-je répéter en français? («Мне повторить по-французски?» франц.) — настойчиво прищурился Даш, и Вальдеман часто закивал, не совладав с голосовым аппаратом, но и не обращая внимания на боль от движения неглубоко разрезанной кожи.

— Très bien, («Очень хорошо» франц.) — Готье открыто слизнул каплю крови с кинжала и, учтиво поклонившись, словно провёл содержательную цивилизованную беседу, вышел.

Бог его знает, что думал Вальдеман, только Виктора он не вспоминал, а больше в университете химика не видели. Он, сославшись на срочные дела, уехал в тут же вечер, а его место занял профессор Кремпе, давно метивший на кафедру химии.

Прошло полгода с мая, когда Готье, возникнув в жизни Франкенштейна из ниоткуда и проведя вместе с ним бесчисленное количество опытов, столь же резко исчез, не оставив никаких объяснений, кроме короткой комканной записки. Виктор ощущал себя преданным, но ничего не мог с этим поделать.

— То есть, — печально сведя светлые брови, начал Мишель, — Ты взбудоражил с полсотни студентов, — Мои слова едва ли так уж впечатлили хоть одного из них. — Унизил месье Вальдемана, — Не я это начал. — Манипулировал Франкенштейном ради работы с тобой, сыграв на его гордости, и без разъяснений бросил как только тот тебе наскучил? — Манипулировал!? Я дал ему возможность заняться делом всей его жизни и не моя вина, что оно в итоге не сошлось с моими целями! — уже не сдерживая возмущения, перебивал Шарль.

— И ты чуть было не прирезал невиновного профессора, а после лишил его работы и изгнал из города? — недоверчиво продолжил Миша. — Я не причинил ему существенного вреда, это лишь демонстративная царапина, ради всего святого! — И все это ради ничего? — Мишель растерянно посмотрел на Готье, словно мог видеть больше, чем его гневное сердцебиение. — Как я и сказал ранее, опыты кончились ничем, в чем и я весьма разочарован.

— Разочарован..? Но Шарль, а ведь созданное Виктором существо не может быть ничем! — Почему это касается меня? — Хотя бы потому что твои действия и их отсутствие влияют на окружающих людей, Шарль, — воскликнул Мишель, — Людей! Разве не в них смысл нашего существования? Разве не ты утвердил это? Как ты можешь теперь переставлять их, словно шахматные фигуры? Уж ты-то должен понимать ценность… — Ты обвиняешь меня? — холодно напрягся Готье, и стакан, зажатый в его руке до сих пор, все же треснул, но Даш не обратил на это внимания, пока вино просачивалось на рукав его тёмной рубашки, — Я дал Виктору возможность, пусть и преследуя лишь свои цели, но как он обошёлся с ней после, не моих рук дело! И методы…

— Отвратительны, — бескомпромиссно отрезал Мишель. Готье шокировано вздохнул, тем более позабыв о стакане. — Твои методы противоречат твоим же убеждениям. И они отвратительны, — Шарль не мог вспомнить, когда последний раз видел эту надрывную серьёзность в Дюпоне –миролюбивом извечном мостике между всеми.

— И что хуже, ты сам это знаешь, — скорбно завершил Мишель.

Даш не успел ответить, остановленный рукой музыканта. — Нет, я не хочу это дальше обсуждать, мы не придем к одному выводу. Пустое, оставь, — Мишель, не смотря на отсутствие зрение, никогда не выглядел таким потерянным и разочарованным, словно действительно слеп.

Не произнеся больше ни слова, он вышел из комнаты, арендованной Готье на ночь. Шарлю оставалось только лишь проводить взглядом его неуверенную светлую фигуру, направляющуюся к маяку.

Вечер стоял облачный, но не пасмурный. Чистый уже по-осеннему холодный ветер гнал рваные вереницы туч и мерзко пах солью. Погода могла измениться в любой момент. С порезанной стаканом руки Готье капала кровь, смешиваясь с разбавленным вином и неспешно впитываясь в одежду.

— Cunnus, («Пиздец» лат. ) — горький выдох прозвучал в пустой спальне.

[sanginus]

Глава третья, в которой из хорошего только скрипка да кагор.

В главной приходской зале Аббатства Святой Троицы пахло фимиамом и натуральным пчелиным воском. Перед алтарём и между колонн подрагивали неверные огни свечей.

Пробило четыре часа пополуночи и храм был безлюден. И единственного присутствующего это более чем устраивало. На ближайшей к ступеням амвона скамье сидел мужчина. Прямо перед ним возвышался аналой, и можно было подумать, что он возносит молитвы, взирая на иконостас, но губы его были сжаты, а глаза закрыты.

Готье сидел столь неподвижно, что его можно было счесть одной из скульптур святых, но скульптурой странного толка – напряжённой и выражающей вселенскую безучастность вместо ожидаемой святости.

Шарль сидел, ссутулившись, и не двигался, но и не молился, больше нет, только носил католический крест поверх жилета и изредка неосознанно касался его. Сейчас крест был хорошо виден, поблескивая отраженным пламенем свечи, но мельчайшие надписи и изображение распятого лишь угадывались, и чтобы рассмотреть их, пришлось бы подойти вплотную и прищуриться. Никто так не делал, к счастью. Ни разу Готье не спросили почему Иисус его безлик и отчего гравировка гласит RMRN вместо INRI.

Готье сделал глубокий вдох и выпрямился, открывая глаза, а спустя несколько минут в глубине храма послышались голоса и на свет вышли две женщины. Одна в полном монашеском облачении, а вторая лишь в траурно-черном платье подобия мужской рясы.

— Давно ждешь? – небрежный жест второй и монахиня с поклоном скрылась, опасливо оглянувшись на Готье. — Успел состариться, – лениво протянул Шарль, не вставая навстречу. — Заметно, – ухмыльнулась девушка, показательно окинув Готье взглядом тёмно-карих, почти чёрных глаз.

Кармилла, или же Камилла де Ламбер, как её сейчас знали, бесцеремонно поднялась к иконам и нырнула в царские врата прямо к алтарю, словно это была кладовая, а не Святейшее место аббатства. — Соизволите разделить кровь Христову? – выходя уже с полупустым бутылем Кагора и чашами, спросила она и, не ожидая ответа, начала разливать. — Прямо-таки Христову? – приподнял бровь Готье, наблюдая, как Кармилла умудряется разлить вино прямо на панихидном столе, при этом не задевая ни одного из семидесяти подсвечников. — Не меньше, – она взмахнула густой копной каштановых кудрей, – Сладка как грех, – с острой улыбкой Кармилла протянула чашу и села рядом с Дашем. — Воистину, – Готье удивленно посмотрел на бывшую игуменью, не ожидая настоящей крови, смешанной с приторно-сладким красным вином.

— А теперь, попрошу Вас, коротко и по делу. Письмо в руках сама держала и помню прекрасно вес его, – начала Кармилла, пригубив вино, – И упаси вас Господь от цитирования, Шарль. — Если в двух словах, – задумался Даш, – Нужна Скрипка, – и он замолчал, испытующе глядя на Кармиллу.

— О господи, – мученически вздохнула она, – Будь проклят ты и твои детали! Мне понадобится винный погреб для этого! – и Кармилла действительно ушла, театрально взмахнув подолом рясы и кудрями. Даш лишь пожал плечами, выразительно взглянув на иконы. — Её молитвы едва ли окупятся, да? – риторически бросил он державной Богородице, но та осталась безмолвна.

— Теперь говори, – едва вернувшись, Кармилла кинула прямо в Даша запечатанную бутылку, ловко перебросив её через аналой. Готье, и глазом не моргнув, легко поймал бутыль и тут же ракупорил неизвестно откуда взявшимся складным ножом.

Следующие полчаса прошли в оживленном обсуждение и осуждении злосчастного письма. — Ты и вправду приглашал Стригу? – с удивлением воскликнула Кармилла, – А я и не рассчитывала на столь скорую войну! Мне собирать отряд? Сразу батальон? – не обращая внимания на хмурого Готье, рассмеялась Кармилла. — Она в большей степени профессионал в… — В оскорблениях и разжигании конфликтов, Даш! – перебила она, – Стрига была бы вариантом, плыви ты в Шотландию в обход материка. Даш поморщился, будто ему предложили прострелить себе колено. — Но да, – снисходительно кивнув на его реакцию, продолжила Кармилла, – Раз через Лондон, то бери Мишеля, – она встала, – А заодно передай им моих ребят. — За сохранность не ручаюсь, – поспешил предупредить Готье, поднимаясь. — Головой отвечаешь! — Что ж, не так уж мне и нравится моя голова, — едва слышно пробормотал Даш. — Учитывая количество историй, в которые ты попадаешь: верю, — с улыбкой откликнулась Кармилла.

В этот момент с лестницы послышался шум, а затем звон упавшего подсвечника. На высоте нескольких футов над залом показалась белокурая фигура. Юноша в белом стоял на верхнем клиросе – предназначенном для церковного хора балконе.

Светало, до восхода оставалось чуть меньше часа и предрассветная сизая дымка уже пробивалась сквозь прозрачные грани окон. За спиной юноши радужно разгорались витражи, мягкими ещё невесомыми красками обволакивая его фигуру. В переливании мозаики, в окружении икон, облаченный в белоснежный камзол с многочисленными узорами и бликами золочёных вставок, он твердо и легко смотрел прямо перед собой, и вдруг лучезарно улыбнулся.

Всего на мгновение этой простой чистой улыбки он вдруг сделался серафимом, ниспосланным свыше, эфемерным, сотканным из благодати и света. Он был самой надеждой, нежнейшей мелодией, просветлением мысли, святостью, достигшей небес молитвой, запечатленной в человеческом образе. В его тонких пастельно-белых пальцах с изяществом был зажат трикирий, и можно было ожидать, что все три свечи на нём должны вспыхнуть божественным огнём. Это и был тот, кого называли Скрипкой.

Но ни одна из свечей не загорелась и секунда небесного снисхождения обрубилась так же резко, как и возникла, и вот уже не посланник Господень, а просто юноша, нарекшийся как Жан-Мишель де Дюпон, с подсвечником в руках, начал сбегать по ступенькам.

— Камилла! Что ж ты мне не сказала, что Шарль уже здесь? – голос Мишеля и впрямь был мелодичен: мягкий, бархатистые тенор, в звуке которого, вероятно, даже оскорбления казались бы самыми успокаивающими одобрениями, – Рад тебя слышать, Шарль, ты давно не, – искренняя радость музыканта оборвалась вскриком, когда он оступился на середине лестницы.

Его тело судорожно покачнулось вниз. Кармилла на пределе реакции стремительно дернулась вперёд в ту же секунду, когда рука Мишеля ухватился за балясину. Раздался звук падения.

— Черт тебя подери, Мишá! – раздражённо и с облегчением выкрикнула Кармилла.

Мишелю, каким-то странным неуловимым движением удалось удержать равновесие, но подсвечник, до сих пор зажатый в его руке, пронзительно звякнул, соприкоснувшись с холодным мрамором пола.

— Ах, извиняюсь! Я думаю, трикирий не пострадал, – с улыбкой выдохнул Мишель, выпрямляясь. — Трикирий!? Христа ради! – всплеснула руками Кармилла.

Игуменья ещё долго могла бы упрекать Мишу́ в легкомысленном отношении к целостности собственного тела, если бы не оглянулась на Готье.

За это время он не дёрнул ни единым мускулом, будто и вовсе не заметил Мишеля. Готье застыл, завороженно воззрившись на вершину лестницы. Не мигая, он уставился куда-то над головой Мишеля, но, подняв взгляд, Кармилла ожидаемо ничего не увидела, кроме серой каменной кладки, пустой и безмолвной, но…

Но зрачки Шарля были расширены. Ритм его сердца сбился, пропустил удар, а зачем второй, но не ускорился и не замедлился, а принялся бить редко и резко, колокольно громко, неравномерно, ударами падающего тела, ударами каждого препятствия на его пути – удар и остановка в секунду падения, и новый удар, и парализующая остановка. Стены сходились внутрь себя, сжимаясь над лестницей, обволакивая и замуровывая её крутой неприступный винт, и на вершине его взвивался погребальный костёр. Искры трещат, горят на коже булавочными уколами, хотя не достигают подножия, трещат до жара близко и недосягаемо высоко. И в треск вливается смех. Сладкий как перезрелый инжир, нежный как птичья трель, чистый как горный ручей, искренний экзальтированный смех разносится повсеместным трезвучием. Размытое пространство безвоздушно и вспыхивает кровавым пламенем, резкими пятнами мелькает перед глазами, не даётся, удушает. Окоченевшие суставы слабеют и ощущаются неправильно, искаженно, изломанно, а тупая боль расползается от шеи по позвоночнику и пульсирует в тактах аритмии. Шарль почувствовал тёплую липкость на лице, когда прозвучало слово. Слово? Имя. Тем же голосом-трелью и щемяще нежно – это было имя. Чьё? Имя ли? Фамилия? Это звучало как…

— Готье!

Да. Готье. Но звук не тот, грубее, резче, чем дóлжно. Голос женский, не похожий, не…

— Готье, черт тебя раздери! – Кармилла ещё раз яростно встряхнула Даша, сжав руки на его плечах и не удовлетворившись, когда он лишь вздрогнул.

Комната расширилась. Перед ним стояла Кармилла, и – О, облегчение! Он мог дышать. Действительно мог, он ведь в аббатстве, и почему-то ни огня, ни смеха, ни крови и не бывало. Бросив взгляд на лестницу, Даш убедился в этом – она была деревянной, не каменной. Тот же виток, не те материалы, но от этой детали стало необъяснимо легче.

Готье зашёлся в кашле и не понимающе нахмурился, отталкивая руки Кармиллы и замечая суетящегося подле него Мишеля. Давно ли он подошёл?

— Ты не дышал добрых три минуты к ряду! – возмутилась Кармилла. — Решил взять перерыв от дыхания, – хрипло бросил Готье, отмахиваясь от обеспокоенного внимания. Руки его, впрочем, дрожали, и он раздражённо сложил их за спиной, сжимая до побеления костяшек. — Жан-Мишель, ты в порядке? – неестественно невозмутимо обратился он к скрипачу. — Я..? – растерялся тот. — Он!? Не Мишá только что чуть не покинул мир земной! – негодующе перебила Кармилла. — Право, Шарль, не волнуйтесь обо мне, но как вы… — Не важно! – рявкнул Даш, заставив обоих замолчать.

Готье отвернулся и только силой воли подавил желание потереть шею, чтобы прогнать фантомное ощущение боли. Всё равно она отступала и уже начинала колоть виски. Назойливо легко, лишь обещая скорую мигрень.

— Нам нужно обсудить путь. Не жгите дневной свет зазря, – через плечо бросил он и, не дав Мишелю и Кармилле опомниться, ровным стремительным шагом направился через галерею к жилым помещениям монахов.

Бывшая монахиня видела подрагивание пальцев Готье, которое он старательно пытался унять, а Мишель слышал его лихорадочное сердцебиение, диссонансом перебивающее четкие шаги, но ни один из них не вымолвил ни слова. Кармилла подчеркнуто недовольно цокнула, но последовала за Дашнаваром, и Мишелю не оставалось ничего иного, кроме как пойти следом.

День выдался на редкость мерзким – моросило беспеременно, облака смешивались в единую хлюпкую серую массу и словно не двигались, а так, переползали над головой одно в другое с грацией слизняка. Улицы размыло, и если кладка мостовой ещё держалась, то любые ответвления от главной дороги представляли собой грязную слякоть.

Пристань была пустынна. Редкие отплывающие и засаленные моряки суетились тут и там, но их ленивые переговоры даже не заглушали пронзительных чаячьих криков. В сумеречном часу удалось избежать толчеи, однако горстка монахов и монахинь прямиком из-под крыла Камиллы все же составили Готье компанию. Впрочем, они, поголовно в чёрных одеяниях с одинаковыми неброскими красными узорами, змеящимися по подолам платьев и отворотам камзолов, жались друг к другу. По их напряженному ожиданию и осторожным взглядам было ясно, что бывшие служители аббатства предпочли бы даже не подходить к Шарлю, не то что заговорить с ним.

Из зябкого тумана вырвался фрегат, прорезающий на удивление спокойные воды Ла-Манша. В солёном напитанном влагой воздухе он приближался с медлительной неотвратимостью, как палач ленно поднимающийся на эшафот. Громадный корабль давил своим присутствует, а отброшенные им волны безжалостно бились о борта и пенились. Судно было военное, и хотя уже три года как выведенное из состава флота, все еще в прекрасном состоянии: маневренное, тихое, набитое тяжёлой артиллерией. Даже смотря на нос фрегата, а не на испещренные пушками борта, Готье чувствовал, будто все 118 дул смотрят прямо в рот. Смотрят и щерятся в подобии холодной улыбки, и даже безжизненное дерево матч сверкнуло рыжим.

Пока фрегат швартовали, мелькнуло название, четкое, выдолбленное на века – «Коммерс-де-Марсель».

Готье начало тошнить.

Впрочем, по его внешнему виду этого никто бы не опознал. Пергаментно-белая кожа его всего на тон, если не меньше, отличалась от обыденной бледности.

Монахи забеспокоились, видя готовность корабля и безучастность их сопровождающего, но Даш не обратил на них внимания, лишь односложно кивая в ответ подошедшему капитану, и по прежнему не двигаясь.

Все же, спустя несколько минут ожидания от кучи чёрных одежд отделилась одна монахиня. Тусклая молодая девушка Элоиза, что сопровождала Кармиллу в недавнюю её встречу с Готье, решилась спросить. Она показательно выпрямилась и, храбрясь, направилась прямо к Дашу. Но не пройдя и половину пути, Элоиза обернулась на шум подъезжающей кареты и с радостью узнала в ней экипаж своей игуменьи.

Кармилла собственной персоной с энергичной поспешностью вывалилась из повозки и, практически тащя за собой Мишеля, направилась к встрепенувшимся монахам.

— Опоздание на Мишеле! – выкрикнула она, хотя Готье едва взглянул на её прибытие, – А вы доколе мяться тут будете? Письма при себе? Все на месте? И не дай Бог…– её грубый командный голос разносится по всей пристани, но люди прильнули к нему, как к теплу камина в промозглый день. Оказавшись в центре Кармилла громко отчитывала, предупреждала и отвечала на вопросы как будто всех одновременно, попеременно расчерчивая то одного, то другого крестным знамением.

— Ты в порядке, Шарль? – нежный голос Мишеля был едва слышен в вызванной Камиллой суматохе. — Всенепременно, – мрачно отозвался Даш. — Не беспокойся, я присмотрю за последователями Камиллы, – уверил Миша. «И кто же, интересно, присмотрит тогда за тобой?» – мелькнуло в мыслях Готье, от которых он лишь отмахнулся, даже не подмечая иронию во фразе лишённого дара зрения Мишеля. — Мы могли бы плыть через Кале, друг мой, – не унимался Миша, теребя кружевную манжету, — Ведь расстояние по воде там значительно меньше, и даже планируются проекты по воздвижению Евротоннеля. — Нет, пора, – оборвал его мысль Готье.

Со смелостью приговорённого к смерти, которому уже нечего терять, Дашнавар прощально кивнул Кармилле и поднялся на борт фрегата «Марсель».

Дождь подуспокоился, но пронизывающие завывания ветра подгоняли к пристани новые волны. Ла-Манш ощетинился, и вскоре корабль исчез в тяжелом липком тумане.

Ингольштадт кишел людьми, не смотря на пасмурную мрачную погоду. Май 1792 года разгорелся не теплыми весенними грозами, но хмурой моросью и тяжёлыми, нависшими над городом тучами. Это не мешало студентам спешить в главный корпус на очередную лекцию. Некоторые из них задорно перебрасывались с товарищами шутками с претензией на интеллектуальность, другие неспешно вышагивали под ритм капель, низко склонив голову в меланхоличной задумчивости. В толпе кое-где мелькали и профессора с крыльями зонтов над головой, отбивающие по мокрой плитке свой шаг тростью. Затесаться ещё одной неприметной тёмной фигуре, простому чёрному зонтику не стоило труда, ведь ворота университета были распахнуты для всех, жаждущих попасть в сокровищницу знаний и безделья.

— Рад видеть вас в добром здравии, господин Вальдеман, – с порога поприветствовал профессора вошедший. В кабинете, сочетающем строгий порядок и домашний уют, химик радушно и опасливо встретил гостя. — Месье Готье, признаться, не ожидал нашей встречи, – мужчина лет пятидесяти с благородной проседью на висках поднялся из-за аккуратного письменного стола. — Письмо ваше не могло не заинтересовать меня, – с вежливой бесстрастной улыбкой отвечал Шарль. — Вы ничуть не изменились за эти годы, – неловко усаживаясь обратно и осторожно оглядывая гостя, промолвил профессор.

Ветер за окном взвыл с удвоенной силой, атакуя едва начавшие зеленеть деревья мириадой ледяных уколов. Готье занял предложенное место и задумчиво окинул взглядом кабинет. Здесь, конечно, изменений было предостаточно. Некоторые улучшенные образцы химического оборудования важно восседали на полках, а матово-белый цвет стен сменился ненавязчивым пастельно-синим, и атмосфера переродилась во что-то иное, не пропахшее магнезией и бессознательным стремлением, как было в годы юности Вальдемана, когда Готье ещё позволял себе редкие посещения. Сейчас пахло формальдегидом и уверенностью, и лишь Шарль действительно ничуть не поменялся.

— Вы писали о вашем студенте Франкенштейне, – перевёл тему Готье. — Да-да, я взял на себя смелость предположить, что его проекты касаются и Вас, – неуверенно преподняв конец предложения, всколыхнулся химик. — Оживление мертвой плоти? Вы угадали, – неприятно усмехнулся Готье, заставив Вальдемана поежиться под его взглядом. — Ну да, но… Скорее возрождение? Так Виктор позиционирует свои эксперименты. Я, признаться, не обращал на них особого внимания, когда юноша изучал, как он сам выразился, «грань между жизнью и смертью», но сейчас, – профессор замялся, — Он преуспевает в учебе, в этом нет сомнений, только вот его идеи, – Вальдеман развел руками в неясном жесте, ожидая, что Раймунд поддержит его.

— Его идеи кажутся вам фантастическими? – лишь холодно удивился он, – Все ещё? — Нет-нет, я лишь имел в виду, что мальчик сам не знает, во что ввязывается! — И не узнает, — отрезал Даш, – Вы как будто ожидаете, что я отговорю его? — Понимаете, месье Готье, я ведь вижу, что он становится одержим своими теориями, — Вальдеман перевёл взгляд на окно, стол, свои нервно сжатые руки со старческими морщинками, и снова на ливень, — И да, мне бы хотелось, чтобы Вы с ним поговорили. У меня плохое предчувствие, — смиренно сознался он. — Предчувствие? – Готье поднялся, — И что же, вы написали о весьма занятном проекте, дабы привлечь меня, а теперь полагаете, что я буду заместо вас направлять юные умы на путь истинный? Основываясь, конечно, на вашем предчувствии? – чуть наклонив голову вперёд, спокойным шелестом произнёс Готье.

Вальдеман откинулся назад, потирая руки. Отнекиваться было поздно, но он и не собирался. Медленно кивнув самому себе, профессор вернул самообладание и, не смотря на напряжённую атмосферу, твердо и открыто посмотрел на Даша.

— Я никогда не забуду, какое впечатление на меня произвели Ваши речи, когда я сам был студентом. В свете последних открытий, в преддверии перемен, – он махнул в сторону сине-красной ленты, скромно лежащей в углу книжной полки, — Студенты заворожены новыми горизонтами, а Вас, месье, эти стены не слышали более тридцати лет и, кто знает? Быть может в следующий раз я Вас уже не застану, – искренне завершил Вальдеман.

Даш внимательно оглядел его, поджав и без того тонкие бесцветные губы. Мужчина перед ним выглядел особенно мягким и хрупким, сродни слизняку, во всей его невинности и неприглядности. — Что же, мне напомнить студентам о технике безопасности и даре жизни, коим они пока обладают? — Да, — прозвучало уверенно и доброжелательно, мол вот так оно и есть, что ж теперь? — Очень Вас прошу, — искренность слов, вниматнльность и вежливое радушие были мечом и щитом Вальдемана, и почувствовав перемену в отношении Шарля, он использовал их без зазрения совести.

Недолго думая Готье заложил сжатые руки за спину, отрывисто кивнул и позволил профессору отвести его на экскурсию, даже не прерывая потока благодарности, щедро снабженного по-отечески теплыми улыбками.

Только ни один смертный не смел направлять оружие на Дашнавара. Конечно, без его на то согласия.

Фрегат слегка тряхнуло и Готье запнулся, прерывая рассказ. Оживив воспоминания четырёхлетней давности, в его памяти чёткие как вчерашний день, Шарль почти смог закрыть глаза на то, что находится он в более чем пятнадцати милях от ближайшего берега и в сотне футов над дном Ла-Манша.

Пока водный массив великодушно расступался перед бортами «Марселя», Готье вообразил, что вполне твердо стоит на ногах, что тёмная глубь бездны не раззверзлась под ним, но стоило волне чуть качнуть корабль и пасть распахнулась вновь, и только ненадежное дерево лаг и трюм отделяли от её прожорливых клыков. Шарль остро ощущал её, как если бы балансировал на канате и каждая его часть стремилась вниз под тяжестью гравитации.

Он смотрел прямо. Все внимание на Мишеля, ни взгляда в сторону. Мишель беспечно и так удобно раскинулся в кресле напротив – его единственный снисходительный слушатель.

Объяснить ему причины знакомства и работы с Франкенштейном казалось логичным, учитывая, что в то время музыкант не был посвящён во все детали, но Шарль понимал, насколько это надуманно. Мишу эта история интересовала не более чем способ отвлечь Готье от чувства погружения в ледяную тьму вод. Даш знал это и вёлся беспрекословно. Лишь бы не смотреть вниз и подавить нарастающую тошноту.

— Скоро прибудем в Дувр, – в момент заминки тихо произнёс Мишель, невидяще повернувшись к окну каюты. — Да, – так же тихо согласился Готье, не решившись повторить направление его взгляда.

Ни один из них не знал, сколько «Марсель» прошёл и как близко Дувр. Шарль быль почти уверен, что прошло не меньше часа с отплытия, что было ничтожно мало, но для него этот час длился бесконечно. И карманные часы доставать не стоило. Вдруг стрелки их покажут меньше?

Даш продолжил говорить, напряженный как стрела в секунде от запуска, в моменте, когда пальцы лучника уже начали разжиматься на тетиве, но ещё не отпустили. Мишель же слушал, изредка кивая и оставаясь безмолвным. Миша ощущал пристальный взгляд Готье где-то в районе броши для галстука в виде листьев гинко, и старался поддерживать ритм сердца медленным и одинаковым.

Не то чтобы это не помогало, но остаток пути прошёл столь же утомляюще и неудовлетворительно, как и его начало.

[sanginus]

Глава вторая, в которой это письмо беспокоит хозяина Крелли.

— Удивительные вещи происходят в мире, — произнёс мужчина, держа в руках страницу только распечатанного письма. — Удивительные? — посыльный недоуменно оторвался от разглядывания книжных полок, — Для вас-то? — он с явным интересом подошёл к столу и выжидающе уставился на заветные страницы. Вопрос анонимного письма, ещё и с дальних островов Великобритании, не давал ему покоя весь день, но он с большим рвением отрубил бы себе руку, чем распечатал несчастный конверт раньше Даша. — Нет, конечно, не для меня, — получатель, а именно некий Раймунд Шарль Готье, по прозвищу Даш, встал из-за стола и, собрав желтоватые страницы в количестве пяти штук, спокойно протянул их сгоравшему от нетерпения собеседнику, — На самом деле ничего необычного, просто люди, как и многие века до и, я полагаю, после, сами создают себе проблемы в извечном стремлении к познанию непознаваемого. Не столь удивительно, Баянг, сколь утомляюще.

Он продолжал что-то говорить о людях и их слабых душах, прошлом и вечности, и других не менее расплывчатых понятиях, пока уже названный Баянг с упоением поглощал неровные строки текста, отбрасывая лист за листом на захламленный стол.

— Удивительно! — в итоге воскликнул собеседник, с восхищением поднимая взгляд на Готье, — Это тот самый Франкенштейн? Студент, проект которого вы поддерживали не так давно? У него получилось, чтоб его!

Баянг энергично зашагал по комнате, ловко обходя беспорядок и размахивая последней оставшейся в его руках страницей. С каждым его словом Даш становился лишь мрачнее.

А стоит отметить, находились они как раз в кабинете Готье, просторном некогда помещении, ныне представлявшим из себя что-то отдалённо напоминавшее полотна Босха, разве что в более тёмных тонах. Комната была завалена всевозможными предметами так, что, кажется, никакая уборка уже не поможет, но и служанке, многоуважаемой Софи, к её неудовольствию, не разрешалось даже пытаться навести здесь подобие порядка. Почти все горизонтальные поверхности были покрыты смятыми листами, вскрытыми конвертами и всевозможными картами, измазанными кривыми чернильными пометками. Стопки ветхих книг громоздились прямо на полу и едва удерживали равновесие. На небольшом, когда-то, вероятно, красивом и мягком диване беспорядочно валялись сломанные броши и какая-то одежда, из очевидно дорогого и изысканного материала, но в таком состоянии, что носить её уже не представлялось возможным. Полки украшали полупустые склянки неизвестного происхождения, а стол – фарфоровые кружки и высокие бокалы, изнутри покрытые застарелыми бордово-коричневыми колечками и разводами. Рано или поздно в них должна бы уже и завестись новая форма жизни или хотя бы плесень, но, пока этого момента не настало, они гордыми рядами оставались на столе.

Картину комнаты, которая всё ещё называлась рабочим кабинетом, хоть и не создавала такого впечатления, довершали раскрытый чёрный зонт, одиноко брошенный у двери, и череп с небрежно накинутым на него цилиндром.

— Подумать только, человек ведь! А взял да и создал жизнь буквально из праха! Хоть и под вашим началом, но ведь создал же! Он же совсем мальчишка, Виктор этот, не так ли? Сколько ему? Четверть века? — Баянг не сразу заметил опасно-отрешенное расположение Даша, пока тот не прервал его увлечённый монолог. — В этом нет моей заслуги, — ледяным тоном произнёс Готье. На несколько секунд повисла тишина.

Баянг удивлённо остановился и, поймав на себе пристальный взгляд Даша, инстинктивно сделал шаг назад. Высокое окно, с отодвинутой плотной чёрной портьерой было лучшим выходом, и, к несчастью, находилось чуть правее стола, то есть, слишком близко к Дашу, и несколько дальше от Баянга, чем тому хотелось бы.

Заметив бегающий взгляд собеседника, Готье мрачно выдохнул и вышел из-за стола, тем самым освобождая путь к отступлению. Но в чуть расширенных зрачках Даша продолжала плескаться горькая злость, а руки его обманчиво спокойным движением легли на тумбу с массивным хрустальным графином. Тем временем, Баянг не спешил уходить.

— Ну что же вы? — успокаивающе начал юноша, пригладив нарочито небрежно уложенную рыжеватую шевелюру, — Это ведь такое открытие для людей, научный прорыв, так сказать! Стоит ли портить нервы по такому пустяку? Баянг несмело подошёл к столу и аккуратно вернул последнюю страницу на законное место, неотрывно следя за собеседником, на которого эти слова, кажется, совсем не произвели впечатления. — Да вы бы не трогали кувшин. Право, Шарль! Не так всё и плохо! — Увернёшься, — последовал жёсткий ответ. — Ах, да что я-то? Хрусталь ныне не дешёвый, пожалели бы столь красивую вещицу! — тон Баянга был насмешлив, а всё же настороженность сквозила в резковатых, нервных движениях, которые так отличались от его привычно изящных и плавных жестов.

Даш же, напротив, не шелохнулся. И также не отрывал застекленевшего взгляда от подопечного. Тяжёлый немигающий взор вкупе с блеклой, будто выцветшей, голубоватой радужкой откровенно нервировал. В идеально выглаженной белой рубашке, строгом угольном жилете в цвет зачесанным назад волосам и с неестественной прямой осанкой Готье представлял собой пренеприятнейшую картину.

Баянг почувствовал желание в эту же секунду перемахнуть через раму, как можно быстрее преодолеть залитый лунным светом пустующий сад и направится прямиком в кабак. Он никак не действовал в соответствие с этой мыслью, а всё же почувствовал, что Даш не только уловил этот порыв, но и, тактично промолчав, будто дал на него своё согласие.

«Жуть,» — подумал Баянг, поправив яркую аметистовую брошь на щегольской накидке. «Стоит заткнуться,» — также решил он. « А лучше и вовсе уйти,» — мысленно завершил он, покосившись на раму. — Разве же я что пропустил в злосчастном письме? — конечно, произнёс юноша, и, конечно же, с примирительной улыбкой, — Нет сомнений, что вашей вины в произошедшем и быть не может!

— Это несущественно, — отрезал Даш, — Мои руки не касались той части эксперимента, которая сейчас не только жива, но ещё и терроризирует Франкенштейна. Сказано это было почти равнодушно, но так, будто Баянг только что доказывал обратное, отчего последний лишь отрывисто кивнул. — Существенно то, что из-за какого-то Женевского недоучки моё имя было задокументировано, — словно говоря о совершенно отвратительном и недостойном его персоны событии, выплюнул Готье.

— Ах, да ведь и эти занимательные странички стоит подвергнуть жертвенному огню, — с энтузиазмом воскликнул Баянг, в попытке отвлечь Даша, тем самым предотвратив возможное разрушение кабинета. Юноша всё ещё горячо переживал за судьбу графина, так неудачно находившегося в опасной близости к Готье.

Даш удостоил Баянга колючим взглядом, но в итоге лишь кивнул, отходя к потрескивающему камину.

Взбодрившись этой переменой, Баянг в секунду собрал листы и с неуловимой для человека скоростью пересёк кабинет, уже и протягивая бумагу. — Не забывайте, что Франкенштейн только юный неумелый мальчишка, мог же он допустить столь глупую ошибку в конце концов, — расслабившись произнёс Баянг, протягивая письмо.

Даш, очевидно, всё ещё был в ярости, но теперь это улавливалось в поджатых тонких бледных губах и в сдвинутых к переносице бровях, в напряжённом подрагивании бумаги в его руках, что было гораздо лучше молчаливого незаметного гнева. Глядя, как Готье садится прямо на ковёр перед камином и до побеления костяшек пальцев сминает несчастные страницы, Баянг приготовился выслушивать гневную тираду, что являло собой гораздо более радужную перспективу, чем сбор окровавленных осколков хрусталя. И он не ошибся.

— Просто невозможно, чтобы человеку хватило ума на оживление мертвечины, но не на следование кристально ясной просьбе — уничтожить всё записи обо мне и забыть даже о самом факте моего существования! — следя за ярко разгоравшейся бумагой, начал Готье. — Он ведь так юн, — ответил Баянг, окончательно расслабившись и вернувшись к своей насмешливой и лёгкой манере речи.

— Стрига юна, Драуг юн, но можешь ли ты, дорогой третий, представить себе подобное поведение с их стороны? — парировал Даш. — Ну вы нашли конечно о ком вспомнить! — театрально взмахнув руками, возмутился Баянг, — Их и вовсе не стоит брать в расчёт. Да как у вас язык повернулся приобщить их имена к понятию "стандартности"? Боюсь, их мнительность превосходит даже вашу, Шарль! — с жаром заявил юноша так, будто это было положительным качеством, — В хорошем смысле, конечно же, — всё же решил уточнить он. — Как бы то ни было, его слова я не могу оправдать даже крайней степенью человеческой глупости, — намеренно не обращая внимания на комплимент Баянга, который из его уст почему-то звучал скорее как оскорбление, продолжил Готье, — Мы точно читали одно и то же? — раздражённо вопросил он, разглядывая листы и отправляя их в камин.

— Если я не ошибаюсь, мальчишка лишь молит о помощи, что же так оскорбляет вас, Даш? — миролюбиво полюбопытствовал Баянг. — Несомненно, но как! — презрительно смотря на ещё уцелевшую страницу, взвился Готье, — «Созданный мной демон ещё на свободе, » — желчно начал декламировать Даш. — И не только он, — с усмешкой вставил Баянг. — «Монстру известно ваше имя и адрес,»— продолжил Готье. — Заявись он к Кармилле, придётся выслушать монолог о мести и смирении, — задумчиво протянул Баянг, — Бедняга! —«Приезжайте скорее, мой друг! »— не обращая внимания на вставки собеседника, завершил Даш и гневно бросил последний лист в камин, — Друг? С какого века этот термин используют, если хотят переложить свою ответственность на другого? — возмущённо скривился Готье, на этот раз обращаясь непосредственно к собеседнику. — Ну, полагаю, с зарождения рода человеческого? — спокойно ответил тот, — С выбором друзей у него не очень, а? — иронично и с неизменной ухмылкой бросил Баянг.

Готье лишь устало прикрыл глаза и поднялся с пола, смирившись с тем, что большего понимания в вертком юноше он не найдёт.

— Так что же, поедите? — не унимался Баянг, наблюдая за опустившимся в кресло мужчиной.

Даш заметно успокоился и выглядел теперь также, как и всегда: не очень хорошо и откровенно утомленно, но Баянга это радовало безмерно. Он уже был готов разнести весть об успехе и, вместе с этим, провале Виктора по всеми коллективу и страстно желал знать, какими будут следующие действия Готье. Тем более отъезд начальства дал бы Баянгу куда больше свободы, так что вопрос этот весьма интересовал его.

— А ты, как я погляжу, уже готов бездельничать в моё отсутствие? — недовольно констатировал Даш. — Как можно! — живо отозвался Баянг, — Да когда мы вас подводили, Шарль? — продолжил возмущаться он. Даш лишь вопросительно приподнял бровь, не скрывая скепсиса, но промолчал.

Ехать в любом случае пришлось бы, это он понимал, но беспокойство насчёт его дел здесь, в Кане, не могли быть беспричинны, если он собирался оставить их на несносного Баянга, неопытного Драуга и даже очаровательную растяпу Элиан. А выбора особо не было.

— Не стоит так переживать, месте Готье, — понимая ход мыслей Даша, заверил Баянг, — Вы всегда можете положиться на нас! Погоняйтесь же за восставшим трупом в своё удовольствие да и найдите дневник Франкенштейна, — Баянг вновь начал маячить перед Дашем из угла в угол, запальчиво разъясняя плюсы и перспективы этой поездки. — Насладитесь морским бризом и наведайтесь к Лондонским крысам! Да и вообще – возьмите перерыв, — не обращая внимания на угрюмый вид Готье, продолжал Баянг. — А! К слову о трупах, — посыльный резко развернулся к Дашу, — Возьмите же с собой Стригу! Этот монстр, или демон, или кто там вообще пугает мальчишку-гения, явно ведь по её части.

— Несомненно, и оставить отчётность по госпиталю на Элиан? Или лучше сразу на тебя? — с нескрываемым сарказмом глухо отозвался Готье. — Ах да, госпиталь. Об этом я не подумал, — скиснув, уступил Баянг, — Но она явно захочет узнать о случившемся первой, — вновь оживился он.

— Позволите проинформировать её и остальных?— напрявляясь к окну, уточнил Баянг. — Со Стригой я переговорю сам, — поднимаясь и приглаживая тёмные пряди, произнёс Даш, — В остальном же, — он кинул взгляд на едва не вываливавшегося из окна юношу, которому так не терпелось разнести весть о незапланированном отъезде лидера, — Что ж, развлекайся.

Баянг просиял. По-осеннему холодный ветер трепал его естественно завивающиеся пряди волос. Причудливо подсвеченные луной, они казались почти огненными, хотя на деле были далеки от столь ненавистного каждому в подчинении Готье цвету.

— Поезжайте с музыкой, Шарль, и не о чем не волнуйтесь! — легко спрыгивая вниз, выкрикнул Баянг. — Только попробуй забыть о документации, — кисло бросил Даш пустующему окну. Он знал, что юноша, находящийся уже в нескольких десятках футов от замка, прекрасно всё расслышал, и, вероятно, лишь беззаботно рассмеялся в ответ на его предостережения. Это была их обыденность, обыденность этого огромного и мрачного замка, и Даш не мог сказать, что ненавидел её, хоть порой и выглядело именно так.

И даже сейчас он лишь устало закатил глаза и вышел из кабинета.

Ветер из распахнутого окна, которое никто даже и не думал закрывать, трепал бумаги на столе, пока Раймунд Шарль Готье, упрямо использующий столь неподходящее ему имя, шёл через длинные галереи.

И они были полны старинных витражей, некогда искрящихся в лучах светил и оставляющих цветные узоры на каменном полу. Но с недавних лет помещение было темно. Всё застеклённые поверхности были бессовестно завешаны плотными тёмными тканями, и ни одна капля света не могла пробиться сквозь них. Лишь несколько портретов осуждающе взирали со стен.

Тишина воцарилась в замке, где, кажется, замерло и само время.

***

Стрига совершенно закономерно нашлась в библиотеке, ещё одном помещении замка, которое хотя бы выглядело обитаемым.

— Вновь помчишься к этому мальчишке? — Стрига вяло приподняла бровь, оборачиваясь к закончившему дословный пересказ письма Дашу, — Его слова заставляют меня сильно сомневаться в правдивости этой «удивительной и пугающей » истории, — она пренебрежительно махнула рукой и откинулась в кресле.

— Он пишет правду, хоть и несколько утрированную. Считай это шестым чувством, если тебя это так волнует, — спокойно, но без укора отклонил Даш. — Это каким же чувством? — девушка слегка усмехнулась, — По-моему тебя просто тянет к мертвечине. — А тебя нет? — в тон Стриге вопросил Готье.

Девушка потянулась и легко встала на ноги, взяв винный бокал. — Всегда, — с лёгким торжеством заключила она и, отсалютовав бокалом, сделала глоток, словно за это стоило выпить.

— Отчего же не присоединишься к этой «удивительной и пугающей » истории? Как раз твой профиль, — Даш отошёл к окну, глядя на стремительно закрывающие лунный диск облака и шелестящие с тонких ветвей грязно-бурые листья. — Игра в Бога? — девушка раскурила трубку и вновь упала в широкое кресло, — Это твой профиль, Готье.

Даш слегка поморщился, но никак не прокомментировал её слова.

Собеседники вообще обращали друг на друга очень мало внимания, не смотря на их оживлённый диалог. Постороннему, вошедшему в комнату, могло бы показаться, что каждый из них говорит сам с собой. Стрига и Готье находились не менее чем в пятнадцати футах друг от друга и лишь изредка едва заметными жестами и секундными взглядами показывали, что ещё не забыли о присутствии в библиотеке другого.

Скрывающиеся возлюбленные на разных концах тронной залы выдали бы большую заинтересованность в партнёре, чем они. Но никого из говоривших это не смущало. Каждый знал, что даже самый незначительный прищур или взмах руки будет незамедлительно угадан другим, и более того — верно истолкован.

Слова порой и вовсе казались лишними в этом огромном идеально обставленном и молчаливом замке. Лишь хлопотания единственной служанки, пятна масляной краски на стенах да нежные звуки фортепиано время от времени вдыхали в стены Крелли жизнь. Но не в эту ночь.

— Так или иначе, подозреваю, что вскоре у меня не останется времени даже на посещение этой чудесной комнаты, не то что на такие поездки, — Стрига чуть помрачнела, переключаясь на мысли об утомительном насущном. — Предсказываешь эпидемию? — напрягся Даш.

Стрига задумчиво покрутила в тонких пальцах трубку, обеспокоенная не столько мыслью о смертоносных последствиях распространения заразы в доверенном Готье госпитале, сколько представлением о масштабе работы, который в этом случае взвалится на её костлявые профессиональные плечи. — Была пара случаев, но пока не могу сказать ничего конкретного, — наконец пробормотала она, — Поди обойдётся, а там кто ж знает. Присмотреть за бестолочами, называющими себя докторами, не будет лишним, — презрительно заключила Стрига.

Покрутив в голове её слова, Даш спокойно кивнул, решив для себя, что и впрямь стоило оставить Стригу как для контроля госпиталя, так и во избежании конфликта с Лондоном, через который всё же придётся проехать. Как правило, девушке было сложно держать свой острый язык за зубами, и если на их территории это уже никого не удивляло, то в другой стране могло сыграть злую шутку с выстроенным Готье хрупким нейтралитетом.

— Как бы я ни хотела узреть это чудо науки, именуемое то монстром, то самим дьяволом, увы, в текущей ситуации вынуждена отказаться, — подвела итог насчёт своего участия в делах Франкенштейна Стрига. — Понимаю, — согласился Даш, уже прикидывая в голове маршрут.

—Хоть я и полагал, что встреча с Дьяволом – твоё заветное желание, — бросил он, тем самым закрыв обсуждение неотложных дел и переведя диалог в менее значимое русло. — О, с рождения, — поддержала Стрига. Готье едва заметно ухмыльнулся и невозмутимо подошёл к письменному столу с намерением написать Виктору, не откладывая это неприятное занятие в долгий ящик.

— Однако эта встреча предполагает становление на путь искупления, не так ли? — продолжила Стрига, всё же довольная возможностью спокойно поговорить.

Их с Готье беседы случались всё реже из-за постоянных дел, каждое из которых обязательно было неотложным, так что они могли по достоинству оценить эти минуты покоя.

— В некотором смысле, — незамедлительно отозвался Даш в поисках пера. — А этого мы лишены, — без тени сожаления уверенно заявила Стрига.

Готье, наконец нашедший всё письменные принадлежности, откинулся на спинку витиеватого кресла и собрался было возразить, когда девушка тяжело вздохнула, прерывая его. — Знаю, что ты так не считаешь, — она лениво взмахнула рукой в сторону Готье, — Можешь не повторяться. А всё же, в полноценном смысле этого слова, искупление нам не доступно, с этим невозможно спорить. Так ответь мне, Шарль, — Стрига чуть наклонилась вперёд, — Чего ради ты стараешься?

Даш понимал, к чему она клонит, но не мог дать ясного ответа на этот вопрос, потому как последнее время он всё больше терзал и его самого. Однако одна из причин была известной и простой, так что он решил просто повторить её. — Подобно Франкенштейну, в некотором смысле я также причастен к созданию Дьявола, известного нам под именем Роберт, и соответственно, я не могу отказаться от этой ответственности, — безэмоционально выдал Готье. — Во-первых, Робер, — раздражённо поправила Стрига, — А во-вторых, будь у тебя всё так просто, все его имена уже давно затерялись бы в истории, — недовольная уже известным ей ответом, а не тем, которого она ожидала, заметила девушка.

— Увы, история помнит всё, — задумчиво отвечал Даш, почти не отрываясь от письма, — А уж его родное имя надолго останется в летописи времён, — меланхолично добавил он, всё же не дописав предложения и отпустив перо в чернильницу. — Ты совсем не знаешь его, Мария, оттого твое впечатление и искажено, — на мгновение Даш погрузился в старые воспоминания и его лицо приобрело скорбное выражение.

— Из твоих уст это имя звучит ещё более убого, — скривилась Стрига, — Будь добр, забудь его.

— Разве не ты нашла его подходящим всего несколько лет назад? — отвлёкся от своих мыслей Готье, — Тем более им тебя нарекла Жюли, — с едва уловимой теплотой напомнил он. — Это и было единственной причиной, по которой я «нашла его подходящим», — угрюмо отмахнулась Стрига.

— Это не всегда слабость, — терпеливо произнёс Даш.

Девушка лишь бросила на него категоричный взгляд, явно не допуская этой концепции. Некогда она была знакома с привязанностями разного рода и теперь считала подобные ограничения не более чем слабостью духа, которую следует искоренить. Но как раньше, так и сейчас, она была слаба.

— Баянг предложил мне ехать с музыкой, — задумчиво глядя на недописанное письмо, сменил тему Готье. Стрига оглянулась на окно, за которым уже начал моросить мелкий дождь. — Ну так поезжай, — неохотно поднимаясь с кресла, произнесла она, — Это может сыграть тебе на руку. —Возможно, — Готье и впрямь не мог предугадать, чем обернётся дело, поэтому имел некоторые сомнения на этот счёт.

— Мне бы заглянуть к больным до рассвета, — привлекла его внимание Стрига, — Так что на сим откланяюсь, пока эта чертова морось не размыла дороги. Готье поймал её взгляд и поднялся.

Теперь они смогут увидеться в лучшем случае спустя неделю, что было ничтожно мало, если бы заботы и дела Даша частично не передавались Стриге.

Её твердый и ясный взгляд, отмеченный тёмными синяками от недосыпа, давал понять, что положиться-то на неё можно, это Готье и так знал и не беспокоился о состоянии госпиталя, однако её чрезмерная категоричность и откровенная мизантропия могли привести к действиям, которых сам Даш не одобрил бы. Они во многом понимали друг друга, но в ещё большем их мнения расходились. Это делало их беседы столь неформальными и в целом было приятным отвлечением для не любящего приказывать Готье, но не в случае непредвиденного. Он лишь надеялся, что такого не произойдёт.

— Знаю, что ты скажешь, — опередила его Стрига, устало ероша короткие безжизненные пряди волос, — Поезжай. Я присмотрю за первачками и доложу тебе, коль что случится. На крайний случай Кармилла не откажет в помощи, сам знаешь. — Тогда доверяюсь тебе, — благодарно кивнул Даш. Его и правда несколько успокоил её устало-смиренный тон. Нечасто он бывал таким, если речь шла о Стриге.

Свечи догорали. Ветер всё сильнее трепал уже почти голые ветви в опустелом саду. Ночь была недоброжелательна и темна, будто и она бунтовала против разрешения проблемы, вызванной простым письмом. Казалось, природа не могла смириться с неустойчивым, но благополучием старого замка с его многочисленными тяжёлыми запертыми дверьми и потайными ходами.

— Бескровной поездки, — попрощалась Стрига, выходя из библиотеки под шум всё усиливающегося дождя, который в скором времени грозил перерасти в настоящий ливень. — Благодарю, — вполголоса ответил Готье, возвращаясь к полуисписанному листу бумаги.

Погода казалось благоприятной для выхода в город и даже посещения Канского аббатства, так что Даш всё же решил — раз уж ехать, то с музыкой.

[sanginus]

Глава первая, в которой отчаянное письмо запускает механизм.

Отдалённость Оркнейских островов от общества и заброшенность открывающихся пейзажей вкупе с неумолимой холодной стихией Северного моря, яростно разбивающего свои волны о прибрежные скалы, вгоняли Виктора в тоску. Всё больше времени он проводил на берегу, обдуваемый равнодушными злыми ветрами. Часами сидел Франкенштейн в бездействии, лишь бы не приближаться к ненавистной работе. Вой фьордов стал ему роднее живительного тепла камина, а влажные камни и утренняя роса ближе собственных дневников и ветхих фолиантов об алхимии.

Так, жалкая масса трупной плоти покоилась в хижине, забытая и безжизненная. А Виктор сидел на берегу.

Порой, словно пробуждаясь от мрачного оцепенения, он вспоминал нежные лицо близких. Анри, Элизабет, родители и братья вставали перед ним как живые, и тогда он плакал. Тихо и недолго, но и этого было приятным облегчением. Чуть тёплые слезы вызванные и тоской, и холодным морским ветром, бесшумно катились по его впалым щекам, и лицо Виктора несколько озарялось прежним светом, становилось почти как и раньше по-мальчишески румяным и уязвимым. Но лишь почти.

В остальное же время тревога и одиночество поглощали его. Он знал, что должен завершить свой омерзительный труд, но не мог заставить себя даже войти в комнату с препаратами, отведенную под лабораторию.

Дни, когда разум Франкенштейна был поглощён созданием жизни, он сам вспоминает с ужасом. Ужасом, которого тогда, охваченный жаждой свершений, он не мог ощутить. Но вот теперь ему предстоит вновь покуситься на божественную силу и даровать ещё одному созданию жизнь. Омерзительную и противоестественную жизнь.

Но тогда, в самом начале его опытов, был человек, веривший в Виктора и поддерживающий его проект. Человек, чье имя сейчас Франкенштейн вспоминает с затаенным трепетом и полузабытой обидой.

Шарль Готье, однажды не отвергнувший неприметного студента с великими мыслями, некоторое время был его сообщником и даже, как считал сам Виктор, другом. Часы, проведённые в совместной умственной и физической работе, были дороги Франкенштейну, пусть даже их с Шарлем руки и были по локоть в крови и других, не самых приятных, телесных жидкостях. Виктору казалось, что Шарль понимал не только его слова, но и неозвученные мысли. Их слаженная работа шла легко и беззаботно, но лишь до последнего этапа. Когда препарат был готов и оставалось лишь соединить части плоти между собой и наконец убедиться в том, что граница жизни и смерти навек стёрта для человечества, Виктор остался один.

Шарль исчез также внезапно, как и появился, оставив лишь записку о срочных делах на родине. И с тех пор Виктор ничего не слышал об этом загадочном человеке, а проект Франкенштейна продвигался куда хуже и с гораздо меньшей скоростью, хотя самая сложная часть работы и осталась позади. Материалы и препараты, которыми обеспечивал Виктора Готье, пришлось добывать самостоятельно, и этот опыт незаконного вскрытия могил Франкенштейн никогда не хотел бы повторить. От Шарля же не пришло ни одного письма, и, брошенный и подавленный тяжестью своего эксперимента, Виктор затаил обиду на своего благодетеля.

Желая получить от Шарля хотя бы одну весточку в первое время, позже Виктор позабыл его, столь невероятной и недолговечной была их дружба, но сейчас, разбитый и униженный своим богопротивным делом, Франкенштейн вдруг отчаянно захотел увидеть Шарля.

Виктор понимал, что его семья была бы в ужасе, узри они они творения возлюбленного сына и брата, и даже его преданный друг Анри не смог бы вынести мысли о созданном Виктором дьяволе, и только Шарль, видевший всё своими глазами и не меньше Франкенштейна виновный во всём произошедшем, мог бы помочь.

Виктор с каждым днём всё больше тяготился одиночеством и всё сильнее жаждал поддержки Шарля, и в один момент, когда терпеть и далее стало невозможно, студент решился написать бывшему другу. Не зная адреса излишне закрытого и мнительного Готье, Виктор прекрасно помнил его последние слова, выведенные ровным почерком на оборотной стороне одной из ненужных схем.

« Прошу не беспокоиться обо мне и более не искать встреч. Это будет лучше для нас обоих, Виктор. Если же крайний случай заставит вас обратиться за моей помощью, пишите в Аббатство Святой Троицы в Кане, однако я искренне надеюсь, что подобной ситуации не предвидеться.

На сим прощаюсь, Виктор.

Берегите себя и свою семью.

С уважением,

Раймунд Шарль Готье.

P. S. Будьте добры, сожгите эту записку. »

До сих пор нервное напряжение и неопределённость ситуации не давали Франкенштейу трезво оценить окружающие его вещи, но теперь холодный и пустой остров и одиночество позволили ему здраво взглянуть на положение дел и недолгое рассуждение привело Виктора к единственно верной мысли — обратиться за помощью к Шарлю.

Раскладывая письменные принадлежности, Виктор удивлялся своей невнимательности. Не написать Готье в первую очередь казалось Франкенштейну верхом глупости, но сейчас, начиная письмо, он чувствовал долгожданное спокойствие, наконец-то увидев выход из этого нескончаемого круга страданий.

Описывая результат нечестивого опыта, Виктор с каждой строкой всё больше понимал, что подобное письмо, без сомнений ужасающее для любого здравомыслящего человека, может отпугнуть и Шарля. Даже если когда-то он и был другом Франкенштейну, сомнения на счёт благородства и верности Готье не покидали Виктора. Раньше он лишь старался не обращать на это внимания, но и тогда Шарль порой вёл себя странно и подозрительно, к тому же никогда не распространяясь не то что о своей жизни, но и том, какие связи позволяли ему беспрепятственно доставлять Виктору свежие трупы и остальные, весьма редкие и даже запрещённые компоненты химикатов.

Да, в те времена Виктор был заинтересован лишь в успехе экспериментов и никогда не поднимал эту тему, но сейчас мысли о таинственной личности Готье не могли не прийти в его голову.

Тишина и обездоленность острова благоприятствовала отвлечённым размышлениям, и Виктор оторвался от письма.

Расхаживая по небольшой убогой комнатке, Франкеншиейн погрузился в сомнения насчёт личности своего давнего друга, однако в связи со всеми тяготами, взвалившимися на плечи бедного студента, ход его мыслей приобретал несколько иное направление. Гораздо больше чем мотивы и секреты Готье Виктора волновал другой вопрос — гарантия прибытия Шарля.

Франкенштейну было абсолютно необходимо убедиться, что его слова не только достигнут совести друга, но и победят его к немедленным действиям. Но Виктор не имел ни достаточной информации о Готье, ни рычагов давления, что заставило студента провести весь вечер в размышлениях о том, как же заставить прибыть на острова столь холодного и занятого человека.

Через мутное окно хижины Виктор мог видеть густые сумерки опускающиеся на остров и кроваво-алою полосу заката над морем. И вместе с этой резко и криво очерченным заревом в истощённый сомнениям и тревогами разум Франкенштейна пришла идея. До банального простая, но, как показалось Виктору, всё же действенная. И он продолжил письмо, тратя уже пятый лист бумаги своим подробным повествованием.

«Теперь, когда вы знаете насколько ужасная моя судьба, мне не хотелось бы тревожить ваш, и без того обеспокоенный этой историей рассудок ещё больше, однако не могу не предупредить. Я боюсь, что вас может настигнуть та же участь, ведь созданный мной демон всё ещё на свободе. Он нашёл меня лишь благодаря дневнику, в котором я описывал наши опыты и который до сих пор в его нечестивых руках.

На страницах же этой книги я не мог не выразить свою благодарность и признательность вам, дорогой Шарль, но теперь эти безобидные строки могут навредить вам (чего я отчаянно опасаюсь), ведь монстру известно ваше имя и адрес Канского аббатства.

Прошу вас, друг мой, приезжайте, чтобы совместными усилиями мы смогли навсегда вернуть наши размеренные жизни, где не будет постоянного ожидания опасности и тревоги за жизни близких нам людей. Я уверен, что без вас мне не по силам уничтожить столь коварного демона, от которого зависит наше с вами спокойствие!

Я искренне надеюсь, что до сих пор вы были в безопасности и теперь сможете найти меня.

В ожидании скорой встречи

Искренне ваш,

Виктор Франкенштейн.»

Отправив письмо на следующий же день, Виктор задержался в городе, с надеждой и облегчением разглядывая спешащих людей на улицах. Франкенштейн был уверен а том, что вскоре Готье будет рядом с ним, и они смогут подготовиться к охоте на демона. Тогда... О, тогда! Вместе с Шарлем они, вне сомнений, смогут избавить этот мир от ничтожного демона, которого сами и породили. И более никогда, никогда Виктору не придётся марать руки и душу созданием ещё одного не менее злобного монстра.

В тот момент Франкенштейн зарекся вовсе не приближаться к тайнам медицины и алхимии. Его же неоконченная работа лежала нетронутой всю следующую неделю, пока Виктор не уверился в том, что создание второго дьявола, пусть и в женском обличии, не только невозможно, но и принесёт с собой ещё большие страдания для Франкенштейна. Нет, для всего человечества.

Бывший студент день за днём смиренно ждал своего друга. Мысль о том, что Готье отвергнет его, была слишком пугающей, чтобы даже на миг позволить ей появиться, поэтому Виктор ждал.

Да, говорил он сам себе, всё, что мне остаётся, так это ждать и молится о скорейшем прибытии Шарля, не более того.

Тем временем его создание безустанно следило за действиями ничтожнейшего из богов — человека Виктора Франкенштейна.