Глава пятая, в которой молния бьет в одно место дважды.
Поверженная уверенность в том, что нового дня не настанет, укоренилась в Шарле, но мир никогда не играл по его правилам, и восход воцарился во всей непоколебимой жестокости, к которой способна только мать-природа.
Ватное глухое опустошение схлопнулось над головой, сменяя удушливое бешенство бессонной ночи. Готье был бы ему благодарен, если б нашел силы на признательность. С чисто практической точки зрения это был дар: холодный непроницаемый туман сковывал, опускал плечи, не позволял сердцу биться в полнокровном ритме, успокаивал. Даш уже без тени эмоций смотрел на разлетевшийся вдребезги стакан под кроваво-винными брызгами, плотно застегивая жилет. Слаженными чёткими движениями он обходил в трещины перевёрнутый стол, лавируя между бесполезным теперь хламом свеч и пролитых чернил.
Стылая вода плеснулась на почти такую же по температуре кожу лица, жгуче омыла руки, сурово вгрызлась в розовую полосу срастающегося пореза, примяла назад врановые пряди. Ледяное окно на мгновение прижимается ко лбу, но не запотевает от лёгкого трепещущего выдоха. Только мигренозная боль тупо и безостановочно терновым венцом стягивает лоб и назойливыми молниями-вспышками колет на висках. Только и всего.
Камзол, брошь, перчатки, зонт, мизерикорд, скупой кивок в сторону сонного хозяина постоялого дома и с писклявым скрипом распахнутая дверь. А за ней маяк, стойко сносящий пасти бросающихся волн и холодный вечный рассвет. Над ним клубятся грозовые тучи, а внутри мертвенно пусто. Счастливая отсрочка.
Деревушка Хана небольшая: затеряться невозможно и спрятаться негде. Дома хилые, отдельностоящие на таком расстоянии, будто им противно близкое соседство. Это Даш понять мог, а вот простор равнинной открытой местности – нет. Все как на ладони, а дороги поганые, и если идешь от маяка, по правую сторону всегда плещется море. Беспрерывно периферию захватывает болезненно сине-зеленое, вопит по-чаячьи, шуршит по камням, ползет на берег, с берега и вновь настигает со скользкой медлительностью. Бесконечно и бессмысленно, как сердцебиение, столь измученное, что и десяти ударов в минуту едва выжимает. От шепота воды тошно, шум будто пытается что-то сказать, да тонет в хрипе и отчаянном смехе. Безголосый крикливый ад.
Зато видна Строма — крохотный островок, где и остановился Франкенштейн. Да и море будто кончается на упрямом куске суши, который, хоть и едва виден, но нагло прерывает простор воды, да и путь до него – рукой подать.
Но всё это после. А если не смотреть, тошнота понемногу отступает. Пасмурно, дождя нет, но электричество уже полнит воздух, мечется в нём, не находя выхода. Стало быть, Виктор подождет. Все потом, а сейчас деревня, почтовая станция, таверна. Крестьяне, поля и размытые в грязь дороги. Ненавистные лодки после.
Мишеля Готье не искал до полудня, да и после не планировал. Погода осталась непостоянной, но сносной, предгрозовой, и зонт ему ещё не понадобился. Разослав несколько писем и разузнав все, что хотел, Шарль направился обратно, когда заслышал пение блок-флейты.
Он без труда узнал лёгкий мотив «Adam lay i-bowndyn». Готье был знаком с христианской древнеанглийской песней примерно с XV века, то есть с её появления. Привычное звучание, правда, включало слова и струнно-щипковый аккомпанемент, но простая дрожащая тональность флейты без какого-либо сопровождения? Звучала чище, полнее и гармоничнее, и добавлять к ней было нечего. Религиозный текст был ближе к развлекательному мотиву, чем к божественному откровению, но даже так тема грехопадения и искупления вины неприятно кольнула.
Узнать исполнителя было ещё проще. Не каждый смог бы успокаивать и жалить одной только крестьянской мелодией.
Едва Готье ступил за порог таверны, откуда доносилась песня, флейта смолкла, так и не взяв третьего куплета. Музыка не рвалась, а затихла как бы сама собой, словно и не от присутствия Даша. Независимо от этого, Шарль не мог не ощутить дыхание зловещего предзнаменования, но быстро отмахнулся от суеверий и остановил внимание на Мише, беспечно болтающем с неизвестным юношей.
— Это было потрясающе, друг мой! — на чистом французском воскликнул он, обращаясь к музыканту. Юноша был неуловимо похож на Мишеля, но не внешне, а более эфемерно, словно был потерянным духовным братом его.
Даш остро почувствовал себя неуместным лишним элементом. Ржавым гвоздём на распятии Христовом, вбитым неправильно и оттого намертво. Не под тем углом и неизвлекаемо. И прямо в окне напротив шумело море. Когда смотришь на Мишеля, четко за его спиной колыхалась неутомимая стихия, подогревая желание уйти, но Шарль двинулся вперёд. Ступивши однажды, ступаешь и дважды.
— Шарль, ты? – отозвался бодрый голос Миши, стоило Готье приблизиться. Незнакомец недоуменно посмотрел на тёмные стекла очков, скрывающих глаза Мишеля, но промолчал. — Ах да, познакомься, Генри Клерваль, — оживился музыкант, вставая и передавая тому флейту, — И он здесь по той же причине, что и мы, можешь себе представить! Анри, это Раймунд Шарль Готье, мы как раз сегодня собирались навестить Франкенштейна. Невероятное совпадение! — Рад, – с безрадостным кивком приветствовал Готье, — Могу уточнить, насколько такая же причина у вас, месье Клерваль? – Готье цепко оглядел его сверху вниз, останавливая взгляд где-то в районе сонной артерии и не задумываясь, выглядят ли это надменно, подозрительно или просто странно.
Клерваль был, вероятно, ровесником Виктора, но походил на него примерно как Мишель на самого Готье. То есть нисколько. Генри обладал весьма приятной наружностью, тонкой щербинкой между передними зубами, которая хорошо виднелась при каждой его приветливой улыбке, несколько восторженным ярким взглядом неясно светло-зеленоватых глаз, собранными в низкий хвост светло-русыми кудрями, на удивление крепким рукопожатием и даже парой мазолей на пальцах. На первый взгляд в нём сочетались романтичная возвышенность и приземленная простота, балансируя юношу. И короткое лёгкое Анри шло ему гораздо больше немецки-стойкого Генри.
— Виктор, конечно же. Какие ещё могут быть причины? – пропустив разглядывания Готье, ответил Клерваль, — Я также ожидаю повстречать его этим днём, месье. А вы ведь работали с ним над университетскими экспериментами, если я правильно помню? Клерваль обращался то к Мише, то к Готье, щедро осыпая слова полуулыбками и лёгкой неуверенностью. — Признаюсь, Виктор почти не говорил мне об этих годах, хотя в детстве мы и были неразлучны. Вообще-то, я надеялся увидеть Виктора в Киркстайле, недалеко отсюда, но всегда возможно, что мои письма даже и не дошли ещё до него, сами понимаете, по островам их не так уж охотно развозят. Даже не представляю, что ему взбрело тащиться на Строму! Я слышал, островок почти безлюден, да и впрочем его дело, — Анри мог болтать легко, долго и с чувством, так что в ответах и смысл терялся. — Это едва ли можно назвать «университетскими» экспериментами, — все равно глухо вставил Даш.
— Вы планируете дождаться месье Франкенштейна здесь или же вернетесь в Киркстайл, Анри? — перевёл тему Мишель, заметив желание Генри уточнить ответ Даша. — Право, не уверен, но подумываю о том, чтобы зайти к Виктору лично, благо Строма рядом. Сносная лодка, пятнадцать свободных минут и, смею верить, Виктор будет рад моему появлению, даже если и не ожидает его, — Клерваль всё ещё обращался как бы ко всем. Готье казалось, соберись вокруг Анри желающая слушать толпа, он также ловко и незаметно успел бы перекинуться словом с каждым, как жонглер с многолетним опытом. — Что насчет вас, господа? Мы могли бы составить друг другу компанию, не так ли? — гладко подбросил он вопрос Готье, — О, и вы просто обязаны показать мне, как извлекли эту блестящую си-бемоль, Мишá! — просьба непринужденно метнулась к музыканту. Клерваль сокращал его имя на французский манер, приподнимая последний слог, тогда как Даш предпочитал русское произношение, но Мишелю это, кажется, было безразлично, он слушал слова больше, чем неясные намёки между ними.
— Мы собирались на Строму к вечеру, но, — Миша вопросительно кивнул Готье. — Но ничто не мешает отправиться и сейчас, если желаете, месье Клерваль, — согласно подхватил Шарль, глядя на море и убеждаясь, что погода приемлема.
— О, это замечательно! Мне уже успелось разведать относительно лодки, — моментально собираясь, произнёс Клерваль, — И прошу вас, месье Готье, просто Генри или Анри, как вам нравится, — он направил Мишу к выходу и оглянулся, — Уж извините, я не большой поборник формальностей. — Ваше право. Тогда просто Шарль, — невозмутимо дозволил Готье, хотя и не совсем соглашаясь с таким стремительным переходом на личные имена, но и не возражая. — Не Раймунд? — Предпочитаю среднее имя, — за пределами таверны Даш остановился.
Франкенштейн выскочил как черт из табакерки, хотя, казалось бы, в открытой пустоте деревне это было невозможно. Но он вынырнул на тропу из дома напротив, и первым его приметил на удивление Готье, а не Генри, но едва ли благодаря особо острому зрению. Виктор осунулся, двигался нервически, то и дело оглядываясь, и больше не пытался убрать с лица отросшие растрепанные ветром пряди. Тень самого себя.
Если Даш отметил лишь аристократические манеры и не по погоде легкую дорогую одежду, чего уж точно никто из местных иметь не мог, то Анри почти не поверил в то, что перед ним стоит его лучший друг детства. Не успев обменяться и словом, Анри подумал, что прошлое спокойствие Виктора успело обратиться цинизмом, чувствительность — истеричностью, а интерес ко всему живому и мертвому щерился сардоническим безумием.
Виктор крупно вздрогнул, заметив направляющуюся к нему компанию, но тут же расцвёл в благоговейной радости.
— Виктор, дорогой! Как же ты похудел! — вырвалось у Анри, прежде чем он успел прикусить язык. Друзья обнялись, но все время взгляд Виктора был направлен на Готье с ненормально острой надеждой и едва скрытой болью. — Шарль! Бесконечно ждал вас! — первое, что сказал Виктор с измученной улыбкой, — Тебя, дорогой мой друг, я не ожидал увидеть, но, поверь мне, рад не меньше, — уже нежнее обратился Франкенштейн к Анри.
День сплошных совпадений настораживал, шептал что-то невыразимо дерущее, въедливое, колючее. И шепот не отступил, когда путь по воде поднял свою уродливую голову. Над морем, ещё где-то высоко-высоко виднелись вспышки молний. Пока лишь далёкий отблеск.
Мишель и Анри нарочито спокойно вели разговор о музыке, литературе, Шотландии, погоде и ещё куче мелочей, тогда как Виктор и Готье лишь изредка его поддерживали. Атмосфера давила чугунным колоколом. Анри мог бесконечно жестикулировать, но это не скрывало тысячи мелких беспокойных взглядов на Виктора, нервическое состояние которого только возрастало по мере приблежения к острову. Мишель непринужденно рассуждал о либретто Сёдена, но обращаясь преимущественно к Клервалю и иногда к Франкенштейну, почти игнорируя Даша. Не то чтобы последнего интересовало что-то помимо дна лодки и необходимости держать лицо и желание умереть под контролем.
Строма являла собой жалкий кусок скалы, полный скупой растительностью и ветра. Плоский, гнетущий и тихий.
—Мне бы хотелось обсудить кое-что лично с вами, — дерганно обратился Виктор к Готье, едва ступив на твёрдую почву и при этом моляще глядя на Анри. — Конечно, ваша работа, да? — устало подхватил Клерваль, — Что ж, если бы вы составили мне компанию, Миша, я бы мог показать вам остров, что скажите?
Согласие Мишеля было небрежным, лёгким, а главное, быстрым. Франкенштейн облегченно выдохнул, но не перестал озираться по сторонам, словно пытаясь поймать что-то на границе зрения. Инстинктивно он держался ближе к Дашу. — Вы уверены? — не совсем беспокойно, но с лёгким неодобрением спросил Готье у музыканта, незаметным движением кивая куда-то на скопление чахлых сосен. — Смею надеяться, что переживу пару часов разлуки с тобой, — шутливо оттолкнул Мишель, также незаметно пожимая плечами. — Знаете, Миша, здесь довольно живописно, хотя так и не скажешь на первый взгляд. Место печальное и одинокое, без сомнений, но, — Анри погрузился в описания, последний раз тоскливо оглянувшись на Виктора и уводя Мишеля.
Готье царапнул взглядом по соснам с настойчивой жёсткостью, но отступил вслед за Виктором. Уверенное быстрое сердцебиение пятого участника этой сцены было замечено.
— Если б вы знали, как я счастлив, что вы смогли приехать! — в сердцах воскликнул Виктор, как только они остались наедине. Они подошли к двухэтажному узкому домишке. — Так вышло, что Анри не осведомлён о нынешних обстоятельствах, — Виктор закрыл за собой дверь в два поворота ключа, — И мне бы хотелось, чтобы так и оставалось, — он оперся на захламленный масляными фонарями и бумагой подоконник и тревожно вгляделся в горизонт, — Понимаете? То, что я вам написал ужасающе и немыслимо, но правдиво. Дьявол следит за мной, ждет. Я не могу подвергать Анри такой опасности! — Виктор остановил на Готье лихорадочный взгляд. — Вы умеете хранить секреты? — просто и жестко оборвал Даш, — Или же следовать прозрачно ясным инструкциям, раз уж на то пошло?
Готье лениво оглядывал разбросанные алхимические трактаты и мутные склянки. Со второго этажа тонко тянуло сладковатой гниющей плотью. В воздухе витало судорожное предчувствие, холодный, ещё невесомый бриз, обещавший шторм. Шарль же был непоколебимо безразличен, как может быть спокойно взведенное дуло, заряженное и ожидающее искры.
— Вы даже не соизволили объясниться! — выпалил Виктор, — Одно письмо, Шарль! Одно слово! Это все, чего я ждал от вас, но вы исчезли, когда мы были в шаге от прорыва! — стараясь взять себя в руки, Франкенштейн расхаживал по комнате, беспорядочно крутя и сжимая фамильный перстень в подрагивающих руках. — Неужто вы не видели моей записки? — невозмутимо парировал Готье. — Записки! Разве мог я тогда предполагать, чем обернутся наши нечестивые опыты? Вы ведь не можете исчезнуть, Шарль, и считать себя недосягаемым, особенно теперь! — Виктор обреченно рухнул на покрытый пылью и батистовым пледом деревянный стул, — Но то в прошлом, я не держу на вас обиды, да и не важно это.
Франкенштейн устало перевёл дыхание, чтобы взять новую ноту: — Теперь перед нами стоит общая задача, и я воистину вдохновлён, что вы смогли найти время и смелость для этого. Она почти невыполнима, но на кону наши жизни, Шарль. Созданный мной демон неутомим и безжалостен! Я понимаю, понимаю, что говорю сумбурно и звучу как безумец, да может так оно уже и есть, только ни один из нас не сможет спать спокойно и не будет в безопасности, пока монстр на свободе. Мы должны уничтожить его! — пылко заключил он.
— Меня удивляет, — Готье все также не обращал на трепыхания Виктора и толики внимания, рассматривая окружение и вяло перелистывая страницы случайно попадавшихся под руку томов, — Что вы говорите так, будто ваш демон имеет ко мне отношение. Будто он жив по моей воле. Потому как, не смотря на ваше припадочное состояние, уж вы то должны помнить, что я даже не коснулся его. Также, как и моя жизнь и мой сон никак не должны касаться вас, месье. Я весьма заинтересован в получении дневника, где, как вы утверждаете, запечатлено мое существование, но не более того. Это ваша борьба, Виктор, — Даш обжег Франкенштейна ледяным равнодушием.
Виктор вздрогнул. Ветер крепчал. За окном сверкнуло.
— Вы… Вы ведь не серьезно..? — запинаясь и подаваясь вперёд, произнёс Франкенштейн. — Не серьезно? — Готье поднял брови с таким искренним удивлением, что Виктор шокированно откинулся обратно, — Почему вы так считаете? — Мы работали больше полугода бок о бок… — едва слышно начал Виктор, — Но дневник..? Шарль, моя жизнь в опасности, как и ваша, а это всё, что вам нужно? Ведь я же и о вас беспокоюсь! Друг мой, вы не больны? Да ведь я считал вас другом и тогда, и… — Франкенштейн невнятно заглох, так и не закончив фразу.
Он слегка сжимал подлокотники, бессильно опустив голову, и, может быть впервые, выглядел молодо, даже моложе чем есть. Лицо его ошеломленно разгладилось, и перед Готье сидел потерянный ребёнок в мятой рубашке и отчаянии. Странно было осознавать, что этот же ребёнок четыремя годами ранее сравнивал себя с Богом и смотрел на людей с таким же интересом, как приглядываются к материалу со скотобоен.
И если у Готье и была душа, во что тот упрямо не верил, невидимые оплетающие её нити струнно натягивались. Даш шагнул по направлению к Виктору, на что тот немедленно откинулся к спинке стула. Он смотрел на Шарля широко раскрытыми сухими воспаленными глазами, словно ожидая нападения. — Это не так, Виктор. — медленно, тихо, но четко, с почти родительским снисхождением произнёс Даш, остановившись, — Я был лишь инструментом для достижения цели и, уверяю вас, это взаимно. — Инструментом..? — Да, конечно, — с вселенским спокойствием ответил Готье, — И, если память мне не изменяет, а такого ещё не случалось, вы и четыре года назад схожим образом отшатывались от меня, подозревали бог знает в чем и постоянно жаловались на критику. Наша работа никогда не имела под собой той связи, которую вы теперь воображаете, пытаясь заставить меня встать на вашу сторону. Но этого не будет, — припечатал Готье. — Воображаю? — на щеках Виктора выступили горячие гневные пятна, — Ладно! Пусть будет по вашему, но как вы можете утверждать, что это моя сторона!? Она наша, и вы, месье Готье, — вспылил Виктор, отказываясь от дружелюбного тона, — Вы виноваты в данной ситуации не меньше моего!
Виктор яростно выпрямился, с трудом сдерживая дыхание.
Нити дрогнули, натянулись звонко, до упора и начали трещать в сердцевине. Даш чувствовал, как туман над ним рассеивается, становится прозрачным. Линии комнаты приобрели новую чёткость. Готье будто мог чувствовать каждую взвешенную в воздухе пылинку. Вены и артерии человека напротив выявились с особенной резкостью, и Даш видел и слышал сладко-медный запах текущей по ним кипяточной крови. В области солнечного сплетения Готье стягивался горячий солнечный шар, а где-то от горла ко рту загорался фитиль, но Даш не шелохнулся. — Поясните, — с кончика языка Готье раздался треск подожженной спички.
Виктор поежился, остро ощутив смену настроения. Часть его разума, птичкой пищавшая об опасности, молила оставить пояснения при себе, забыть их навек, похоронить человека (ли?) напротив вместе с зарождающимся, как думал Виктор, сотрудничеством и всеми своими обидами, закрыть этот разговор навсегда и справиться с демоном иначе, самостоятельно. Но, но Франкенштейн слишком часто игнорировал её, так что уже почти и не слышал за дребезгом взрывающегося гнева.
— Вы никогда не видели во мне равного! Даже если в начале и я не видел в вас более, чем счастливую звезду, шанс достичь успеха, но потом… Но вы его не оправдали! — выпалил Виктор, вскакивая и отчаянно жестикулируя, — Да, я уставал от постоянной критики, от того, что вы никогда, нет, Шарль, не удивляйтесь, — Франкенштейн обвиняюще указал на Готье, хотя тот никак не выразил ни удивления, ни любой другой эмоции, — Никогда не слышали меня и вели себя так, будто выше всего земного! Да и как я мог не подозревать вас? Да ведь я не слепой наивный студент, каким, судя по всему, меня рисует ваше воображение! Все эти тела и препараты, достать которые вам ни стоило ничего? Христа ради, у вас ведь даже ключа от лаборатории не было, но ни один замок никогда не мог вас сдержать! Да ведь я и не осуждаю, Шарль, разве же я мог думать, что эти эксгумации законны? Нет, нет, мне всё равно на вашу преступную деятельность, но изчезнуть просто так, запретив будто, и само вспоминание о вас? Это невозможно, понимаете! Я вам не инструмент, как бы мастерски вы ни манипулировали мной, Готье! Неужто, вы думали, я и этого не замечу?
Виктор горячими резкими движениями расхаживал по небольшой комнатке, взмахивал руками, то и дело менял тон голоса и сердце его… Даш невыносимо ярко видел учащенные обозленные удары. Готье почти не мог оторваться от его движений, но если бы он закрыл глаза, фигуру и лицо Виктора всё равно заменила бы сетка пылающих сокращений вен, змеящихся под кожей подобно корявым ветвям голых деревьев. Тягучая пульсирующая жизнь в переплетении сосудов и органов.
— Хватит с меня лжи! — тем временем продолжал Виктор, — Да кто вы такой, чтобы столько о себе мнить? Вы ведь вели себя так, будто работа принадлежит вам, но вот новость — это мой эксперимент! И даже после вашего ухода я добился результатов в одиночку. А теперь, когда последствия представляют угрозу, вы умываете руки? Не получится! — Франкенштейн схватил одну из книг и, в порыве, не глядя, швырнул в стену.
Твёрдый том столкнулся со стеклянным циферблатом. Резкий треск дрогнул в густом воздухе и остался там. Осколки осыпались на грязный пол, минутная стрелка сбивчиво затрепетала.
— Не получится, Готье, — даже не оглянувшись на часы и грузно падая обратно на стул, продолжал плеваться Виктор, — Кровь со вскрытых тел окропила и ваши руки, и от этого не деться, кем бы вы ни были. Мы можем не притворяться товарищами, ведь видит Бог, я бы с большим рвением примкнул к самому аду, ведь более бесчувственного и нетактичного человека, чем вы, я не встречал, — бешено сверкая сталью глаз, заявил Виктор, надеясь наконец привлечь внимание подозрительно тихого Готье, — И сколько бы связей и денег вы не имели, убить вас не представляет труда, и, будьте уверены, демон, которого я создал не без вашего участия, это знает. И будет пытаться, а ненависть его неутомима и немыслима, — тяжело сгорбившись и не отрывая взгляда от Шарля, завершил тираду Виктор.
Воздух висел густой черной смолой. Слышался вой ветра. В попытке провернуть ещё хоть минуту, дрожащая стрелка разбитых часов судорожно ëкнула в последний раз и замерла навек.
Когда позже у Виктора спросят, что произошло дальше, он не смог бы дать точного ответа даже себе, только стоящий на другом конце комнаты Готье оказался перед его лицом. Франкенштейн уверен, что не прошло и секунды, его пульс даже не успел подскочить, когда Даш зловеще навис над ним.
Черты лица Готье неуловимо исказились, заострились, даже не вышли за рамки человеческого, но комок страха вспыхнул и застрял в горле Виктора. Шарль осторожно, будто невзначай обхватил подлокотник и, едва ли напрягаясь, склонил стул от себя. Короткий сдавленный вскрик. Виктор конвульсивно схватился за Готье и тут же отдёрнул руку, словно от огня. Даш, по обыкновению, был ледяным и не обратил внимания ни на помятый Франкенштейном ворот рубашки, ни на вес массивного стула, все еще неустойчиво балансирующего.
Осознав положение, Виктор ощутил парализующую стрелу паники и только сильнее вжался в спинку стула, не боясь падения. Разжатие руки, и он бы опрокинулся назад скорее унизительно, чем травматично, но падения не было, а была только абсолютная непоколебимая власть Готье, ядовито раскинувшая свою сеть. Виктор вдруг с пронзительной ясностью осознал, что в руках Шарля находится не пыльная мебель, а сам Виктор, каждый вздох, каждое движение, всё казалось подконтрольно одной мысли Готье: комната, остров, может, весь мир, а главное — жизнь Виктора. Франкенштейн знал, да ведь и раньше знал, что Шарль опасен на всех уровнях, от ментального до примитивно физического, но никогда, никогда эта опасность не была направлена на него с такой интенсивностью.
Выступил холодный пот, но Готье лишь склонился ближе. Он видел своё отражение в ужасе распахнутых глаз Виктора. — Теперь вы понимаете? — без тени улыбки прошипел Шарль, — У таких нахальных детей, как вы, извечно спрятанных под крылом влияния и статуса родителей, как правило, отсутствует инстинкт самосохранения. Я вам его привью.
Птичка осторожности больше не кричала в разуме Виктора. Она всегда была права, но больше ничего не могла сделать.
— Ваши подозрения не далеки от правды, вы видете точки, но не связываете их, что просто жалкая растрата вашей наблюдательности, Виктор. Скажи, ты еще думаешь, что имеешь право так со мной говорить? — Даш шептал чуть слышно, хрипло и гибельно, как ведут остриём ножа по стеклу.
Виктор всхлипнул в попытке то ли покачать головой, то ли отвернуться. Он чувствовал дыхание смерти, словно был окружён стаей охотничьих собак. Но в этот раз Виктор не стоял рядом с отцом, с детской ответственностью сжимая двухствольное и прислушиваясь к шорохам леса. Он был в шкуре кролика и желал лишь вывернуться из неё.
— Нет, Виктор, где ваш такт? Ведь я же вас выслушал, моя очередь, — Даш деликатно схватил сопротивляющегося человека за челюсть и повернул к себе, — Принято смотреть на собеседника, когда с тобой говорят.
Франкенштейну не оставалось ничего, кроме как смотреть в напряженное лицо Готье, и он осознал несколько важных вещей.
Во-первых, никогда нельзя зайти слишком далеко. Всегда можно повернуть назад, сдаться, остановиться. Но только пока ты жив.
— Я дал тебе лабораторию, материалы, оборудование, шанс показать себя, я дал тебе всё, а в ответ ты смеешь обвинять меня? Подозревать в незаконной деятельности? Хорошо, но ведь ты догадываешься о возможностях, предоставленных мне, но не приходишь к мысли, что таких, как я, следует бояться? Ты гениален, Виктор, но глуп до безобразия, мальчишески безрассуден и горделив. С чего ты вообще взял, что я, помогая тебе, должен становиться сразу же твоим другом? Прислушиваться и утирать сопли? — надменно бросил Готье.
Во-вторых, Виктор понял, что он только человек. Он не слаб, но возможности человека перед адом ничтожны.
— В твоих проблемах виноват лишь ты сам, и пока ты их не признаешь, даже не смей просить помощи. И уж точно не у тех, кто имеет над тобой власть, — рука Даша опустилась, теперь невесомо касаясь пульсирующей артерии на шее Франкенштейна, — А теперь ты примешь собственную ответственность, прекратишь жаловаться и справишься с этим как взрослый мальчик, я прав? — Шарль едва-едва сжал трахею.
Если бы Виктора не так сильно трясло, он бы почувствовал лёгкое подрагивание руки Готье, но он был слишком занят попыткой дышать и дерганно кивать. Хотя никакого существенного давления и не было, грудь Франкенштейна поднималась резко и часто, короткими толчками, а сердце заходилось в беспокойном нестройном ритме. Виктор не чувствовал такой опасности даже от созданного им дьявола.
В-третьих, то, что создал Виктор, было искусственным. Коварным, беспощадным и демоническим, но созданным человеком, а потому несовершенным.
— Вот вам совет на будущее, Виктор: остерегайтесь монстров, если не можете с ними справиться, — Даш медленно разжал руку на горле, но не опустил стула и не отодвинулся, — А вы не можете.
В-четвертых, Раймунд Шарль Готье был воплощенной преисподней. Самим дьяволом, совершенным и недоступным пониманию Виктора. И даже попытка борьбы с ним не может существовать.
В этот момент дверь с резким треском распахнулась, впуская в комнату ледяной поток ветра и грохот грома, который, вероятно, продолжался уже некоторое время, не услышанный поглощенными друг другом Готье и Франкенштейном. На пороге стояло создание Виктора.
Раздался особенно мощный раскат. За спиной демона небо взрезалось змеящейся ослепительной молнией, пугающе подсвечивая его гротескно огромный силуэт. Никто не двинулся, и даже время, застывшее в разбитых часах, не прервало немой сцены.