Третьего дня в понедельник собрался голову отнести свою на осмотр. Ничего такого, всё как у людей: просветить, сдуть пыль, так сказать, подшаманить. Немного заранее пошёл обычного предписания. Последний раз в январе этого года голову носил, но год такой разворачивается лихой, событийный, что решил в этот раз пораньше всё сделать, а то порою такая муть в башке, аж глаза застит. Лучше проверить, да и вообще в наши дни с гигиеной переборщить невозможно.
С утра прямо снял голову и завернул в полотенце, чтобы, если уроню, не сотрясти ничего внутри. Как-то в институте ещё голову нёс да выронил; она покатилась по лестнице, и встрясся немного мозг. Я потом не помнил, как первый раз в жизни любил — этот участок мозга оказался у меня повреждён. Чувствую, что кого-то любил, а кого и когда — как отрезало, даже смутного не возникает видения, надеюсь, хотя бы, что женщину.
В общем, завернул голову в полотенце, положил в пакет и поставил в прихожей, а сам пошёл собираться: рубашку гладить, вязать галстук, чистить туфли. Оказия блядская вышла, оттого что я забыл, что ко мне матушка должна зайти с бабулей, забрать сумки с вещами перед поездом на Сибирь. Мы за день до этого ездили на ярмарку грибов. Там бабушка купила груздей, опят и лисичек. А ещё мы купили маме тёплую куртку, бабушке сапоги и два одеяла на гусином пере на рынке поблизости с ярмаркой. Так у меня всё и оставили в прихожей, чтобы не переть это всё лишний раз.
Мама и бабушка традиционно гостят у меня в Петербурге каждый год по целому месяцу. У них есть ключ от моей квартиры. Вот и совпало всё разом: их отъезд, сумки с вещами, моя голова, будь она проклята. Открывают они двери, заходят и вместе со своими вещами забирают ещё и пакет с моей дурной кочерыжкой. Я в этот момент галстук вязал и ничего не заметил.
Выхожу в коридор — башки нет. Смотрю — грибов тоже нет и куртки с сапогами. Я сразу понял, что случилось, вляпался, сука, как кур во щи. Ноги мои помчались на вокзал, руки, как могли, задавали ход, но поезд уже, увы, ушёл.
Я вернулся ни с чем домой и решил, что, пока мне не вернут голову, буду сидеть на диване и слушать унылый пердёж русских реперов.
Хорошо слушать Скриптонита и Хаски, когда твоё тело заканчивается шеей. Я вытянулся на диване и расслабился.
“...Мокрый асфальт, серое лицо
Ты найдёшь всё, что надо:
Любовь или клад в глубине лесов.
Потолок-звездопад, пальцы на висок,
Завтра снова мокрый асфальт, серое лицо;
М-м-м... Паганини микрофона!
Тем временем, расположившись в поезде и застелив постель, матушка моя, Светлана Николаевна, проголодалась и начала ревизировать пакеты. Один из них показался ей незнакомым, как будто и не было у неё такого. Она подняла пакет, повертела и с любопытством заглянула внутрь. Увидев мою голову, мама подумала, что это бабушка налила в банку суп и, чтобы он оставался тёплым, завернула его в полотенце. Мама обрадовалась, достала тарелки, ложки, соль и перец, предвкушая вкусный, наваристый борщ, развернула банку, а там — я.
Мама заорала и от испуга выронила мою голову из рук. Удар был оглушительный. В ушах зазвенело, в глазах потемнело. Голова покатилась по вагону, но мама спохватилась и быстро взяла меня на руки.
Они стёрла кровь с моего лица и поцеловала в лоб.
— Рома! Боже мой! Ты как тут оказался, сынок? — спросила она, аккуратно держа на руках.
— Мама! Ты взяла не тот пакет! Как ты могла? Мама! Скорее отправь меня домой!
— Вот дура-то я! Ну, конечно, мы зашли, все пакеты взяли да и пошли с бабой. Как же я тебя отправлю-то, сынок? — мама положила меня на колени и погладила. — Придётся с поезда сходить, а нам куда потом, как мы? — она замолчала на мгновение. — Придётся с нами ехать домой, а потом мы тебя самолётом отправим в Питер!
— Мама! Я не могу домой! У меня дела! Сейчас же отправь меня домой!
— Ромочка! Билетов не купить же нам будет, билеты за сорок пять дней все раскупают, как же мы сами-то, родной?
— А-а-а-а-а-а-а! — в голове у меня помутнело, и я мог только стонать.
Мама поставила меня на стол вместо банки с супом; бабушка ехала в соседнем вагоне и пока не знала, что у нас тут происходит.
— Голодный? — спросила меня мама и погладила по голове.
— Да не голодный я! Я хочу домой, к ногам и рукам, — раздражённо ответил я.
— Голодный, вот и злой! — мама достала из сумки пакет с колбасой, хлебом и сыром, сделала два бутерброда и один поставила перед моим ртом, а второй с аппетитом принялась есть сама.
— Яйцо будешь? — спросила мама. Я сказал, что с меня достаточно бутерброда и нехотя лизнул колбасу.
— Как же так, сынок! Я и не посмотрела! Зашла, крикнула, а тебя нет дома, ну мы с бабой пакеты взяли, опаздывали уже, и поехали сразу на вокзал. Что же я не посмотрела-то!
— Действительно, что жы ты не посмотрела! — я закатил глаза, выражая своё крайнее неудовольствие.
Дело табак, хули тут скажешь. Что билеты надо покупать заранее, я знал прекрасно. В институте я дважды в месяц ездил домой на поезде и никогда не мог найти себе подходящего места. А на дальних направлениях дела обстоят ещё хуже. Чтобы доехать в Сибирь из Петербурга, билеты надо брать за сорок пять дней, иначе не выйдет. Мрак.
Мама решила проведать бабушку. Она положила меня в пакет, туда же сунула колбасу, хлеб и конфеты, и мы пошли в соседний вагон.
В плацкартном отделении, где ехала моя бабушка, было полно народу, и все оживлённо говорили. Плакала навзрыд молодая ещё женщина. Плакала из-за того, что у неё умерла мама от коронавируса. Больной не оказали практически никакой помощи, оставив умирать в коридоре больницы. Вот, едет хоронить.
Все вокруг причитали и успокаивали женщину, моя мама тоже начала её успокаивать. Весь вагон наполнился стенаниями, тут и там текли по женским лицам крупные русские слёзы. Слез мужик с верхней полки без футболки и носков, достал бутылку водки, молча налил себе, мне и ещё двум мужикам, сказал: “Помянем”. Все выпили, полуголый мужик занюхал прямо мною. Я попросил вернуть меня на место, и он аккуратно поставил меня на стол лицом к рыдающей толпе. “Извини. Привычка”, — сказал он. Разлили ещё по одной, бабушка достала курицу; женщина, у которой умерла мать, тоже выпила. Руки у неё тряслись.
Стало теплее на сердце. Я поинтересовался, что в целом люди думают насчёт того, как государство борется с эпидемией. Бабы запричитали пуще прежнего, мужики отмахивались. В основном все были недовольны, говорили, что кругом бардак. Когда я спросил, кто конкретно виноват в столь драматичной ситуации на их взгляд, никто не мог сказать ничего внятного. Одни говорили, что виноваты китайцы и нужно призвать их к ответственности. Хуйня от них, мол, всякая лезет. Другие — что во всём виноваты американцы в своей бесконечной погоне за налом. Когда я спросил, может ли такое быть, что виноваты мы сами, наша власть, Владимир Пупин в конце-то концов, мне сказали, что я насмотрелся интернета, а мужики снова отмахнулись от меня, как от назойливой мухи. Связи между тем, что люди умирают на холодном полу в облупленных коридорах нищих русских больниц и плохим управлением страной, в этом поезде никто не видел. Я грузно выдохнул. Мама накрыла меня платком, чтобы не мешал людям скорбеть, оставив в полной темноте и полном недоумении.
Когда мама сняла платок, я увидел прямо перед собой непочатую бутылку водки. А ещё рядом появился поп. Он утешал как мог женщину притчами. Всё это время батюшка лежал на верхней боковушке, и спустился к людям, пока я был в темноте. Вместо рясы на нём висели трико; футболки он тоже не носил, как и мужик с водкой. На груди у него висел огромный золотой крест, а огромная бородища была убрана резинкой.
— Между прочим, молодой человек, — обратился ко мне батюшка, — любая власть от Бога, а Бог хочет на Земле прежде всего порядка. В текущем бардаке виноваты безбожники, те, кто поклоняются Мамоне, а вы всё ругаете власть. Настоящий правитель должен быть жёстким хозяйственником, — он возвёл палец к небу, — жестоким и непреклонным хозяином на своей земле, коим и является наш дорогой благодетель, Владимир Владимирович Пупин. Враги жаждут сломить Россию, — продолжал он. — И разрушают её через семью. Вот у вас сколько детей? А лет вам сколько? То-то же. Разбирают жиды фундамент Руси по кирпичику, ведь семья — это то, на что опирается государство. Разбери этот фундамент, и не будет никакого государства, рухнет и православная церковь. Правитель, который любит Россию, — он снова возвёл палец к небу, — никогда не остановится ни перед чем ради её спасения. Будет невозмутим перед слезами ребёнка, если на то есть воля божья, а вы говорите — нищета. Иной раз, сын мой, добрая ракета важнее больниц. Ибо не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч.
Батюшка на секунду замолк, показал на мужика без футболки:
— Позволите? — он перевёл руку на бутылку. — За успокоение души рабы божия, как её? — он обратился к плачущей женщине.
— Валентина, — сказала та, всхлипывая, — Валентина Семеновна.
— За успокоение рабы божия Валентины. Позвольте батюшке разговеться в этот скорбный понедельник.
Полуголый мужик налил настолько же полуголому батюшке рюмку. Тот с удовольствием выпил, закусив куриным мясом, со смаком вырванным из тушки птицы.
— Святой Сталин, да-да, я утверждаю, святой, — снова заговорил он чуть более оживлённо, — был таким правителем. Невозмутимым и не желающим ничего во благо России. Его на многострадальную нашу землю отправили серафимы, ангелы, я утверждаю это, приспешники божьи. Не зря сатанисты теперь и содомиты пытаются забрызгать грязью, очернить его славные подвиги.
— Батюшка, а как же расстрелы? — робко спросила моя матушка и перекрестилась.
— Я так скажу, дитя моё. Если во имя блага всеобщего нужно кого-то, ну... Это, того самое, — батюшка показал пальцами крест и высунул язык, изображая предсмертную гримасу, — это дело угодное богу, ибо этот расстрел во спасение России, а всё, что во благо России — во благо Господу.
— Неисповедимы пути твои, Господи, — сказал кто-то из соседнего отделения.
Батюшка потянулся за новой рюмкой. Я не мог этого больше терпеть и попросил родительницу отнести меня в вагон-ресторан. Мама снова убрала меня в сумку, и мы пошли.
Сели за единственный свободный столик. Я заказал пиво, и мама меня им поила, как в детстве молоком из бутылочки. На сердце снова стало отрадно. Не успел я допить стакан, подошли два казака и спросили разрешения присоединится. Мама была не против, а я против, но я ничего не успел сказать. Казаки положили свои плети прямо на стол и тоже заказали пиво. От плетей воняло баранами.
— Русь-матушка, — заглянув в окно, сказал один из казаков.
— Матушка-Русь, — согласился второй, кивая головой. — Да, Матушка-Русь.
— А ты чего, бабонька, куда голову везёшь, сын что-ль али как? — обратился первый казак к моей маме.
— Какая она тебе бабонька? — спросил я и грозно глянул на казака.
— А ты молчи, сопля, кто тебя спрашивал? — сказал второй казак и накрыл меня своей вонючей шапкой-кубанкой. Я чихнул.
— Может с нами выпьете? — спросили казаки мою маму.
— Я не пью! И вообще, что вы делаете с моим сыном, хам? — спросила мама и сняла с меня шапку. Я отдышался.
— Козлы вы, — сказал я казакам. — Были бы руки и ноги при мне, я бы вас отхуярил, как собак ебучих.
— О-о-о, раскудахтался! — один из казаков и взял мою голову. — Смотри-ка, Семён, какая смелая голова, — он перекинул меня через стол в руки второго казака.
— И правда, смелая голова, Андрейка, дерзкая, — сказал он и поставил мне щелбан.
Я укусил что было мочи этого козла за руку, он завопил и выронил меня из рук. “Опять”, — подумал я, но мама успела меня поймать, убрала себе под кофту, и как давай орать на казаков.
— Вы что, твари, безбожники, совсем ошалели, на ребенка накинулись вдвоём! Здоровые мужики! И не стыдно вам! Казаки, тоже мне! А ну, где ваш атаман? Пошли вместе! Я вам покажу! — она подбоченилась и звучала очень грозно.
Столь уверенный выпад несколько остудил казаков, и они, сняв шапки и слегка понурив голову, начали бормотать:
— Да мы ведь просто хотели познакомиться…
— Стыдно вам должно быть, — сказала мама.
— Давайте всё-таки выпьем, а? Ну, матушка, по обычаю, по православному. Мы угощаем. Так сказать, чтобы сгладить недопонимание первой встречи, — предложил казак, оживившись.
— Сказано тебе, не пью, — отрезала мама. — И какой такой православный обычай?
— Древний. Ну не пьёте, так не пьёте. Мы ведь не заставляем. Мы — нет. Позвольте вас угостить мороженым?
— Уходи, мама! — кричал я у неё из-под кофты. — Уходи!
— Мороженое можно, — ответила мама.
Все опять уселись, мама поставил меня на стол промеж казачьих шапок. От них воняло дешёвым табаком и потом. Я надулся как мышь на крупу и ничего не говорил, но никто не замечал моей обиды. Через некоторое время к нам присоединился ещё один пассажир. На вид лет сорока, худой, с плохими зубами, жёлтыми пальцами и торчащими из-под белой майки наколками.
“Только не это,” — подумал я.
— Садись, коль некуда, подвинемся, — сказал один из казаков, — не сахарные.
— Пива хочу, братцы, как освободиться, — сказал, потирая руки, худой пассажир, открывая бутылку “Балтики-3”.
— Так ты же вроде на свободе? — спросил, смеясь и обнажая тоже плохонькие зубы, второй казак.
— Свобода, она внутри, а у меня внутри, брат, несвобода.
— Бля, я в натуре тебя не понял, мужик, — сказал ему другой казак.
— А меня никто не понимает, — ответил ему мужик. — Я по натуре волк-одиночка, и понимания людского не ищу.
— Мама, мама, п-с-с, — шептал я, — пойдём, пойдём отсюда, пожалуйста, — но мама меня не слышала. Она увлечённо смотрела на всё происходящее и ела мороженое.
Зек с удовольствием пил пиво и цокал языком. Народу кругом было полно. Кто-то закурил прямо в вагоне, играла песня группы Любэ, мужики за нашим столом начали подливать в пиво водку.
— Воняет чем-то, — сказал я. — Говном как будто.
— Что — нет? — спросил я.
— Не говном. С кухни тянет, скисло что-то, похоже, что щи.
— А по-моему всё-таки говном, туалет же рядом.
— Да чё нет-то? Ты чё, профессор кислых щей, чтобы всё знать?
— Я других мест профессор, сынок. Знаешь присказку такую, “порядочного арестанта запах говна возбуждает”?
Я аж пивом поперхнулся. Нихуя, думаю, воровская романтика. Охуеть.
— Мама, умоляю, — закричал я, — забери меня отсюда. Я хочу домой. Мама, унеси меня.
Мама не раз видела мои истерики, поэтому отреагировала спокойно и молча вышла из-за стола.
— Доброй ночи, — сказала она казакам и пересидку и унесла меня к нам в вагон. Мама положила меня на стол, подстелив подушку.
Эти слова подействовали на меня магическим образом, и я сразу же провалился в сон.
Мне снился Киев. Как мы плывем на корабле с Юлей по Днепру, на ней красивое бирюзовое платье, а я делаю вид, что восторгаюсь Киевом, а не ей.
— Скажите, пожалуйста, какая красота. М-да, не ожидал! — громко говорю я.
Печёт спину, Юля улыбается мне, солнце заливает всё лицо, я жмурюсь и вижу только её улыбку. Я улыбаюсь сам. Вокруг только солнце, тепло и любовь.
От резкого толчка я проснулся. Станция. Глянул в окно, на перроне стояли человек тридцать солдат. Все без голов. Только один держал под мышкой и пихал в неё хлеб. С головой он был недолго. Солдаты залезли в поезд и, рассевшись по местам, сразу начали пить водку; двое сидели прямо напротив нас, занимая два боковых места, в том числе и тот, что с головой. Он поставил её на стол, голова мне подмигнула, дескать, ты тоже тут. Потом, не успели мы тронуться, солдат, что был без головы, взял голову со стола, открыл окно и выбросил туда кочерыжку своего сослуживца.
— Нахуй она тебе нужна! Заебал ты с ней таскаться, — прочревовещал он. — От головы одни проблемы, особенно на спецзадании.
Я зажмурился, солдаты продолжили пить водку как ни в чём не бывало, споря о том, сколько дней понадобиться доблестной русской армии, чтобы стереть Америку с лица земли. Я не слушал. Мама моя прикорнула; я опрокинулся на бок так, чтобы мои глаза оказались на стороне окна. Я смотрел на бесконечные просторы Родины. Кругом был лес. Мне стало печально и захотелось в Киев.
В Екатеринбурге у поезда была стоянка четыре часа, и мама успела отвезти меня в аэропорт и отправить в Петербург. Там меня встретил Саня Морченко и отвёз на каршеринге домой. Я попросил его положить меня на диван. Из колонок доносился пердёж русских реперов. Поставив голову на место, я закурил, а потом просто сидел и пытался собраться с мыслями.
Зашла Юля, она мне что-то говорила, но я не обращал внимания.
— Ты вообще меня слышишь? — крикнула она.
— И где только голова твоя витает?
— Сам не знаю, — ответил ей я.
