i tried to work on my fic again but i only got two sentences in before i couldn’t think of the word i wanted to use and then i left and ate a slice of pizza and then washed my car and now i still haven’t thought of the word i wanted to use
Когда семилетний Антон читал перевод мифа об Орфее и Эвридике, он думал, что Орфей какой-то глупый. И чего сложного — просто не оборачиваться?
Взрослый Антон — не Орфей. Он умнее.
Вот только и Олежа — не Эвридика.
~1,5к слов, кросспост на АО3.
Пейринги и персонажи: Душки, Аид и Персефона (да, прям те самые).
Каноничная смерть персонажа, отклонения от канона (технически это S2E5 fix-it аушка), ангст. Ну и по сути кроссовер с греческой мифологией, да.
_______
Когда семилетний Антон читал перевод мифа об Орфее и Эвридике, он думал, что Орфей какой-то глупый. И чего сложного — просто не оборачиваться?
Стоя в царстве мёртвых, преодолев Стикс и убаюкав Цербера речами, Антон думает, что не обернуться будет самым сложным испытанием из всех.
Он смотрит богам в лицо, и наглеет, потому что иначе нельзя:
— Только сначала я должен с ним поговорить.
Аид усмехается его храбрости, но не выглядит злым. Персефона сидит в метре от него, и… Наверное, поэтому он так благосклонен к влюблённым.
По крайней мере, в это очень хочется верить.
— Хорошо. Но нельзя оборачиваться даже там.
Антон кивает.
Персефона жестом что-то поручает кому-то у Антона за спиной, и через несколько долгих, мучительно долгих минут (а может, и не минут вовсе) он чувствует ледяное дыхание в затылок. Вместо приветствия на языке только…
— Прости. — Все куцые речи рассыпаются во рту. Сердце — живое, бьющееся часто-часто — щемит, и слишком много усилий уходит только на то, чтобы не обернуться сразу же.
Орфей в Антоновых глазах теперь герой.
— Антон. — Холод обжигает шею. Но это его голос, и ради этого стоило умирать. — Что ты здесь делаешь? Здесь не место живым.
Олежа звучит раздражённо и совсем немножко на грани истерики. Антон теряется в его голосе и не может себя собрать, чтобы ответить хоть что-то.
— Антон, я вижу, что ты живой. Что происходит? Да посмотри же ты на меня!
Он зажмуривает глаза так сильно, что мир затапливает светом.
— Не могу. Не сейчас. Я… — Какой же всё-таки болючий в мире мёртвых воздух. Лёгкие на вдохе колит до невозможности. Нервный смешок, несмотря на это, сдержать не удаётся. — Ты помнишь миф про Орфея и Эвридику?
Олежин вдох такой резкий и громкий в этой мёртвой тишине, что закладывает уши. И если думать об этом вдохе дольше пяти секунд, он даже кажется вдохом ужаса.
— О, Господи… — выдыхает Олежа прямо Антону в спину, и, — Ой. Извините, — неловко бормочет сидящим перед ними Аиду с Персефоной. Аид отмахивается, мол, ничего. Персефона смеётся. Антон сжимает кулаки до такой степени, что кажется — кровь пойдёт от того, как впиваются в кожу короткие ногти. Перед зажмуренными глазами всё ещё танцуют пятна света.
— Антон, ты с ума сошёл?!
И злость Олежина, наверное, оправдана. И Антон в действительности, скорее всего, сошёл с ума. Но всё, о чём он может думать, это то, как Олежа произносит его имя.
Со страхом, злостью и горечью. Но главное — произносит.
В груди всё же находятся слова.
— Прости меня. Пошли со мной.
Олежа молчит и дышит.
— Антон. Я умер. Год назад. — Антон уже вдыхает, чтобы перебить его, но Олежа продолжает, — Я мёртв. И я там, где должен быть.
У Антона, кажется, дрожит челюсть. И, может, самую малость душа.
— Это поправимо. Мы уйдём, и ты снова будешь жить. Пожалуйста, Олег.
Олежа снова молчит. Вздыхает как-то… устало. Потом:
— А если я не хочу?..
Глаза распахиваются сами. Но ни одна мышца не дрогнула, чтобы обернуться. В ушах шумит от напряжения.
— Что значит, не хочешь?
— Что, если я смирился со своей смертью? И не хочу возвращаться в ту жизнь?
Пахнет землёй.
— Тогда я останусь здесь. С тобой.
Этот Олежин вдох каким-то образом получается ещё страшнее предыдущего.
Он молчит. Так долго молчит, что Антон уже боится, что он ушёл. Что это проверка такая — обернётся ли Антон сейчас проверить, здесь ли он ещё.
Но Аид переглядывается с кем-то у него за спиной, и Антон ждёт.
Спустя годы, когда время начало растворяться само в себе, Олежа говорит, тихо и взвешенно:
— Хорошо.
И дышится легко даже этим мёртвым воздухом.
Он добавляет, тягуче и задумчиво:
— Антон… Ты мне доверяешь?
Антон при жизни никогда и никому не доверял. Но отвечает:
— Да.
Олежино дыхание жжёт кожу нестерпимо.
— Тогда иди и не оглядывайся.
Хочется не просто идти, а бежать. Но так Олежа может отстать, так что…
Антон набирает полную грудь мёртвого воздуха, и делает шаг вперёд.
Грозный голос Аида напоминает: не оборачиваться, не разговаривать, не касаться.
Антон делает ещё один шаг, и не слышит за собой вторых шагов. Но он помнит: когда Олежу сюда привели, шагов тоже не было. И у Эвридики их не было. Потому что она не успела выйти из царства мёртвых и всё ещё была тенью. А у теней шагов не слышно.
А Антон — умнее, чем Орфей.
Он идёт медленно, чтобы Олежа точно за ним успел. Затем ускоряется — потому что держать его в этом пропахшем смертью месте лишнюю минуту кажется преступлением. Даже один раз срывается на бег, но потом стоит и ждёт — чтобы точно дошёл. И не отстал.
Ноги горят и сознание плавится. Он идёт так долго, что вот-вот, кажется, сойдёт с ума. Но он помнит: это того стоит.
И когда сил волочить ноги по мёртвой земле уже почти не осталось, виднеется выход.
Антон собирает остатки себя во что-то целостное и открывает дверь.
В мире живых весна. Персефона их, наверное, перегнала. Лучи солнца греют лицо, и всё произошедшее кажется сном.
Но Антон помнит.
Он ступает на траву.
Делает два шага вперёд, чтобы Олеже было, куда наступить.
И ждёт.
Самая опасная часть пути. Главное, не дать преждевременной радости всё испортить.
Он ждёт.
За его спиной не слышно шагов.
Но он помнит: у теней шагов не бывает слышно.
Ему в спину никто не дышит.
Но он помнит: Орфей не дождался всего полминуты.
Антон ждёт.
Птицы поют и ветер завывает.
Он стоит и смотрит вдаль.
Сердце нехорошо бьётся в груди. Тревожно. Но это проверка.
Антон ждёт.
Лишь только когда солнце скрывается за горизонтом, паника накатывает в полную силу.
Он же не мог настолько отстать, правда?
Ветер воет в пещерах позади. Дверь никто за Антоном не закрыл. Так почему же…
«Иди и не оборачивайся».
Он сделал всё, как надо. Ни разу не обернулся, не заговорил во время пути, не коснулся рукой даже мимолётно.
Но где же… Но как же!..
Антон с силой сжимает кулаки и веки. Живой и кусучий холод ночи, кажется, ещё хуже холода смерти.
В спину ему дышит только ветер.
Орфей теперь кажется оплотом здравомыслия и терпения.
Ну не может же он так долго идти?
Антон ждёт ещё целую вечность — пять минут, и не выдерживает.
— Олег?
Ни проклятия богов, ни криков Олежи, которого силой тащат назад в царство мёртвых, нет.
Антон на пробу приоткрывает глаза.
Ночь.
На земле не видно даже его собственной тени. Только звёзды над головой. Олежа бы точно про них что-нибудь сказал, если бы увидел.
Орфей не дождался полминуты.
Но он хотя бы увидел Эвридику перед тем, как она растворилась в тенях.
— Олег! Выходи быстрее!
В ответ лишь ветер.
Антон запрокидывает голову к небу, и кричит что есть силы:
— Олег! Я оборачиваюсь!
Считает до пяти. До десяти. И когда последняя надежда растворяется в звёздном свете,
оборачивается.
В дверях никого нет.
Он озирается по округе: по скалам, по деревьям, по поляне — никого. Бежит обратно к двери, но она захлопывается прямо перед его носом.
Голос Аида раздаётся откуда-то из-под земли:
— Живым нельзя более одного раза входить в царство мёртвых.
Антон в отчаянии кидается на дверь, стуча обеими руками так, что камни сыпятся со скалы, а кожа сдирается в кровь.
— Вы обманули меня! Я сделал всё, что было сказано! Но за мной никто не шёл!
Живая кровь на двери темнеет в ночи.
Аид продолжает невозмутимо:
— Условия были такие: вы можете оба выйти из царства мёртвых живыми, если ты ни разу не обернёшься, не заговоришь и не коснёшься его, пока он идёт за тобой.
— И я всё сделал! Но его уже не было за мной, когда я заговорил! Вы не сдержали своё обещание!
И, может, Орфей на самом деле не оборачивался. Может, его в этом обвинили легенды.
Голос Аида становится как будто даже печальным.
— Нет. Его действительно не было.
Вся бравада из Антона уходит вместе с последними силами в ногах. Он оседает на весеннюю траву. Видимо, обман действительно кругом — не только в верхах людских, но и в верхах божественных.
— Но я же… сделал всё, — он шепчет наивно, по-детски, в холодную ночь.
Его шёпот теряется на ветру.
Аид отвечает, до боли участливым тоном:
— Ты всё сделал. Вот только он за тобой не пошёл.
Спустя полночи сидения на холодной земле, прислонившись спиной к двери царства мёртвых, Антон уже почти убедил себя в том, что на самом деле сейчас находится в палате с мягкими стенами.
Вот только такой нежный и тёплый ветер он бы точно не галлюцинировал. И такие красивые звёзды.
И тихие шаги поодаль.
Стоп.
Голова сама дёрнулась навстречу звуку.
Это была всего лишь Персефона.
Красивая до невозможности, как сама весна. С сопереживающим, жалеющим видом. Стало так тошно, что жить перехотелось ещё больше. Она молча села рядом с ним, прислонившись к скале.
— Я спросила у него. Он разрешил рассказать.
— У кого?
В ответ она лишь улыбнулась.
— Аид отнёсся к его выбору с уважением. Он всё-таки был его подданным, не ты. Но…
— И зачем ты мне это рассказываешь? — и только после спохватился, что надо было, наверное, на Вы.
Персефона обратила свой ласковый взор на звёзды.
— Мы предложили кое-что. Он согласился.
Она взмахнула рукой, и дерево неподалёку начало разрастаться ветками. Их стало так много, что они закрыли полнеба. Затем в самой гуще листвы появился просвет.
В который было видно одну единственную звезду.
Такую крохотную и бледную, что, наверное, без закрытия всего остального неба её было бы и не разглядеть.
Антон смотрел на неё жадно, греясь в её холодном свете. А потом вспомнил, что знал о мифах и звёздах.
И впервые за всю свою сознательную жизнь заплакал.
(or how my brain gave me a vision right before sleeping and my need to share it with the world)
D'ores et déjà /dɔʁ.z‿e de.ʒa/ is an old school french expression. It's made of ores /ɔʁ/ which meant "now" (-> old form of or /ɔʁ/ from the latin hac hora meaning "at this time") and déjà /de.ʒa/ itself formed of dès /de/ (since, as soon as, immediatly depending on the context) and jà /ʒa/ (old french for formerly/previously or used once the "until now" criteria is met)
The expression means now, with a persistance and insistance added with déjà. It could be translated as "from now on" or "as of now".
The thought that crawled in my mind before sleep was that d'ores et déjà was phonetically very close to d'or et de jade /dɔʁ‿e də ʒad/ (which is not a real saying, it could mean "made of gold and jade") which could fit Amon's dynamic quite well.
Amon are both stuck in the past, in different ways. One hasn't been able to move on from it, the other is digging it up incessantly. They are linked to the other; especially since the end of season 1, by loss and grief.
Ores instills a notion of now, of the start of an action and the closing of the last one. Associating it to Anton, who is pretty known for his single focus, inability to go forwards and open a new chapter of his life by hanging on the last one, can make sense. Adding to it, or (gold), his eye color. Also known to be noble, a symbol of power and wealth while also being one of the most malleable metal on its own. Like Anton's moral compass without Olezha pointing it in the right direction.
Dmitri would make sense first as déjà in its original meanings (before/formerly and already) as his relationship with the Douchnov siblings makes him focus on an unfixable past. Secondly, like the words role in the expression, Dmitri is persistant as it's showed thoroughly in the show, being borderline obtuse at time. Also jade is a stone known to be tenacious as well as similar in colors to Dmitri's eyes.
In conclusion, my brain told me an expression kinda sounded like two precious materials and that I could make it about Amon so I did. In my opinion, if I think about Amon and how they would be together; they would need to have d'ores et déjà moved on from whatever hold them back to fully appreciate each other but it's not as if I'm looking at them for healthy relationship.
snowghoul
vaporwave
romaincrisis
baratheonpilled
jacobvanloon
