Эрик Картман сидит в своем рабочем кабинете, положив согнутые в локтях руки на полукруглый компьютерный стол, и пытается собраться с мыслями. В окно сочится жидкий серый рассвет, прошитый нитями дождя и весьма соответствующий унылому состоянию духа. Раньше мерцание монитора в полумраке приносило успокоение, сейчас — раздражает.
До конца нового романа осталось всего две главы. Какие-то несчастные две главы. Но в животе шевелится, стягиваясь в узел, безотчетное недовольство, что-то не устраивает, а что — неясно. Эрик надевает очки и перечитывает текст, наверное, раз в двадцатый — сбился со счета. Перечитывает — и, наконец, понимает, в чём дело. Бессонная ночь оправдана.
Вся проблема в Исааке. Упрямый и горделивый персонаж не желает тихого неприметного счастья с закомплексованным простаком Мартином, невзирая на всю любовь последнего, — ему непокоренные вершины да новые горизонты подавай. Его мечта — менять мир, и в честолюбивые планы Мартин не вписывается. Описание их отношений всегда выходит фальшивым, навязанным и ущербным, в какие хитрости и ухищрения ни пускайся. Этот факт невероятно злит Эрика.
И… вовсе не влияет на тёплые чувства к герою. Эрик обожает Исаака: непослушные рыжие кудри, насмешливый взгляд зеленых глаз, твердую линию рта, строптивый характер и тягу к прекрасному и справедливому. Исаака ничуть не портит даже национальная принадлежность, прозрачный намек на которую содержит его имя. Исаак — любимый еврей Картмана. Он так его и называет во всех интервью. А интервью за эти годы было много, потому что обаятельный рыжеволосый гордец заполучил сердце не только своего создателя: книги Эрика, пишущего под псевдонимом Элиот Уайтман, переведены, как минимум, на десять языков мира и популярны у широкой разновозрастной аудитории.
Исаак пришёл в жизнь Картмана лет двенадцать назад как плод занятий у психотерапевта, методика, техника выражения эмоций. Потом странное наитие толкнуло написать про него рассказ. Второй, третий, пятнадцатый. Через два с половиной года, когда новелл и зарисовок в анонимном блоге накопилось более полусотни, их заметил издатель — и пошло-поехало. Признание читателей, восхищенные рецензии критиков, утверждающих, что «Элиот Уайтман мастерски сочетает в своём блестящем творчестве литературные стили, присущие О’Генри и Эдгару По».
Каких только вопросов не задавали Уайтману журналисты с тех пор, как Исаак отправился завоевывать мир с полок книжных магазинов. Акулы пера быстро прознали, что писатель охоч до внимания к собственной персоне и готов развернуто прокомментировать практически любую тему, взамен прося лишь не раскрывать настоящее имя и запретив делать фотографии.
Любую, кроме одной.
«Как связаны Исаак и преуспевающий нью-йоркский адвокат Кайл Брофловски, мистер Уайтман?»
Эрик помнит, как чуть не начистил рожу молодому газетчику, впервые спросившему об этом на пресс-конференции, посвящённой выходу третьей книги. Рожа была премерзкая — прыщавая, с кривым носом, в прошлом имевшим близкое неприятное знакомство с чьим-то кулаком. И вопрос премерзкий — нос явно сломали заслуженно.
— Никак! — рявкнул тогда на любопытствующего Картман.
И ощутил, что ладони вспотели.
Исаак не имеет ни малейшего отношения к Кайлу. Ни малейшего!
Нет, у них не созвучные фамилии! Кинтофски и Брофловски — небо и земля, с чего вредной твари из газеты созвучие померещилось? Лечиться надо…
Да, оба рыжие и зеленоглазые.
О чём нам это говорит?
Ни о чём это не говорит!
Мало ли на свете зеленоглазых рыжих евреев, господи…
Вернувшись со злополучной пресс-конференции, Эрик долго пил. Текилу, коньяк, виски, водку — заправский алкоголик МакКормик и то вряд ли решился бы влить в проспиртованное брюхо такой коктейль. Пил — и трясся от ярости. Даже ныне — при воспоминании о давно минувшем событии — дрожь берет.
Пойти порисовать, что ли?
За домом у Эрика маленькая художественная мастерская, оборудованная в сарае. Эрик не то чтобы одарённый художник, но в мастерской — уютная тишина, благотворно влияющая на растрепанные чувства.
Картман наносит на холст черты будущего портрета. Мягкими мазками — огненный каскад вьющихся волос, извилистой линией — легкую улыбку, в глаза — изумрудную зелень летних трав. Чудо расчудесное — не наглядеться.
Чудо зовут Исааком. Не Кайлом. Чудо Кайлом не было никогда.
Кайл не может быть чудом.
Фантазеры, что думают иначе, бредят.
Бредят.
Бредят…
***
Кайл Брофловски, тридцатилетний адвокат по бракоразводным делам, имеющий процветающую практику в Нью-Йорке, предвкушает удовольствие, щекочущее нервы. Вчера талантливый юрист праздновал день рождения и побаловал себя любимого покупкой седьмого романа Элиота Уайтмана. Как и сотни тысяч сограждан, он — преданный поклонник остроумного и неординарного Исаака Кинтофски, потрясающе прописанный образ которого не очернила для Кайла ни нетрадиционная ориентация, ни саркастичный и холодный склад атеистического ума. Как написаны истории о нём — не оторваться. Открываешь книгу на первой странице — и не отложишь, пока не прочтешь заключительную сцену.
В глубине души Кайл признается — и неоднократно признавался прежде, — что Исаак — его литературный кумир, и он мечтал бы на него походить.
Впрочем, иногда кажется, что мечтать и не нужно — он и без того походит на Исаака. Или Исаак — на него. Чрезвычайно.
Особенно это чувство усиливается, когда Кайл смотрит на свое отражение в зеркале, а потом заходит на тамблер и вбивает в поиск арты с Кинтофски.
Пальцы нервно подрагивают. Одно лицо.
Нет же, разыгралось воображение, как обычно.
А вдруг…
Вдруг Кайл когда-то знал автора. Может, в университете пересекались. И тот запомнил внешность Брофловски…
И про диабет запомнил. И про пиццу с ананасами.
Хватит. Это бред. Параноидальный бред.
Если продолжать в том же духе, на больничной койке очутишься.
С чего там начинается седьмой роман?
О, этот запах типографской краски, хруст обложки и — вот она, долгожданная первая строчка, старт увлекательного приключения!
«Исаак немецкий язык терпеть не мог — стойкая антипатия объяснялась причинами, лежащими в глубоком детстве…»
Кайл закусывает губу от изумления. Тянется к мобильному. Набирает номер знакомого психиатра.
Это невозможно. И пора принять серьезные меры.
Завтра он пойдет на сеанс, где добрый приятель поможет ему убедиться, что все подозрения — ни что иное, как цепь случайных совпадений.
Случайных совпадений. Случайных.
Хорошо бы, таблетки выписал. От тревоги.
