Брендон действительно не понимает, как его мать и все, блять, грёбаные друзья не видели того, что он видел каждое утро в зеркале. И, о боже, он действительно не понимал, почему его родители вообще его контролируют и заставляют жить с ним, когда он, в свои 28, вполне взрослый и самостоятельный мужчина с работой и квартирой.
— Ты должен поесть хоть что-нибудь, сынок, — мягко говорит его мама и ставит перед ним чашку с чем-то вроде восхитительных шоколадных хлопьев с вкуснейшим молоком.
Злость внутри него клокочет и бурлит вперемешку с жутким голодом и тошнотой, и Брендон правда не может контролировать то, что вырывается из его рта.
— Чёрт возьми, я не голоден! — рявкает он, сверкая глазами, и отодвигает хлопья слишком резко, отчего молоко разбрызгивается по столу.
Брендон роняет лицо в ладони со страдальческим стоном, ведь его обоняние словно у грёбаной ищейки, и кукурузный аромат мягких разбухших треугольничков проникает в него, заставляя живот сокращаться в безнадёжных спазмах.
— Сынок, — о нет, только пусть она не начинает это снова. — Пожалуйста, хотя бы завтрак. Я разрешу тебе не взвешиваться сегодня и съесть лишь половину порции обеда, — умоляющим тоном говорит его мать и легко касается острого костлявого плеча, торчащего под огромной мешковатой футболкой.
Брендон не смотрит на неё, ему тяжело и противно, и больше всего на свете он хочет сейчас лечь обратно в свою постель и никогда не выходить оттуда. Краем сознания он всё же понимает, что всё зашло слишком далеко и что он ведёт себя, как последнее дерьмо по отношению к дорогим ему людям. Однако, эта сознательная часть так мала и незначительна на фоне его одной «большой проблемы», что он просто не может обращать на неё внимания. Он понимает, что его мать сидит возле него и чуть ли не плача умоляет поесть, и он действительно был бы рад это сделать, но вместо ложки его рука тянется к стакану с водой, и Брендон залпом осушает его. Желудок тут же пронзает болью тысячи маленьких игл.
Они с матерью долго смотрят друг другу в глаза, а затем она обречённо всхлипывает и убирает со стола пролитое молоко и чашку с размокшей коричневой кашей, в которую превратились хлопья. Она ничего не говорит, и Брендон хочет просто уйти в комнату и никогда не выходить оттуда.
Не говоря ни слова, он поднимает из-за стола и чуть ли не падает тут же, с отвращением думая, сколько он мог набрать калорий после вчерашнего ужина и насколько он правда жирный, что даже его собственные ноги еле держат его.
Брендон поднимается по ступенькам и практически задыхается, но он уверен, что это его жирный живот мешает ему полноценно вдохнуть.
Ему просто хочется в свой спасительный полумрак, в комнату, где он знает абсолютно всё и где никогда (что очень важно) не пахнет едой.
Преодолевая головокружение и жуткую слабость, он упрямо двигается, качая руками при каждом шаге, чтобы они тоже не свисали без дела, проклятые куски бесполезного жира. Брендон добирается до своей постели, где ворохом валяются три одеяла и сотня подушек — от кондиционера ему часто становится холодно — и когда валится на неё, то тут же закрывает глаза, стараясь не думать о сегодняшнем начале дня и о голодных грёзах о жареной курице и прочем дерьме.
Его мать никогда не сдавалась, Брендон это отлично понимал и проклинал всё семейство за эту ужасную черту характера, ведь сейчас она шла с ним под ручку, прямо в чёртов полдень, в кондитерскую, что открылась недавно рядом с их домом. Брендон уже ненавидел это место, ведь из-за него он мог чувствовать аппетитный запах сдобы и шоколада, даже забившись под одеяло в своей комнате. А ещё ему было действительно плохо, и он ненавидел всё вокруг, потому что его мать опять соврала ему и заставила съесть проклятые крекеры (они были самыми восхитительными, но Брендон ни за что не признается в этом). Она сказала, что он весил на пятьсот грамм меньше, чем вчера и на несколько килограмм меньше, чем на прошлой неделе, чего просто не могло быть, ведь Брендон прекрасно чувствовал, как прибавил в весе. Он был абсолютно уверен в её лжи, даже сознательная часть сомневалась и молчала где-то внутри.
— Тебе должно там понравиться, — бодро щебетала эта женщина, достаточно крепко держа хрупкую кисть, чтобы не причинить боль и чтобы Брендон не вздумал уйти. — Такое уютное местечко состряпали из этой вонючей забегаловки. А что за персонал, просто прелесть! Такие милые люди! - она, казалось, не замечала, каким разозлённым был Брендон и каким напряжённым было его лицо.
О, он чувствовал нечто неладное при виде розовой вывески с золотыми буквами, и это не грёбаные боли желудка, что словно пожирал сам себя. Нет. Это было довольно странное ощущение: Брендон мог определить его как нечто чужое, неизвестное, способное перевернуть вверх тормашками тот мир, который он знал. И это было… странно?
Они упорно игнорировали косые, иногда даже откровенные взгляды знакомых и соседей, как и перешёптывания.
Наверняка они судачат о том, какой я жирный ублюдок, подумал Брендон, но не принял это всё как обычно, близко к сердцу. Непонятное волнение и усилившийся запах выпечки просто не позволяли оставлять их без внимания.
Чем ближе они подходили, тем больше он уже ненавидел это место. Стараясь не вдыхать носом чудесные ароматы, что тут же атаковали его, они переступили порог проклятой кондитерской. Брендон так и не увидел названия, он просто не мог сосредоточиться на стольких вещах одновременно.
— Вот же чёрт! — выругался он, как только понял, что в помещении воцарился негласный обет молчания: каждый считал здесь, разглядывая его, что бесплатно попал на шоу уродов.
Брендон замер, с тёмной яростью оглядывая их всех. Повисло острое напряжение, грозящее вылиться в нешуточную истерику.
— Какого чёрта вы все уставились, ёба… Ауч! — он воскликнул и схватился за ногу.
— Я прошу прощение за своего сына, — извиняющимся тоном начала его мать, обращаясь к какому-то парню в белом халате и шапке, и этот ублюдок, как думал Брендон, наступил ему на ногу.
Боль была сильной, но кратковременной, и лишь благодаря помощи его матери он не свалился на пол. Брендон чувствовал себя глупо и собирался «поддать этому мудаку на чаевые», когда поднял свой взгляд и замер.
Казалось, что все звуки и цвета вмиг померкли — Брендон стоял и просто пялился на лицо парня в форме и, кажется, он до этого момента не видел ничего прекраснее. Однако, это не отменяло того факта, что этот смазливый придурок намеренно наступил ему на ногу.
— Это мой сын, Брендон. Брендон — это Даллон, сын владельца этого замечательного заведения, — с улыбкой представила его мать, но Брендон лишь презрительно хмыкнул.
— Чем сегодня удивите? Мы хотим попробовать нечто необычное.
Даллон вежливо улыбнулся и подмигнул раздражённому Брендону, уходя с его матерью вперёд, к витринам с пирожными и прочим дерьмом. В этот момент Брендон хотел лечь на пол и пролежать там всю жизнь, притворяясь паркетом, сливаясь с обстановкой и становясь невидимым. Он уже был слишком измотанным, словно его кости перемололи и склеили обратно, и он ненавидел это адское место, где голод внутри него проснулся и теперь вовсю свирепствовал.
— Я хочу уйти, — Брендон угрюмо ковырял вилкой марципан и крем, пока его мать доедала черничный пирог и успешно игнорировала его попытки уговорить покинуть это место.
Конечно, основной причиной (нет, даже самой важной и значительной) чтобы уйти, была еда: запахи корицы и чего-то подгоревшего, вид мягких булочек и плавленного зефира с таявшим шоколадом на свежих печеньях. Однако, было кое-что ещё, что заставляло Брендона чувствовать ужаснейший дискомфорт — этот парень, Даллон, он то и дело бросал на него странные взгляды, и Брендон всё время потел.
Мало того что он, как он был убеждён, был жирный, так ещё и тёмные пятна под мышками нисколько не делали его привлекательным.
— Пожалуй, я закажу ещё порцию, — довольно пробормотала его мать, и Брендон просто не мог поверить своим ушам в эту секунду. Нет, серьёзно?
— Брендон, детка, не мог бы ты… — она откинулась назад, на спинку стула, и кивнула в ту сторону, где находились официанты и прочие работники небольшого филиала его личного ада.
Он опасливо оглянулся, но, к его радости, людей осталось немного и никто не сверлил его взглядом (конечно же, кроме этого идиотского повара-недоучки), но Даллон сам подошёл к ним, на ходу переговариваясь с кем-то.
Брендону хотелось провалиться сквозь землю. Увидев, как его мать любезничает с ним, он невольно предположил, что, может, она пытается закрутить с ним роман? Боже, только не это.
«Блять». — Брендон раздосадованно покачал головой, пытаясь тут же отмахнуться от этой сумасшедшей мысли и сосредоточиться на чём-нибудь нормальном.
Никто не знает, как он ненавидит быть здесь.
— … и без молока, много сахара, — говорит его мать таким сладким голоском, что у Брендона краснеют уши. Он смотрит на то, как Даллон сжимает в руках небольшое вафельное полотенце, а рукава его рубашки неаккуратно закатаны и обнажают кожу с голубыми прожилками вен.
Внезапно Даллон переключается на него и что-то говорит, но Брендон не может разобрать ни единого слова. Застигнутый врасплох, он натягивает свою футболку почти на колени, чтобы Даллон не увидел его жирного свисающего живота и толстые руки.
— Тебе не нравится? — спрашивает мужчина и кивает на раскромсанное пирожное, которое, вообще-то, было довольно красивым до того, как Брендон поизмывался над ним. Брендон теряется и мямлит, не зная, что ответить.
Повисает напряжённое ожидание, и ему становится ужасно жарко. И единственным выходом из этой ситуации Брендон считает выбежать прочь, броситься со всех ног домой, что и делает, толкая Даллона плечом и игнорируя удивлённые окрики матери.
Откуда-то у него появляется достаточно сил, он бежит и его глаза застилает пелена, а к горлу подкатило отчаяние и желание разрыдаться.
В этот день он не выходит из комнаты, заперевшись внутри.
Брендон долго лежит под кроватью — единственное безопасное место — и пытается прогнать видения и ужасные воспоминания о голубых глазах Даллона и его руках.
Наверняка это он сделал то пирожное.
Брендон давно уже не помнил, когда ненавидел себя так сильно в последний раз.
— Я всё порчу, — прошептал он, безучастно глядя сквозь ворсинки ковра и луч солнца на нём, что каким-то образом просочился сквозь плотно запахнутые занавески.
Проходят сутки. Это ровно столько, сколько Брендону нужно, чтобы набраться смелости и решить, что он должен извиниться перед Даллоном.
Он решает привести себя в порядок, но не знает, с чего именно начать, ведь все зеркала из его комнаты были убраны.
Он наконец выбрался из своего убежища и первым делом ищет чистую одежду. Затем проводит некоторое время в ванной и, наконец, когда Брендон переступает порог своей комнаты, он буквально воодушевлён желанием увидеть Даллона, но понимает, что ему предстоит разговор с матерью и что его живот устроил свои жуткие спазматичные пляски. Он буквально сгибается пополам и слабо стонет, пережидая эту ужасную пытку, а затем осторожно спускается по лестнице.
В доме на удивление тихо, Брендон пару раз зовёт, но никто не отзывается, и это даже лучше.
По пути к кондитерской Брендон пытается настроиться на то, что его ожидает, а ещё он пытается понять, почему он, собственно, делает это. Он не обязан, и, тем более, он ничего не сделал, но тот его поступок кажется ужасно грубым по отношению к такому замечательному парню, как Даллон.
Святые угодники, Брендон даже думать не желал о том, почему он считает Даллона замечательным.
— Даллон, опять этот сумасшедший идёт, — крикнул ему Крис, выглядывая из-за двери, пока тот корпел над доской, измельчая шоколад и миндаль.
Он удивлённо глянул на Криса и вытер лоб, отложив это занятие на потом.
— Не называй его так, и вообще, ты сейчас должен стоять на кассе, так что поговори мне тут.
При мысли о том парне Даллон немного помрачнел, но всё же решил взять это на себя.
Ему понравился Брендон с самой первой секунды, как он увидел его, но с ним было явно что-то не так. Даллон, однако, мог смело сказать, что это привлекало его: неестественная худоба, но в том смысле, что он словно горел от желания избавить его от этой хрупкости.
Он выходит из кухни и сразу же замечает Брендона — он стоит у витрины с булочками и с отвращением разглядывает их. Даллон восхищён — он никогда не видел такой ненависти к еде, которую он готовил.
Футболка на Брендоне болталась мешком, он словно тонул в ней, и Даллону показалось, что он вот-вот рассыпется, таким тонким и истощённым он был.
— Привет, — бодро сказал Даллон и улыбнулся, мысленно отмечая, как тот вздрогнул и даже отошёл на шаг назад.
— Эм-м-м-м… — парень мило покраснел и подарил ему улыбку, и Даллон ощутил в этот миг такой сильный прилив нежности, что чуть не набросился на него с объятиями.
— Я хотел… Ну-у… Эм-м… Извиниться, знаешь, — бормотал Брендон, пока Даллон крепко сжимал руки, изо всех сил сдерживая этот странный порыв. — Я вёл себя как мудак. И твои пирожные очень… красивые.
— Красивые? — Даллон удивлённо приподнял бровь, продолжая рассматривать это удивительное лицо с тёмными глазами и пухлыми губами. — Ты их всё же не попробовал.
Брендону стало ещё более неловко и стыдно, и Даллон, кажется, понял, в чём было дело.
— Я приму извинения, если ты пригласишь меня к себе на ужин.
Брендон шокировано уставился на него, даже немного приоткрыв рот, и Даллон не удержался от того, чтобы коротко поцеловать его в уголок рта.
— До встречи в семь. Готовить не надо, я всё принесу с собой.
Он мило улыбнулся и скрылся в глубине кухонь, а Брендон, пунцовый, с горящим лицом, вылетел вон, отрицая реальность всего того, что с ним только что произошло.
Брендон слишком удивлён, нет, даже шокирован тем, что он был так увлечён болтовнёй с Даллоном, что съел всю пасту. Всю, что он положил ему в тарелку.
Когда Брендон понял, что уставился на тарелку так, словно перед ним была гремучая змея, то залпом выпил стакан воды. Однако, это не помогло. Брендону казалось, что он сейчас на самом деле треснет, а затем ему стало плохо.
Он провёл в туалете около сорока минут, и за это время Даллон успел постучать к нему раза четыре. На пятый он остался под дверьми, гадая, правильно ли он поступил, позволив Брендону съесть столько.
— Брендон? — постучал Даллон, но в ответ услышал лишь сдавленные стоны и звук льющейся воды.
— Уходи, — наконец ответили ему из-за двери, и это было так безнадёжно грустно.
— Не, Брендон, я… — Даллон прислонился лбом к двери, желая сейчас больше всего чтобы её не было между ними. — Я хочу помочь тебе. С того самого момента, как встретил тебя, я, кажется… Ты мне нравишься. Очень сильно, — он замолк. Его последние слова были тихими, едва различимыми, и Даллон был уверен, что Брендон не расслышал их.
Воцарилась тишина, и в эти секунды Даллон решил, что он попытается ещё не один раз. В конце концов, в этой жизни у него никогда не получалось ничего с первого раза.
Они лежат вместе, в комнате Даллона, обнявшись. Это их третье свидание и оно не такое, как два предыдущих, Брендон просто почему-то уверен в этом. Они молчат, потому что что-то непонятное витает в воздухе между ними и только усиливается, если Даллон где-нибудь прикасается к нему. Его тёплая рука сначала ненавязчиво гладит его плечо и грудь, очерчивая круги вокруг того места, где, предположительно находится пупок.
Брендон же замер, он почти не дышит, ведь его чувства сейчас обострены как никогда.
Даллон «случайно» задирает футболку Брендона и оголяет живот, вызывая у парня противоречивые чувства страха и удовольствия одновременно.
— Ты такой красивый, — шепчет Даллон и наклоняется, нависая над Брендоном. Он гладит его, едва касаясь кожи, потому что на его теле так легко оставить лиловые следы.
Даллон нежно целует его, спрашивая разрешения, и Брендон охотно позволяет ему, подаваясь навстречу теплу его тела.
В этот момент, когда всё вот так происходит, Брендон чувствует освобождение и бесконечное счастье.
Он свободен. Теперь это точно.
В ту ночь, когда они были настолько близки, Брендон решил, что он расскажет Даллону. Это ещё один шаг к окончательной свободе, и Брендон действительно знает это. Он говорит ему, что на самом деле понимает что болен и что он знает причину, но упустил момент когда всё пошло наперекосяк и когда он увидел собственное уродство.
— Ты вовсе не уродлив, — тут же возразил Даллон, прижимаясь щекой к шее Брендона и слегка потираясь о неё. Это вышло так интимно и горячо, что у него едва ли не закружилась голова от вихря чувств.
— Я понимаю и вроде как должен знать это, но… Это как нечто типа того, что я забыл об этом и никак не могу вспомнить, понимаешь?
Даллон прижался к его боку и прошептал:
— Я помогу тебе вспомнить.
— Ты так и не попробовал мою выпечку, — укоризненно сказал Даллон, щёлкая по носу своего любопытного парня, который пытался высмотреть, чем он там занимается таким важным, чтобы пропадать на работе до девяти вечера.
— Ну, я постараюсь сделать это при условии, если ты соизволишь снизойти до меня и уйти на пару часов раньше, — хитро ответил Брендон, но Даллон понимал, что момент, когда он сможет спокойно есть сладкое, пока не наступил, но прогресс всё равно был уже налицо.
— Ах, снизойти?! — он напустил на себя грозный вид, а Брендон лишь хихикнул, показав ему средний палец. Даллон быстро наклонился и чмокнул его.
— Мне пора. Вечером жди меня с пирожными. Будем учить малютку Брендона жевать кексики.
Даллон скрылся в служебном помещении, помахав рукой, а Брендон ещё долго стоял с сияющими глазами и улыбкой на лице и он действительно не мог вспомнить последний раз, когда был так счастлив.
