Ты знаешь, с тех пор, как упоенная подростковая зацикленность собой и своими проблемами, возведенными в ранг исключительной нетривиальности, оставили меня относительно трезвой взрослости, я перестала считать себя какой-то особенно интересной. Прямо скажем, с каких-то пор интересного в себе я стала находить ровно ничего. Я всегда говорю тебе: «Во мне нет ничего интересного, за исключением людей, которые по какой-то неясной причине в моей жизни появляются». И это правда. В моей жизни появляются люди, интересные настолько, что я в них превращаюсь: я теряю себя как форму жизни, растворяясь, становясь отражением, алтарем, коллекцией качеств того, кто захватывает мое воображение, побуждая открыть текстовой документ. Иногда я думаю, что я – всего лишь сумма людей, которые в тот или иной отрезок моей жизни возникали из великого ничего, и, пускай ненадолго, но становились всем. Лишенная природы, запертая в городах и стенах, я нахожу ее воплощение в тех, кто живет не благодаря, а вопреки, кто несет свою – субъективную, но правду. Мои томные герои, меланхолики, олицетворяющие какой-то невозмутимый трагизм, тихий и естественный бунт, какое-то высшее начало, в котором и праздник жизни, и ее же сокрушительная драма. Правда - ты, не я.
Он появился тогда, когда я предпринимала очередную попытку социализации, убеждения себя в том, что быть с людьми, чье наречие ты не в полной мере понимаешь, да и не сильно рвешься понимать, все же лучше, чем боготворить свою тоску и затворничество, сидя дома. Алкоголь для того и придуман, чтобы находить прекрасное в тех, с кем утром во вторник ты не свяжешь и двух слов. Я была заинтригована, но равнодушна; со мной был мой телефон, моя непреклонная вера в сохранность собственного я и, конечно, я была влюблена в каждого, кто проживал – пропивал – вместе со мной тот счастливый отрезок жизни длиной в один короткий вечер, отпечатавшийся в памяти красной гирляндой и убийственной музыкой школьных коридоров. Он был дерзким, хаотичным, непосредственным, беспардонным авангардом, врезавшимся в мой статичный, вялотекущий импрессионизм. Сексуальной революцией в келью целомудренной монашки. Тогда я подумала, что он, наверняка, сам не понимает, как действует на людей.
Дитя своей эпохи – холст хаотичных росписей на теле, осмысленных и нет, крашеные волосы, клетчатая рубашка, россыпь родинок, лаконичное кольцо, тонкие пальцы, девичья хрупкость, наверняка, не слишком облегчающая жизнь в мире иконизированной маскулинности. Золотой павильон для впечатлительных: холодная, самодостаточная, совершенная и бесполезная красота, эфемерная и болезненная, отчаянно болезненная в искусственном синем мерцании монитора.
Он верит в медицину и не верит в Бога, но ненавидит рабов бренного тела, что забывают о нетленной душе. Он нетерпим к глупым, безвкусно одетым девицам; глупым, вычурным самцам, ослепленным жаждой тупого, бессмысленного обладания; глупым манерным трансвеститам, вальяжно расплескивающим по сторонам липкий красный космополитен. Он нетерпим к глупости в целом, и непринятие это так глубоко, что уходит корнями в детство, куда-нибудь в среднюю школу, на задние парты, где прыщавые физиономии недалеких одноклассников одним своим существованием оскорбляют картину его далекого от несовершенной реальности мира. Он хотел бы знать все и обо всем. Любимчик учителей, друг избранного меньшинства, ранимый и независимый, язвительный, дерзкий, колючий, маленький эпатажный нахал, знающий себе цену, и все-таки уязвимый перед лицом враждебно настроенного мира.
Он мог бы быть законченной шлюхой из фильмов Фассбиндера, драгоценной куклой в короне из пластика в коллекции Удо Кира, или кротким мальчиком с ореолом рыжих волос, таких настоящих в этом фильтрованном мире, невинным и трепетным, одиноким в своих дневниковых записях и поиске неуловимой любви. Его могли бы воспевать старые гомосексуалисты с Пулитцеровскими премиями, классики свободной в нравах Европы – канонический Тадзио для неформалов, провинциалов и склонных к одержимости графоманов, воображающих его за чтением Достоевского, рисованием, в белом халате или цветных перьях, кедах или на каблуках, в самых упоенных метафорах воспевающих слезы в его глазах, обращенные к сцене театра, экрану телефона, вовнутрь себя. Его могли бы любить женщины всех возрастов, уставшие от скуки, однообразия, пресности мира, мужчин, одержимых своими телами, амбициями, своими пустыми и бесполезными попытками завоевать мир и заставить его покориться.
Ему доступны все виды любви, но он ее не ищет. Что есть земная любовь, такая проходящая, такая прозаичная, что есть в ней, чего нет в его наушниках. Он мог бы быть тем, о ком мечтают мужчины и женщины, нуждающиеся в нем, как в средстве заглушить боль. Одним из дюжины любовников или сразу дюжиной; хрупкий, гибкий, пластичный, музыкальный – он мог бы быть тем, кем пожелаешь, случись у него настроение. Айдахо для тех, кто в теме. Он мог бы быть музой Мэпплторпа, он мог бы быть Мэпплторпом. Он хотел бы заботиться обо всех на свете. Он хотел бы всего внимания, на которое способны окружающие.
Живопись любого возраста подвержена кракелюрам. Отношение художника к картине, даже самое трепетное, не в состоянии оградить свое творение от будущих трещин. Я могла бы сказать ему: «Ты успешно с этим справляешься», но он бы не понял, это видно лишь со стороны – лицо школьника, безразличное к ретуши, безразличное к возрасту, высокомерно и равнодушно, как могли бы сфинксы, заявляющее: «Мне плевать». Он предлагает своим собеседникам энтузиазм и эрудицию – все то, чем в данный момент располагает его настроение. Внимательный и чуткий, он дарит тебе этот вечер, непринужденность вперемешку с театральностью определяют тактику его поведения, он открывается тебе в безосновательном доверии, потому что в твоей голове играет та же музыка, что и в его. Ты смотришь на него и думаешь: «Однажды ты доведешь кого-нибудь до могилы, и совершенно искренне не вспомнишь и повода, и самой смешной, незначительной причины, может быть, ты даже не будешь об этом знать».
Я вижу его в полутьме пустых кабинетов, вижу коробки с лекарствами от головной боли, бессонницы и депрессии. Черный лак для ногтей и заумные фолианты. В его настоящем нет ни бодлеровского отчаяния, ни байроновских страстей. В путешествиях между лекциями, друзьями и мыслями о будущем, в сизом дыму сигарет, примиренно безрадостном, его кофе с пирожными приобретают вагнеровский масштаб, а жизнь является областью относительного, но все-таки покоя. Он относится к тем, кто всю сознательную жизнь бежит от скуки, страха и отчаяния, ища спасение в воображении и стопках любимых альбомов. Остановись он хоть на минуту, останься в тишине, поддайся слабости и желанию остановить гонку за фантомами, ему конец. В отсутствие твиттера он станет собственным призраком. Поэтому он пишет стихи, делает фотографии, ходит в бары и кино, стрижет и перекрашивает волосы, скупает красивую одежду и ищет компаний, в которых почувствует себя свободным, независимым, непредвзятым.
Я думаю, никто не слышит того, что слышит он. Я думаю, что в душе его снов царит хаос, и, наверное, это – та часть природы, которую я не могу перенести на себя. Безумие и красота чужих странностей – вот то, чем я являюсь, пока мне это позволено. Сознание человека двойственно, эта двойственность создает вопросы и путаницу, но смысл не в том, чтобы постичь тайны сфинксов, а в том, чтобы желанное спасение приобрело, наконец, десятки новых коннотаций. В этих случайных переплетениях нет ни системы, ни закономерности - только хаотический неуправляемый процесс, частью которого мы, вопреки своей воле а, может, и благодаря ей, являемся. Во мне нет ничего интересного, за исключением людей, которые по какой-то неясной причине в моей жизни появляются, но меня это устраивает и более чем.
Правда в тебе, не во мне.
Пожалуйста, помни об этом.
areudirty
kaledo-art
vaporwave
yousharknotpass
