Я наспех вскрывал пухлые картонные коробки по шву канцелярским ножом, будто делал им кесарево сечение. Оттуда сразу же показывались разноцветные пакеты с товарами, суррогатные плоды общества потребления, которые я спешно и ловко выкладывал на полки, загромождая склад. Через приоткрытое окно веяло весной и сиренью. Город, как всегда, казался тихим и мирным, пока я не задумался о том, зачем на первых этажах люди обыкновенно устанавливают железные решётки на окна.
В одной из коробок, на самом дне, я заметил клочок бумаги, весь изодранный и мятый. На нём нервно плясали какие-то несуразные и бессмысленные цифры. Не придав этому совершенно никакого значения я, помнится, хотел его выбросить, но впопыхах сунул в карман.
Случай этот тогда не показался мне необычным: в сортировочном центре в коробки то и дело попадают какие-нибудь ненужные накладные, списки и акты. Видимо, это очередная черновая запись, случайно оказавшаяся в моих руках. Но когда мне стали попадаться подобные клочки решительно в каждой приходящей коробке, я уже счёл это довольно странным и даже завёл небольшую шкатулку, где бережно хранил эти неведомые послания. Я вообще люблю коллекционировать всякие мелочи: книги, мечты, неудачи.
Шкатулка эта была стара, как Изергиль, и сделана из резного дерева. Она досталась мне от моей матушки, когда я переезжал. «На вот, возьми ещё», - сказала она, старательно комплектуя мой рюкзак всяческим скарбом, который, по её мнению, мне просто жизненно необходим. И я взял, куда деваться. Сейчас же всё моё естество полюбило эту шкатулку, будто женщину, которая всю жизнь взирала на меня с теплотой и лаской, а я, вплоть до сего момента, этого не замечал.
Однажды утром, едва открыв глаза, я вдруг с пугающей ясностью осознал, что все они что-то значат. Ничего не бывает просто так. И почему они приходят именно в мои смены? В последние дни я прятал эти записки от лишних глаз чисто механически и даже не читал. Сорвав с себя одеяло, я побежал по ледяному полу к шкафу, в котором хранится шкатулка. Открыл её. С удивлением обнаружил, что на клочках бумаги красуются уже не комбинации непонятных цифр и символов, а полноценные цитаты. Первая попавшаяся: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною». Возникло странное чувство. Словно я был наг и не знал этого, пока не подошёл к огромному и почему-то кривому зеркалу, в котором теперь отражалось моё неприглядное тело, лишенное какой-либо красоты и благолепия. И в то же время, казалось, что я проснулся от тяжёлого сна и теперь мой долг — с радостным кличем будить спящих подле меня.
Последующие дни проходили в туманной дымке размышлений о том, что мне с этим всем делать, действительно ли я должен кого-то будить (а, главное, проснулся ли я сам?), и кто может быть автором этих весточек. Вечером, после работы, я рассказал обо всём Софье.
- Ну, кто-то просто шутит, а ты, наивный мой, как всегда слишком доверчиво относишься ко всему и принимаешь близко к сердцу
- Но это так странно и волнующе! И ведь мы и вправду спим денно и нощно, как сонные мухи копошимся в каком-то мусоре, гордо именуя его жизнью. Только не жизнь это. Бета-версия, в лучшем случае. Нет никакой жизни без любви.
- Ну, ты же любишь меня, да? Вот живи и радуйся.
- Да, - ответил я, мысленно скрестив пальцы на руках. Но это совсем другое. Я про любовь творения к создателю, матери к сыну, сына к отцу, про любовь отдающих души за други своя. Понимаешь?
- Просто ты меня не любишь…
- Ну прекрати, а!
- Ладно, мы все жестокосердные куклы, как ты говоришь, и…
- …не я…
- Неважно! Мы все спящие мухи. А теперь ты проснулся и должен нас разбудить. Так?
- Если верить написанному. А я верю всему, ты же знаешь
- Знаю. Ладно, допустим. Так вот, с чего ты взял, что ты действительно проснулся?
- Ты мне не веришь, считаешь, что я всё выдумываю, играю, вот и всё.
- Ну, знаешь, ты играешь всю жизнь, потому я и сейчас сомневаюсь в тебе. Либо тебя разыгрывают, а ты, как последний дурак, считаешь себя едва ли не пророком, либо ты сам играешь очередной спектакль в театре одного актёра. Не слишком ли всё это самонадеянно вообще, нет?
- Нет, не слишком. Вернее, может, и слишком, но у меня нет другого выбора. Знаешь, ты зла и эгоистична, ведёшь себя, как торговка с рынка, - мне совсем не хотелось её видеть больше, и я ушёл на кухню коротать вечер за чашкой кофе. Заметив, что я вполне успешно игнорирую её возражения, Софья схватила свою сумочку и, сказав что-то вроде «остынешь — позвони», хладнокровно пошла на остановку. Вот что воистину самонадеянно.
Меня уволили с работы за то, что на камерах видеонаблюдения кому-то из службы безопасности показалось, будто я прятал по карманам какие-то вещи вроде ювелирных изделий. Разумеется, это были те самые записки. Денег почти не осталось, и я начал всерьёз опасаться голодной смерти. Однако то и дело в моей голове всплывала записка со словами «взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их». Ни с того ни с сего из меня вдруг начали литься бурным потоком стихи и рассказы. Кому-то моя писанина даже нравилась, и это помогало мне худо-бедно жить и зарабатывать на кусок хлеба. Возникла мысль не искать новую работу, а так и заниматься творческими исканиями. Что я и сделал. В целом же, всё шло своим чередом. Через пару недель я примирился с Соней. Она даже стала подумывать о ребёнке, о чём неоднократно мне намекала. Да и меня, признаться, всё чаще посещали похожие мысли. Мы стали действительно семьёй. Казалось, лучшей жизни я себе и представить не мог. Но однажды в почтовом ящике среди счетов за квартиру и рекламных листовок я обнаружил свернутый много раз до невообразимо маленьких размеров листочек. Сердце моё ухнуло и замолкло. Дрожащими и потными руками я с трепетом развернул его:
«Сказав это, Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами»
Я спрятал листочек во внутренний карман олимпийки. Непослушными ногами поднялся домой по пыльным ступеням душного подъезда.
- Родной, ты есть будешь?
Дома пахло едой, было убрано и уютно. Но ЧЕРЕСЧУР убрано. Всё чудилось мне сделанным из пластмассы. Даже лицо любимой, казалось, не выражает эмоций. Настоящая кукла, запрограммированная на ласку.
- Ну так что? Тебе разогревать?
- Нет, спасибо, я что-то не очень голоден.
- Устал на работе?
- Да, типа того. Я, пожалуй, прилягу, завтра рано вставать.
Она заботливо расстелила мне кровать. Я лёг на холодную белоснежную простыню. Заснуть не получилось. Я ворочался и оказался завернут в простыню, как в саван.
«Вот так и умирают по-настоящему. Не от голода или болезни, а от белоснежных простыней и вкусного ужина», - подумал я было вслух, но тут же осёкся, так как в комнату снова вошла Софья. Она легла рядом со мной и положила руку мне на лоб.
- Ты весь горишь, что с тобой? Ты не простыл?
Рука её тоже была холодна и отливала мрамором.
Нет, это не кукла. Это труп. Я умираю в этой постели, завернутый в белый саван, рядом с уже умершим человеком. И кругом тоже давно почившие, которые по старой привычке ходят на работу, смотрят телевизор и растят детей.
Решив, что мне уже не заснуть, я сел за ноутбук и принялся дописывать рассказ, но слова нехотя строились в предложения, как уставшие солдаты на вечернюю поверку, и я тут же бросил это дело. Отчего-то было очень страшно, но изнутри моё сердце будто согревало тихое пламя зажженной лампады. Говорят, что незадолго до Большого Взрыва вся вселенная была сжата до размеров кончика швейной иголки. Я представлял события последних дней миллиметрами этой иглы, сужающими её к острию, на котором покоится некое происшествие сродни Большому Взрыву в моей маленькой жизни.
Заснув, я оказался на берегу широкого водоёма. Почему-то я был уверен, что эти воды обжигающе холодны. Природа вокруг казалась строгой ко мне, но по-своему милосердной, как мать, к которой провинившийся сын приходит просить прощения. На берегу сидела девушка в ярком цветном платке. Позади неё — бескрайние поля и рощи. В глазах — свет благодати. Мир и тишина. Увидев меня, она засмеялась и заключила меня в свои крепкие объятия. Затем легкой поступью направилась к воде, уводя меня за собой. Вода и впрямь оказалась ледяной — у меня тут же перехватило дыхание, а сердце забилось, как свободолюбивая птица, рвущаяся из золотой клетки. И снова я испытал этот благоговейный страх и радость упокоения одновременно. Мы уходили всё глубже, и я уже чувствовал поднятым вверх подбородком многовековой холод этих вод. Глаза начали слезиться не то от переживаемых ощущений, не то от того, что их просто заливала вода. Я не мог дышать, пытался высвободиться из руки этой странной незнакомки, но всё было тщетно.
И тут, когда темные пятна заволокли мой и без того угасающий взор, воссиял дивный свет. Бесконечной цветочной россыпью раскинулся передо мной многолюдный пёстрый город, подмигивая золотыми куполами храмов. Одежды мои были сухи, будто и не было никакого погружения. Меня обнимали совершенно незнакомые люди, как близкого родственника, как самого верного друга. Седой старик на незнакомом диалекте сказал мне что-то неразборчивое про Китеж, улыбнулся и благословил меня и мою таинственную спутницу. Девушка непередаваемой красоты так и держала мою руку, словно боялась, что меня может сдуть ветром, как воздушного змея. Сердце степенно наполняли радость и покой.
Проснувшись с первыми лучами солнца, я уже не различал свои прежние дни. Они казались одним непонятным и ошибочным сгустком чего-то порочного и в корне неверного, огромным пятном на свежей белой рубашке. Собираясь на работу, я нащупал в кармане последнюю записку, намедни вынутую из ящика, и обнаружил на её развороте ни много ни мало адрес. Незнакомый мне адрес. Я понял всё и сразу. Еще не облекая намерение в мысль, чтобы не испугать самого себя, я поехал на вокзал. Я отправился навстречу любви и смерти, в свой заветный град Китеж, и в кои-то веки ощущал себя по-настоящему живым, хотя всё вокруг, включая одежду, еще хранило прикосновение смерти. Я ехал и то и дело повторял: «И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами».
pixelskylines
baratheonpilled
yousharknotpass
jacobvanloon
jbbartram-illu
stormborns
annaxmalina
