Я и ты сидели в моей комнате в доме родителей. Они уехали в отпуск, радостно предвкушая теплую морскую воду и соленый воздух побережья. Мы соорудили какую-то совершенно восхитительную халабуду из стульев и старого стеганого одеяла в красную клетку, совсем как в детстве. Сразу же, не откладывая в долгий ящик, залезли туда, сопя от напряженной осторожности и чувствуя себя слонами в посудной лавке. Притащили туда кучу маленьких подушек, взяли два стакана с горячим липовым чаем, обложились книжками. Ты сидела лохматая, одетая в старую растянутую футболку, весело сверкала серыми глазами в полумраке нашей маленькой хижины. Спросила: «А что мы будем делать, когда закончится дождь?». «Как это, что? - говорю я, - Всякое». Например, пойдем гулять, наденем резиновые сапоги, ты – желтые, совсем как в, кажется, шестом классе, я – отцовские черные, захватим с собой цветные мелки и будем, весело смеясь, разрисовывать все подряд. Наверное, на нас будут коситься взрослые и какая-нибудь мимо проходящая старушка неодобрительно покачает головой, но, слушай, какое нам дело, нам даже в детстве было плевать. А может быть пойдем прямо сейчас? Ну и что, что этот упрямец ливень никак не хочет успокаиваться, я же помню, что ты любишь гулять под дождем. Помню и то, как в десятом классе ты решила не пойти на урок алгебры, которую никогда особенно не любила, соблазнилась теплой весенней погодой. Стоило тебе покинуть школьный двор, как она резко испортилась – гром, молнии, полный набор. Ты еще обиделась на нее, с тебя станется. Заболела, даже в больницу по настоянию бабушки Таси пришлось лечь. Ты, впрочем, не сильно расстроилась, потому что больница – не школа, и когда болен несерьезно, там может быть даже веселее (по крайней мере, таким потрясающим оболтусам, как мы с тобой). Я ходил к тебе каждый день, таскал апельсины и детективы Агаты Кристи. Все думали, что у нас, смешно подумать, любовь. Ничего они не понимали. Между нами было что-то куда большее, чем влюбленность двух подростков. Дружба? Возможно. Если честно, я и сейчас не совсем понимаю, как назвать нашу странную связь. Просто знаю, что без тебя мне нет жизни, что ты – это я… Ты назвала меня одним из глупых, но совершенно не обидных школьных прозвищ, прервав мои размышления. Ты их всем щедро раздавала, с легкостью переименовывала людей, смотря в саму суть. Никто не думал на тебя обижаться, напротив, все считали это милым и с удовольствием пользовались ими. Сказала, что совсем недавно переболела противным бронхитом, забыл я что ли, и теперь в такую погоду гулять тебе строго противопоказано усатым врачом из 102-го кабинета районной поликлиники. Ты вдруг спросила, есть ли у меня яблоки. Я сказал, что да, видел в холодильнике, нижняя полка, зеленый пакет; найдешь. Предложила испечь пирог. Ты еще со средних классов школы увлекалась всякой выпечкой, а из-за твоих кулинарных шедевров половина мальчишек из нашего класса хотели на тебе жениться, чудаки. Я слушал, как ты вдохновенно рассказывала о каком-то новом рецепте, которому тебя научила одна чешка, с который ты случайно познакомилась у кого-то на даче еще на первом курсе. «Она говорила, - радостно вещала ты, - что это лучшая шарлотка на обоих берегах Вталвы. И сейчас ты убедишься, что для этого есть все основания!». Я вздохнул, силясь вспомнить, когда в последний раз ел что-то, приготовленное твоими руками. Ты возилась на кухне, уже умудрившись испачкать кончик вздернутого носа в муку. Я вызвался помогать. «Вот еще, ты только мешать будешь. Не видишь, я творю, а в порыве вдохновения не нужно лезть мне под руку, дурашка!» - ты грозно помахала венчиком для яиц как какой-то полководец. Сказала, что доверишь мне что угодно, даже жизнь, но не шарлотку. «Лучше полей фикус, бедняга совсем засох. Как ты там его называешь? Македонским? С ума сойти, твоих родителей нет от силы неделю, а ты совсем цветы тетьанечкины забросил», - сказала ты. Я подумал, что забросил не только мамины цветы во главе с Македонским, а еще работу, себя и жизнь в общем. Даже не брился все это время, ходил в футболке с пятнами от вишни и немытой головой. Ты с комичной торжественностью вручила мне в руки лейку и отправила поливать цветы. Я нарочито смиренно опустил голову и пошел выполнять свой долг перед растениями. … Запах яблок и корицы разносился по всему дому. Ты заварила чай с мятой, помнила, что я его люблю, нарезала горячий пирог. «Ну вот, хоть поешь, совсем осунулся без меня», - улыбнулась, положила чуть ли не половину шарлотки на мою тарелку. Я восторженно размахивал руками и сыпал комплиментами «шеф-повару этого заведения». Ты смеялась и подкладывала мне пирог, хотела, наверное, чтобы я лопнул на месте. Вдруг ты исподлобья посмотрела на меня и объявила, что у тебя новогоднее настроение и что по такому поводу нужно срочно устраивать новый год и вызывать зиму. Я вдохновился, залпом допил остывший чай и пошел (побежал, буду честен) искать коробки с украшениями. Достал, смахнул пыль, замер, прислушиваясь – внутри нарастало ощущение чего-то необычного и волнительно-радостного. Пока ты вешала шарики и стеклянные шишки на веточки искусственной елки, я, встав на шаткий табурет, развешивал гирлянду из флажков с зайчатами и белочками. «Смотри, какое у нас праздничное окно!» - гордо уперев руки в бока, сказал я. Ты ответила, что я, дескать, умница и большой молодец, но чего-то не хватает. «Точно! Снежинки кто клеить будет? Есть бумага?» - озадаченно нахмурив брови, спросила ты. Я притащил целую упаковку бумаги для принтера, смущенно извинившись, что другой нет. Ты отмахнулась, сказала, что это – совсем ерунда. Мы сидели на полу и вырезали снежинки. Я что-то рассказывал, ты звонко смеялась. По радио, которое мы зачем-то включили, крутили какую-то рождественскую песенку, будто бы специально для нас. Ты сказала, что выйдешь в магазин за вином и апельсинами и попросила приготовить кастрюлю для глинтвейна. Проводил тебя до двери, шутливо попросил донести вино до дома и не выпить его по дороге. … Захлопнул дверь. По радио передавали экстренные новости – произошло крушение пассажирского авиалайнера. Гремел посудой, краем уха слушал ведущего. Услышал слова «Вильнюс – Москва». Замер. Вспомнил, что она уже несколько лет назад переехала в Литву по работе и сегодня летела в Москву, чтобы поздравить своих родителей с очередной свадебной годовщиной. Руки предательски дрожали, пальцы никак не могли достать зажигалку из кармана брюк. Ничего не понимал. Как так? Быть того не может. Она же только что была здесь, по кухне до сих пор витает аромат яблочного пирога, а эти идиотские снежинки на окнах, вот они, висят. Даже эта нелепая елка стоит совершенно не к месту! Точно помнил, как она сказала не мешать при готовке этой дурацкой шарлотки, да и не умел он ее готовить! Она просто вышла в магазин, сейчас вернется, еще пять минут, нужно просто подождать. Простоял под дверью несколько часов, оглушенный, разбитый. Слезы, казалось, оставили на щеках несмываемые следы. «Но как, как?!» - шептал, глядя невидящими глазами в потолок. «Откуда все эти снежинки, шарики на елке, пирог, в конце концов, который я никак не мог приготовить?..» На негнущихся, словно чужих ногах дошел до комнаты, держась за стены. Открыл дверь, вошел и рухнул в детский домик из одеяла. Случайно опрокинул два стакана с чаем.
