Кусочек из моей первой работы по Великому фэндому kcd! Волнительно показывать строчки спустя долгое время, но они — мои любимейшие истерики — поселились в моём сердце и теперь не уходят оттуда, лежат и нежатся. Показываю! 👁️
TW: homoerotic (🤫)
— Зайдёте? — спрашивает попечитель и вздрагивает, сильнее кутается в своё просторное пальто. Но не от накатившей прохлады.
Внутри дома на проспекте Ракоци прохладно, просторно, вкусно пахнет мастикой и старыми книгами. Квартира, которую Иштван арендует у бывшей императорской знати, хранит следы чужого присутствия: массивная лаковая мебель стёрлась в уголках, там, где чаще всего её касались чьи-то исчезнувшие руки, со стен глазеют чёрно-белые хозяева былой роскоши, на паркете чернеют штришки от каблуков, а крошечные хрусталики люстр на лепных потолках таинственно покачиваются и моргают, будто их касаются невидимки.
Иштван закидывает жакет на японскую ширму и остаётся в батистовой рубашке. Пока он не включает торшер, Эрик со странным трепетом рассматривает в свете далёких уличных фонарей контуры чужого тела под тонкой тканью.
Эрик неловко разувается и так и топчется в верхней одежде на пороге, словно боится перейти его, нарушить неозвученную границу.
— Мой милый, Вы любите кофе? — Иштван закрывает окна и спешно убирает с кровати домашний халат, очки и ворох писем. Пожелтевших от времени и сырости. Наверное, тех, какие так и не дошли до прошлых квартирантов или — Эрик больно сглатывает, — какие должен был получить Иштван десятилетия назад на свой будапештский адрес. — Чего Вы так скованны? Здесь почти нет ничего моего, поэтому не стесняйтесь и располагайтесь как если б пришли к себе.
Мужчина проскальзывает между Эриком и дверным косяком на кухню, коротко мазнув по нему янтарём глаз, и юноша наконец ступает в комнату.
Чистенькие и угловатые предметы быта населяют спаленку точь-в-точь искусственные декорации к спектаклю. Но об окружающей фальши куда явственнее говорят опавшие лепестки засохших цветов в вазе на подоконнике. Отчего-то Эрик думает, что Иштван Тот такой же безумно одинокий человек, как и он сам.
— А, Вам нравится? — Иштван усаживает Эрика на кровать и всучивает ему поднос с дымящимся кофейником. Кажется, подумал, что Эрик рассматривал ушастый граммофон на секретере. — Старик «Виктор», производство минувшего века, но как он сладко поёт! Только послушайте…
Эрик осторожно посматривает на Иштвана и таскает из пиалы восточные сладости, что были принесены к кофе. Дымок от напитка горячит щёки и наполняет комнату терпким ароматом — он баюкает, словно дурман, и волнует.
Тот приседает на корточки и перебирает пластинки в коробке под столом так ласково, задумчиво, напевает что-то себе под нос, будто музыка в них хранит слова из воспоминаний о первой любви. Он выбирает одну, особенную, подписанную на кириллице, и иголка с лёгким предыханием заводит игривый мотив танго.
— Вы что, не натанцевались? — с укоризной произносит Эрик, когда Иштван протягивает ему руку.
— С Вами — ещё даже не пробовал.
Эрик ведётся. Ведётся и кладёт руку мужчине на талию, позволяя утянуть себя в эти комичные перетоптывания, мало похожие на танец. Ладонь Иштвана, миниатюрная и тёплая, ложится в Эрикову, угловатую и резко-грубую, привыкшую к холоду армейской винтовки и жёсткой коже вожжей. Он так близко: чужое дыхание легонько щекочет шею, а собственное сбивается и застревает где-то в груди. Будто если начать дышать — Иштван Тот услышит ускорившееся сердцебиение.
— Знаете, мне с Вами так спокойно, — тихо произносит Иштван. Румяный свет лампы очерчивает мягкие контуры его лица, подсвечивает в нём нерастраченную юность, какую-то противоречивую даже невинность. — Вы, Эрик, не такой строгий, каким пытаетесь казаться. А знаете, что Вас выдаёт?
— Что же? — сквозь зубы спрашивает внутренне замерший Эрик.
— Вы улыбаетесь мне глазами.
Всё вмиг останавливается. Останавливается танец, останавливается сердце, останавливается за окном Будапешт — всё, лишь медовый голос певца и тиканье настенных часов становятся невыносимо громкими и давят на барабанные перепонки.
Иштван размыкает губы и не моргает. Будто бы чего-то ждёт. Эрик, как в трансе, хватает кончиками пальцев вьюнок его волос и завороженно накручивает на палец. Рука Тота, до того покоящаяся у него плече, тихонько смещается выше, касается шейных позвонков.
Поцелуй — невесомый, хрупкий, как слизать остатки крошек от лакомства. Эрик тянется сам, пробует этого человека на вкус, и он ему нравится. Нравится, что Иштван льнёт к нему ближе, чтобы прочувствовать, нравится обхватывать своими большими руками его крошечное тело, нравится сдержанный гортанный стон, стоит Эрику расстегнуть верхние пуговицы его рубашки и ладонью провести по соску. Он ему просто, сука, нравится.
dededos
blakekathryn
jacobvanloon
turnnoffyourmind
andulkaphoto