...

Поэзия, которая мне не безразлична

[lordinsanna]

Вселенский опыт говорит, что погибают царства не оттого, что тяжек быт или страшны мытарства. А погибают оттого (и тем больней, чем дольше), что люди царства своего не уважают больше.

1968. Булат Окуджава

[lordinsanna]

Тяжёлый и разящий молот На ветхий опустился дом. Надменный свод его расколот, И разрушенье словно гром.

Все норы самовластных таин Раскрыл ликующий поток, И если есть меж нами Каин, Бессилен он и одинок.

И если есть средь нас Иуда, Бродящий в шорохе осин, То и над ним всевластно чудо, И он мучительно один.

Восторгом светлым расторгая Змеиный ненавистный плен, Соединенья весть благая Создаст ограды новых стен.

В соединении — строенье, Великий подвиг бытия. К работе бодрой станьте, звенья Союзов дружеских куя.

Назад зовущим дети Лота Напомнят горькой соли столп. Нас ждёт великая работа И праздник озарённых толп.

И наше новое витийство, Свободы гордость и оплот, Не на коварное убийство — На подвиг творческий зовёт.

Свободе ль трепетать измены? Дракону злому время пасть. Растают брызги мутной пены, И только правде будет власть!

Федор Сологуб

[lordinsanna]

...

2 Опять поминальный приблизился час. Я вижу, я слышу, я чувствую вас: И ту, что едва до окна довели, И ту, что родимой не топчет земли, И ту, что, красивой тряхнув головой, Сказала: «Сюда прихожу, как домой». Хотелось бы всех поименно назвать, Да отняли список, и негде узнать. Для них соткала я широкий покров Из бедных, у них же подслушанных слов. О них вспоминаю всегда и везде, О них не забуду и в новой беде, И если зажмут мой измученный рот, Которым кричит стомильонный народ, Пусть так же они поминают меня В канун моего поминального дня. А если когда-нибудь в этой стране Воздвигнуть задумают памятник мне, Согласье на это даю торжество, Но только с условьем — не ставить его Ни около моря, где я родилась: Последняя с морем разорвана связь, Ни в царском саду у заветного пня, Где тень безутешная ищет меня, А здесь, где стояла я триста часов И где для меня не открыли засов. Затем, что и в смерти блаженной боюсь Забыть громыхание черных марусь, Забыть, как постылая хлопала дверь И выла старуха, как раненый зверь. И пусть с неподвижных и бронзовых век, Как слезы, струится подтаявший снег, И голубь тюремный пусть гулит вдали, И тихо идут по Неве корабли. Март 1940 А. Ахматова. Реквием

[lordinsanna]

Однако радоваться рано — и пусть орет иной оракул, что не болеть зажившим ранам, что не вернуться злым оравам, что труп врага уже не знамя, что я рискую быть отсталым, пусть он орет, — а я-то знаю: не умер Сталин. Как будто дело все в убитых, в безвестно канувших на Север. А разве веку не в убыток то зло, что он в сердцах посеял? Пока есть бедность и богатство, пока мы лгать не перестанем и не отучимся бояться, — не умер Сталин. Пока во лжи неукротимы сидят холеные, как ханы, антисемитские кретины и государственные хамы, покуда взяточник заносчив и волокитчик беспечален, пока добычи ждет доносчик, — не умер Сталин. И не по старой ли привычке невежды стали наготове — навешать всяческие лычки на свежее и молодое? У славы путь неодинаков. Пока на радость сытым стаям подонки травят Пастернаков, — не умер Сталин. А в нас самих, труслив и хищен, не дух ли сталинский таится, когда мы истины не ищем, а только нового боимся? Я на неправду чертом ринусь, не уступлю в бою со старым, но как тут быть, когда внутри нас не умер Сталин? Клянусь на знамени веселом сражаться праведно и честно, что будет путь мой крут и солон, пока исчадье не исчезло, что не сверну, и не покаюсь, и не скажусь в бою усталым, пока дышу я и покамест не умер Сталин! 1959 Борис Чичибабин

[lordinsanna]

«Христос воскрес», — поют во храме; Но грустно мне… душа молчит: Мир полон кровью и слезами, И этот гимн пред алтарями Так оскорбительно звучит. Когда б Он был меж нас и видел, Чего достиг наш славный век, Как брата брат возненавидел, Как опозорен человек... И если б здесь, в блестящем храме «Христос воскрес» Он услыхал, Какими б горькими слезами Перед толпой Он зарыдал! Пусть на земле не будет, братья, Ни властелинов, ни рабов, Умолкнут стоны и проклятья, И стук мечей, и звон оков, — О лишь тогда, как гимн свободы, Пусть загремит: «Христос воскрес!» И нам ответят все народы: «Христос воистину воскрес!»

Д. Мережковский

[lordinsanna]

Мы живем, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, Там припомнят кремлёвского горца. Его толстые пальцы, как черви, жирны, А слова, как пудовые гири, верны, Тараканьи смеются усища, И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей, Он играет услугами полулюдей. Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, Он один лишь бабачит и тычет, Как подкову, кует за указом указ — Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз. Что ни казнь у него — то малина И широкая грудь осетина. Осип Мандельштам (1933)

[lordinsanna]

Теперь я мертв. Я стал строками книги       В твоих руках... И сняты с плеч твоих любви вериги,       Но жгуч мой прах. Меня отныне можно в час тревоги       Перелистать, Но сохранят всегда твои дороги       Мою печать. Похоронил я сам себя в гробницы       Стихов моих, Но вслушайся — ты слышишь пенье птицы?       Он жив — мой стих! Не отходи смущенной Магдалиной —       Мой гроб не пуст... Коснись единый раз на миг единый       Устами уст. / Максимилиан Волошин, иллюстрация Андрей Ферез /

[lordinsanna]

Издержки духа и стыда растрата — Вот сладострастье в действии. Оно Безжалостно, коварно, бесновато, Жестоко, грубо, ярости полно.

Утолено, — влечёт оно презренье, В преследованье не жалеет сил. И тот лишён покоя и забвенья, Кто невзначай приманку проглотил.

Безумное, само с собой в раздоре, Оно владеет иль владеют им. В надежде — радость, в испытанье — горе, А в прошлом — сон, растаявший, как дым.

Все это так. Но избежит ли грешный Небесных врат, ведущих в ад кромешный? / Уильям Шекспир, перевод С. Я. Маршак/

[lordinsanna]

В час, когда пьянеют нарциссы, И театр в  закатном  огне, В полутень последней кулисы Кто-то ходит вздыхать обо мне... 

Арлекин, забывший о роли? Ты, моя тихоокая лань? Ветерок, приносящий с поля Дуновений легкую дань? 

Я,  паяц, у блестящей рампы Возникаю в открытый люк. Это — бездна смотрит сквозь лампы Ненасытно-жадный паук. 

И, пока пьянеют нарциссы, Я кривляюсь, крутясь и звеня... Но в тени последней кулисы Кто-то плачет, жалея меня. 

Нежный друг с голубым туманом, Убаюкан качелью снов. Сиротливо приникший к ранам Легкоперстный запах цветов.

Александр Блок

[lordinsanna]

Письма к стене

Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини. Это нужно теперь. Сохрани мою тень, сохрани. За твоею спиной умолкает в кустах беготня. Мне пора уходить. Ты останешься после меня. До свиданья, стена. Я пошёл. Пусть приснятся кусты. Вдоль уснувших больниц. Освещённый луной. Как и ты. Постараюсь навек сохранить этот вечер в груди. Не сердись на меня. Нужно что-то иметь позади.

Сохрани мою тень. Эту надпись не нужно стирать. Всё равно я сюда никогда не приду умирать, Всё равно ты меня никогда не попросишь: вернись. Если кто-то прижмётся к тебе, дорогая стена, улыбнись. Человек — это шар, а душа — это нить, говоришь. В самом деле глядит на тебя неизвестный малыш. Отпустить — говоришь — вознестись над зелёной листвой. Ты глядишь на меня, как я падаю вниз головой.

Разнобой и тоска, темнота и слеза на глазах, изобилье минут вдалеке на больничных часах. Проплывает буксир. Пустота у него за кормой. Золотая луна высоко над кирпичной тюрьмой. Посвящаю свободе одиночество возле стены. Завещаю стене стук шагов посреди тишины. Обращаюсь к стене, в темноте напряжённо дыша: завещаю тебе навсегда обуздать малыша.

Не хочу умирать. Мне не выдержать смерти уму. Не пугай малыша. Я боюсь погружаться во тьму. Не хочу уходить, не хочу умирать, я дурак, не хочу, не хочу погружаться в сознаньи во мрак. Только жить, только жить, подпирая твой холод плечом. Ни себе, ни другим, ни любви, никому, ни при чём. Только жить, только жить и на всё наплевать, забывать. Не хочу умирать. Не могу я себя убивать.

Так окрикни меня. Мастерица кричать и ругать. Так окрикни меня. Так легко малыша напугать. Так окрикни меня. Не то сам я сейчас закричу: Эй, малыш! — и тотчас по пространствам пустым полечу. Ты права: нужно что-то иметь за спиной. Хорошо, что теперь остаются во мраке за мной не безгласный агент с голубиным плащом на плече, не душа и не плоть — только тень на твоём кирпиче.

Изолятор тоски — или просто движенье вперёд. Надзиратель любви — или просто мой русский народ. Хорошо, что нашлась та, что может и вас породнить. Хорошо, что всегда всё равно вам, кого вам казнить. За тобою тюрьма. А за мною — лишь тень на тебе. Хорошо, что ползёт ярко-жёлтый рассвет по трубе. Хорошо, что кончается ночь. Приближается день. Сохрани мою тень.

(И. Бродский)

[lordinsanna]

.... Полуапрель и полуслякоть, любви, любви полупитья, и одинокость, одинакость над полуправдой бытия, что ж, переменим, переедем, переживём, полудыша, о, никогда ни тем, ни этим не примирённая душа, и всё, что менее тоскливо, напоминает жёлтый лед, и небо Финского залива на невский пригород плывет. Уже не суетный, небрежный, любовник брошенный, пижон, забывший скуку побережий и меру времени — сезон, чего не станет с человеком, грехи не все, дела не все, шумит за дюнами и снегом, шумит за дюнами шоссе, какая разница и разность, и вот — автобус голубой, глядишь в окно, и безвозвратность все тихо едет за тобой.

....

(И.  Бродский)

[lordinsanna]

Не гляди на меня с упрёком,

Я презренья к тебе не таю,

Но люблю я твой взор с поволокой

И лукавую кротость твою.

Да, ты кажешься мне распростёртой,

И, пожалуй, увидеть я рад,

Как лиса, притворившись мёртвой,

Ловит воронов и воронят.

Ну и что же, лови, я не струшу,

Только как бы твой пыл не погас,—

На мою охладевшую душу

Натыкались такие не раз.

Не тебя я люблю, дорогая,

Ты — лишь отзвук, лишь только тень.

Мне в лице твоем снится другая,

У которой глаза — голубень.

Пусть она и не выглядит кроткой

И, пожалуй, на вид холодна,

Но она величавой походкой

Всколыхнула мне душу до дна.

Вот такую едва ль отуманишь,

И не хочешь пойти, да пойдёшь,

Ну, а ты даже в сердце не вранишь

Напоённую ласкою ложь.

Но и всё же, тебя презирая,

Я смущенно откроюсь навек:

Если б не было ада и рая,

Их бы выдумал сам человек.

(С. А. Есенин)

[lordinsanna]

Замерзают мои георгины.  И последние ночи близки. И на комья желтеющей глины За ограду летят лепестки... Нет, меня не порадует — что ты! — Одинокая странствий звезда. Пролетели мои самолеты, Просвистели мои поезда. Прогудели мои пароходы, Проскрипели телеги мои,— Я пришел к тебе в дни непогоды, Так изволь, хоть водой напои! Не порвать мне житейские цепи, Не умчаться, глазами горя, В пугачевские вольные степи, Где гуляла душа бунтаря. Не порвать мне мучительной связи С долгой осенью нашей земли, С деревцом у сырой коновязи, С журавлями в холодной дали... Но люблю тебя в дни непогоды И желаю тебе навсегда, Чтоб гудели твои пароходы, Чтоб свистели твои поезда!  (1967, Н. Рубцов)

[lordinsanna]

Офелия

I По глади чёрных вод, где звёзды задремали, Плывёт Офелия, как лилия бела, Плывёт медлительно в прозрачном покрывале... В охотничьи рога трубит лесная мгла. Уже столетия, как белым привиденьем Скользит Офелия над чёрной глубиной, Уже столетия, как приглушённым пеньем Её безумия наполнен мрак ночной. Целует ветер в грудь её неторопливо, Вода баюкает, раскрыв, как лепестки, Одежды белые, и тихо плачут ивы, Грустя, склоняются над нею тростники, Кувшинки смятые вокруг неё вздыхают; Порою на ольхе гнездо проснётся вдруг, И крылья трепетом своим её встречают... От звёзд таинственный на землю льется звук.

(А. Рембо)

[lordinsanna]

И чувства нет в твоих очах, И правды нет в твоих речах, И нет души в тебе.

Мужайся, сердце, до конца: И нет в творении творца! И смысла нет в мольбе!

( Ф. И. Тютчев)

[lordinsanna]

В темноте у окна

    В темноте у окна,     на краю темноты     полоса полотна     задевает цветы.     И, как моль, из угла     устремляется к ней     взгляд, острей, чем игла,     хлорофилла сильней.     Оба вздрогнут – но пусть:     став движеньем одним,     не угроза, а грусть     устремляется к ним,     и от пут забытья     шорох век возвратит:     далеко до шитья     и до роста в кредит.     Страсть – всегда впереди,     где пространство мельчит.     Сзади прялкой в груди     Ариадна стучит.     И в дыру от иглы,     притупив остриё,     льются речки из мглы,     проглотившей её.     Засвети же свечу     или в лампочке свет.     Темнота по плечу     тем, в ком памяти нет,     кто, к минувшему глух     и к грядущему прост,     устремляет свой дух     в преждевременный рост.     Как земля, как вода     под небесною мглой,     в каждом чувстве всегда     сила жизни с иглой.     И, невольным объят     страхом, вздрогнет, как мышь,     тот, в кого ты свой взгляд     из угла устремишь.     Засвети же свечу     на краю темноты.     Я увидеть хочу     то, что чувствуешь ты     в этом доме ночном,     где скрывает окно,     словно скатерть с пятном     темноты, полотно.     Ставь на скатерть стакан,     чтоб он вдруг не упал,     чтоб сквозь стол-истукан,     словно соль, проступал,     незаметный в окно,     ослепительный Путь –     будто льётся вино     и вздымается грудь.     Ветер, ветер пришёл,     шелестит у окна.     Укрывается ствол     за квадрат полотна.     И трепещут цветы     у него позади     на краю темноты,     словно сердце в груди.     Натуральная тьма     наступает опять,     как движенье ума     от метафоры вспять,     и сиянье звезды     на латуни осей     глушит звуки езды     по дистанции всей. (И. Бродский)

[lordinsanna]

Прощание

А напоследок я скажу:  прощай, любить не обязуйся.  С ума схожу. Иль восхожу  к высокой степени безумства.    Как ты любил? – ты пригубил  погибели. Не в этом дело.  Как ты любил? – ты погубил,  но погубил так неумело.   Жестокость промаха... О, нет  тебе прощенья. Живо тело  и бродит, видит белый свет,  но тело моё опустело.    Работу малую висок  ещё вершит. Но пали руки,  и стайкою, наискосок,  уходят запахи и звуки. 

(Б.  Ахмадулина)