Сначала было трудно. Но потом «трудно» стало привычно. Раз на работе есть лавацца голд и безлактозное молоко — можно жить. Можно жить не зная как расставлять запятые. Вот коллега один до сих пор не в курсе, когда надо писать «ться», а когда «тся». И он сИньор. Так что жить можно.
С другой стороны, пытаешься отыскать в этом «можно» какой-то смысл. Становятся понятны мотивы взрослых самоубийц. Раньше хотелось покончить с собой из-за водопадов боли, слишком острого восприятия, точнее, не «слишком острого», а просто не затуманенного, обычного. После двадцати глаза застилает пелена. Ну, мои — точно застлала. Застлала. Это уже что-то из Чехова. Как едут по заснеженной дороге на запряженном старой клячей тарантасе. И снег — стелется, устилает. Застилает постель мой партнёр по постели.
Взрослые самоубийцы просто устают. От «можно», от будильника на восемь утра, от бумаг, от скоб для степлера, от чернил. От этого идиотского обеденного перерыва во всех бюджетных учреждениях России.
Максимы, которые занимали тебя в 18-20, уже не работают. Нельзя отделаться глубокомысленным "бездна заглядывает в тебя" — глубокомысленным, а на деле мелким. Ты пытаешься остаться на работе, пройти испытательный срок. Ты пытаешься выжить. Пытаешься дышать, пытаешься есть, пытаешься делать вид, что у тебя есть интересы, жизнь, желания.
Я уже три года здесь. Или два? Не спрашивайте, люблю ли я Россию. Я ее не люблю. Я ее не знаю. Я не знаю ничего южнее Тулы и севернее метро Алтуфьево. Сама по себе Москва достаточно хороша для меня, мне кажется. Хотя сама по себе я — песчинка, мне достаточно будет всего. Главное, чтобы кофе был. И молоко. И выравнивание по ширине, а то глаза режет.