Мы сидим в комнате, посреди. Прямо на пыльном полу. Смотрим друг на друга. Вместо единственного окна грубая дыра в стене. Оттуда ветер приносит едкий удушающий запах. Мир за окном погружен во мглу грязно-болотного цвета.
Мы забыли звучание наших голосов; с трудом вспоминали свои имена. Мы сидим друг напротив друга, похожие на трупы; наша кожа покрыта струпьями и язвами. Изредка мы моргаем, наши сердца бьются, как и раньше, тонкое едва заметное дыхание. Мы – мертвецы, но мы живы.
К нам в комнату заходит девушка, не проронив ни слова.На грязном засаленном халате висел бейджик, ей было не больше двадцати пяти лет, однако из-за ядовитых испарений ее кожа стала морщинистой, а глаза поблекли вследствие слишком жесткого графика. Девушка подошла к столу, стоявшему в самом углу и оставила там две тарелки с едой, вкус её был невыносим, однако мы не жаловались, поскольку уже давным-давно стали безразличными ко всему. Будучи живыми мы настолько погрязли в отсутствии жизни, что иногда мне кажется, наши тела спокойно справились бы со своей работой и без нашей помощи, без пищи, воды.
Иногда силы нас попросту покидают, и мы даже не в состоянии дойти до стола, поднять ложку и съесть содержимое тарелки; и такое бессилие могло длиться неделями, месяцами. Однако в нашем организме ничего не изменялось, мы по – прежнему дышали, кровь циркулировала, как надо.
Девушка некоторое время постояла в дверях, словно что – то вспоминая, а потом резко развернулась и ушла.
Зря они тратят на нас запасы еды и силы. Пусть бы лучше они жили долго и счастливо на той прекрасной планете, бывшей когда-то нашим домом. Незачем помнить о нас, так будет лучше для всех.
Лени повернула голову в сторону проема в стене, где некогда было окно, и посмотрела вдаль. Желто – зеленый туман и больше ничего. Возможно, снаружи были дома или руины. Но мы не могли этого видеть: туман скрывал все, он заполз во все уголки тюрьмы, из–за него силуэты наших тел приобретали очертания еще более зловещие.
- Я не хочу есть, - произнесла Лени хриплым, шершавым голосом. Впервые за последние пять лет в этой комнате были произнесены слова. Она посмотрела на свои запястья, что мирно покоились на ее же коленях.
- Неужели здесь это еще возможно, в смысле чего – то хотеть. – Произнес я пустым голосом, ничем не отличающимся от голоса Лени. Он звучал странно, непривычно. Слова казались незнакомыми и поэтому звучали ломано, некрасиво.
- Хочу наружу. – Лени медленно закрыла глаза и нахмурилась по привычке, как будто ее одолела резкая головная боль. – Сколько времени мы провели здесь, в этой комнате, сидя на ледяном отсыревшем полу?
- Я не знаю. – Тихим голосом ответил я. А действительно, сколько прошло времени с момента вынесения приговора? Мы окончательно потеряли счет ему. На той далекой планете, там, где когда – то поселилось человечество, в том прекрасном месте уже сменилась не одна эпоха. А мы продолжали сидеть здесь, на этом трухлявом полу, в этой комнате, провонявшей гнилью.
- Я хочу выйти отсюда. Хотя бы во внутренний двор… хотя бы на немного. По язвенным щекам Лени потекли слезы, однако, она не плакала, все происходило на уровне рефлексов, выражение ее лица никак не изменилось. В нормальной жизни, когда человек действительно чего – то хочет, у него зажигаются глаза или гаснут. У Лени же глаза по – прежнему оставались мертвыми, нельзя погасить то, что не зажигалось вот уже сотни лет. В ее глазах не осталось даже боли или тоски, потому что на подобные чувства способны лишь живые люди.
*** Мы поднимаемся, поначалу несмело, а после – как обычно, равнодушно. Ноги подкашиваются, мы разучились ходить, приходится ползти к стене, а потом снова подниматься, уже опираясь на заплесневелый прохладный бетон. Как безнадежно больные, мы идем к выходу, девушка, уже другая, но с таким же неуместным бейджиком на груди, в панике прижимается к стене, дабы ненароком не прикоснуться к нам.
А мы вспоминаем, каково это – быть человеком. Ноги все еще подкашиваются, но мы уже в состоянии идти без опоры. И мы чувствуем улицу, затхлый, ядовитый воздух, перекрывающий дыхание. Но нам не грозило отравление. Мы переходим на быстрый, но слегка неумелый бег. Мы спотыкаемся о воздух, с трудом удерживаем равновесие, но продолжаем бежать. Как бегун изо всех сил преодолевающий последние метры дистанции…
И вот мы остановились у дверей, вот оно, небо, нет, солнца здесь не видно. Здесь не видно ни утра, ни ночи, ничего. Только клубящиеся ядовитые облака.
Я повернул голову, возле самых дверей стоял стол, там в стеклянном, ничем не защищенном футляре лежала стопка каких-то бумаг. Я знал, что это такое. Я посмотрел на Лени, а потом снова перевел взгляд на стол.
Нахмуренный взгляд Лени как будто посветлел. Но всего лишь на мгновение. Она ожила, пусть и ненадолго.
Стопкой бумаг оказались фотографии, кое-где поблекшие и разъевшиеся местной атмосферой, но каким-то чудом сохранившиеся.
По отдельным видимым фрагментам можно было различить, что изображено на той или иной фотографии. Вот улыбка, лицо Дианы, она была красивой. Она еще не знала, что ввязалась в завершение своей истории. Практически на всех фотографиях была изображена Диана, счастливая, еще ничего не знающая. Кроме самой последней. Юное, когда – то нежное тело, медленно холодеет. Лени, склонившаяся над своей последней жертвой, улыбается, целует в губы и знает, что на этой минуте завершится их единственное земное счастье.
Лени склонилась над футляром, помимо фотографий там лежали и другие бумаги, личные дела заключенных и еще какие-то документы, назначение которых было известно лишь работникам тюрьмы и высшим чинам.
Лени закрыла глаза и как будто улыбнулась, я знаю, о чем она думала, что вспомнила. А потом она вздрогнула, ее щека дернулась и лицо Лени сморщилось от воспоминаний, разрывающих изнутри. В этот момент вся боль, таившаяся под покровом апатии вырвалась наружу, Лени впервые за все время своего заключения ожила. По-настоящему. Она чувствовала боль, она плакала, будто вернулась та Лени, которая однажды поклялась не сдаваться и никогда не забывать свою последнюю жертву. Все ее тело содрогалось.
Я не знаю, я ничего не знаю!
Руки, такие сильные, держат меня, дабы я не смог убежать.
Рядом Лени, она плачет, почему?
Ведь весь исход нашего счастья был известен заранее!
На лицах надеты маски, для начала надо привыкнуть к здешней атмосфере, чтобы мы не погибли до начала осуществления нашего приговора. Двери, из кармана Лени выпадают какие – то бумажки. Я узнаю, что это такое. Фотографии с Дианой. Нас заталкивают внутрь, все, назад пути нет, не осталось даже памяти, только образы, возникающие в голове каждую ночь.
stormborns
s-u-f-j-a-n-s-t-e-v-e-n-s
gracieabrams
titsay
gummygunk