Пока зазывалы-продавцы ходили туда, предлагая несертифицированные продукты питания разной степени свежести, солености, проваренности и обжарки, Сашка лежал на мягком и горячем песке и наслаждался летним пляжем.
Солнце – палящее, пекучее, по-особенному знойное солнце Кирилловки, родного и милого сердцу ПГТ, грело Сашкину спину, пока он выковыривал из песка, больше коричневого, нежели желтого, оранжевые бычки, своей синей пластмассовой лопаткой.
В свои неполные 11 лет, Сашка отдыхал в Кирилловке вот уже пятый раз, и с каждым годом все больше, все сильнее нравился ему этот пляж, это море, эти окурки и рыбьи головы, эти зычные голоса, визг детворы, смешные дряхлые телеса стариков и стройные фигуры молодых, загорелых девушек.
Это Сашкин папка вылез из воды и улегся на подстилку рядом, роняя горячие соленые брызги Азовского моря на Сашкину спину.
-Вода теплая, словно парное молоко, - проговаривал Сашкин папа. – Давай лежебока, вон малышня резвится, айда к ним.
Но Сашка протянул свое ленивое «потом», нахлобучил на голову кепку с красным козырьком, и уронил голову на сложенные руки.
-Вот, бандит, ну я тебя, - засмеялся Сашкин папа, облив его нагретой солнцем водой из пластиковой бутылки, что валялась на шезлонге.
Сашка заверещал от смеха. Подул свежий ветер, неся в себе соленый запах моря и Саша зажмурился от удовольствия. И снова брызги воды на Сашкиной спине, но на этот раз холодные, пронзающие спину колким холодом льда.
-Ай, папка, перестань.
Вместе с тем, усиливался и ветер, начал свистеть, стал неприятным, морозным, колючим. Он завыл громко-громко, так, что у Сашки заложило в ушах.
Сашка открыл глаза и обнаружил себя на безлюдном пляже, который медленно стягивал мрак.
Мальчик вскочил и испуганно огляделся. Песок под ногами стал холодным и твердым.
Подстилки, на которых еще недавно лежали люди, вздымались и улетали куда-то в сторону моря, словно мятые газетные листы. Зонты, закопанные глубоко в песок, выворачивались на изнанку, но ветер вырывал и их. Море, широко раскинутое перед Сашкиным взором, медленно покрывалось ледяной коркой.
Сашка, закричал, но его крик разнесся эхом, а затем улетел куда-то вдаль, в след за подстилками, шезлонгами и зонтами, в сторону неизвестной и далекой Турции.
-Па-а-а-а-апка, - попробовал он еще раз, но папка не ответил, потому что не было рядом папки, никого не было вокруг, кроме ветра и холода, которые могли ему ответить только свистом.
Сашка сжался от холода и заплакал, громко всхлипывая и втягивая носом сопли. Слезы, текли по его щеках, сразу же застывали, превращались в тонкие корки льда и вонзились в детское искривленное страхом лицо.
Ужас переполнял Сашку. Не зная, что делать, он зажмурился, а когда открыл глаза снова, обнаружился в привычной походной палатке.
По спине Сашки пробежал озноб. Все еще всхлипывая, после неприятного сна, он потер кулаками свои глаза и окончательно проснулся.
Зашевелились и захрустели одеяла, пледы и простыни, старые вязанные свитера, одеревеневшие за минувшую ночь. С трудом выбравшись из-под этой текстильной горы, Сашка сел на нее сверху, размял окоченевшие пальцы на ногах и руках, и поежился от холода. Пластмассовые часы на левом запястье, показывали 6:47 утра. До рассвета оставались какие-то 15-20 минут, но ночь миновала, а значит можно было собираться и выбираться наружу.
Вокруг, на груде тряпья, валялись скомканные газеты. Со знанием дела, Сашка начал запихивать их под свитер, в штаны, в колючие носки толстой вязи, которые, в прочем, не слишком спасали в последние ночи. Все еще одеревеневшими от холода пальцами, Сашка засунул края штанин в носки, поднял валяющиеся в углу палатки шарфы и начал наматывать их вокруг голени, сначала на правой, а затем на левой ноге.
Поежившись, он всунул ноги в высокие зимние сапоги , натянул на голову старую шапку из чернобурки, опустив отвороты на уши, затянул под подбородком аккуратный узелок, влез руками в варежки, расстегнул палатку и выбрался наружу.
В комнате царил полумрак, но постепенно светало. Солнце только-только поднималось на востоке. Из-за покрытого инеем окна, большая часть которого был спрятана за передвинутым шкафом, было видно маленький краешек оранжевого мутного блика.
Сашка выдохнул полной грудью, выпустив из своих легких морозный пар.
Папка сидел слева от палатки, на старой рваной подушке, упершись спиной о стену. Рядом с ним, на цементном полу догорали остатки костра. Доски паркета давно уже ушли на растопку и сейчас там тлели угольки, оставшиеся от порубленных прошлым вечером на дрова стулья из Икеи, которые Сашка собирал вместе с папкой в позапрошлом году.
Над костром на треноге болталась кастрюлька, в которой пузырилась мутная розоватая жижа. От нее разносился аромат фасоли и мяса из консервов, неопределённого происхождения и возраста.
-Чего так рано, спал бы еще, - сказал Сашкин папа, тяжело откашлявшись в широкий шершавый кулак.
-Сон приснился страшный. А ты почему ушел? Холодно-то еще.
-Ничего, сейчас доварится, согреешься.
Сашка посмотрел на папкино исхудавшие за последние дни лицо. С каждым днем оно становилось все бледнее и суровее. Щеки, покрытые редкой щетиной, еще сильнее впали, посиневшие губы были плотно сжаты и не выражали ни малейшего намека на улыбку.
-Чего глаза таращишь? Давай бегом, на кухню, неси миски с ложками, - сказал Сашкин папа, снова зайдясь в тяжелом кашле. Как-то по-особенному хрипло и сухо звучал кашель Сашкиного папы, словно его горло ссохлось и покрылось наждачной коркой.
Сашка не стал спрашивать, почему папка не пойдет на кухню сам. Он уже привык к тому, что тот может только ползать, от палатки и костру, волоча обмороженную и онемевшую ногу, которую он во сне ненароком вытащил из-под кучи одеял позапрошлой, самой холодной на Сашкиной памяти ночью.
Сашка вздохнул и засеменил в сторону двери. Осторожно повернув ручку вниз, он вышел в длинны коридор, что вел на кухню.
На полу валялись журналы, были разбросаны кроссовки, ботинки и туфли. Сашка подошел к зеркалу и посмотрел на отражение. Из зеркала на него смотрел маленький закутанный мальчик с грустными глазами, который, тем не менее, старался казаться храбрым.
Он попробовал нажать на выключатель, торчавший из стены сбоку от зеркала, но лампочка на потолке так и не загорелась. Электричество так и не дали.
«Не починили, гады, - подумал Сашка, - вторые сутки ведь, что же будет-то дальше?»
Сашка заковылял дальше.
Дверь в папкину дверь, расположенная слева, была закрыта. Это было самая холодная часть квартиры, поскольку была самой большой, к тому же с огромным балконом, который так и не был вовремя утеплен.
Сашка еще помнил эту комнату, просторную светлую, с большой кроватью в углу, на которой он любил прыгать. Беззаботной была его прошлая жизнь. Как быстро все поменялось всего за неделю.
Шмыгнув носом, Сашка зашагал дальше по коридору. Вот и дверь в ванную, состояющую из больших кафельных плит, из-за которых в ванной становилось особенно холодно. В ванную тоже не заходили без надобности. Какой смысл, если из кранов текла только холодная вода, а для быстрых походов в туалет имелся про запас несколько бутылок.
«Мы так делали, когда в экспедицию на Полюс ходили», - объяснял папка. – «Так и согреться можно, и выходить из палатки без надобности не надо».
Сашка свернул в сторону кухни и уставился на тяжелую деревянную дверь. За ней его ждало холодное и неприветливое место и пугающая тишина. Он повернул ручку и толкнул дверь вперед. В уходящем почти в пол широком окне, возникшем напротив, уже блестели лучи холодного киевского солнца, виднелись соседние высотки и небо, затянутое тучами, в котором беззаботно парили голуби и вороны. Окно было прозрачным, словно и не было никакого холода ни в кухне, ни за окном.
Сашка глубоко вдохнул и вошел в кухню, выдохнув воздух из своей маленькой грудной клетки, уже за ее порогом.
Что-то странное почувствовал Сашка в этом воздухе некогда холодной кухни.
-А где пар-то, пара же нет, - проговорил он. Сашка попытался снова выдохнуть из себя ставший уже привычным морозный пар, но ничего кроме обычного дыхания, не оставлявшего в воздухе заметных глазу следов, за этим не последовало.
Щеками мальчик почувствовал непривычное, давно забытое тепло.
Саша осторожно снял варежку и прикоснулся к столу. Дерево было приятным и теплым.
-Даже судорогой не свело, - ухмыльнулся он, - что за дела-то?
Долго он так стоял, согреваясь, ощущая ровную поверхность стола и глазея в окно, очарованный свободным полетом птиц, беззаботно парящих и меняющих свое направление легким и незаметным наклоном крыльев.
Наконец, он обратил свое внимание на длинную батарею, расположенную под окном. Она притягивала Сашкин взгляд и словно просила: «подойди, дотронься».
Еще не веря, он подошел к ней и осторожно прикоснулся подушечками указательного, среднего и безымянного пальцев. Сашкины глаза заблестели от слез.
-Теплая.., - удивленно проговорил он, тут же прикладывая всю ладонь, - Теплая, наконец-то теплая!
Он снял вторую варежку и обхватил эту белую, молчаливую батарею руками, опустился на пол и прижался ею к щеке.
Прижавшись, он долго сидел подле нее, забыв обо всем на свете и греясь, не думая ни о чем.
«Что же это я тут сижу, - подумал он, - там же папка мерзнет».
Вскочив, он побежал к себе в комнату, радостно закричав:
- Папка, папка! Тепло, в кухне тепло, наконец-то отопление включили!
Влетев внутрь он замер, с выражением лица, на котором детскую искреннюю радость съедал первобытный страх.
Папка лежал рядом с догоревшим костром с закрытыми глазами и не шевелился. Находясь в оцепенении, Сашка старался прислушаться к глубокому дыханию отца, но слышал только тишину.
-Папка, папа, папочка, - подбежал он к нему, громко всхлипывая. – Пожалуйста, проснись папочка, тепло дали.
Он попробовал растормошить его, но папа не отвечал.
-Проснись, папка! Проснись! Проснись! Тепло, снова тепло, батареи топят, папка.
Но папка продолжал лежать с выражением полной отстраненности и безразличия к этому миру, к этой квартире, к этим батареям, что снова затопили, и самое страшное, с безразличием к самому Сашке.
Сашка зарыдал. Он долго плакал, стуча кулаками по папиной груди, не понимая, что его дальше ждет и не зная, что делать с этими проклятыми батареями, если нет папки.
Раздался кашель знакомый хриплый кашель. Папкино лицо зашевелилось, глаза открылись и посмотрели на Сашку с какой-то особой теплотой.
-Что такое? – спросил он слабым тихим голосом, - кажется сознание потерял, кашель так горло сдавил, словно удавку накинули.
-Папка, - прокричал Сашка, не веря случившемуся чуду. - идем на кухню, топят, топят, там тепло наконец-то.
Сашкин папа напрягся на какое-то время, услышав эти слова, а затем расслабился и нежным голосом произнес:
- Не могу – нога еще не шевелится, не смогу нормально подняться. Но ничего сынок. Раз есть на кухне, значит скоро и во всей квартире станет тепло.
-Папка. Это Бог, это он слышал, как ты молишься?
-Нет сынок, это не Бог. Это больше, чем Бог. Это “Киевтеплоэнерго”.
Отец и сын обнялись, и Сашкин папка улыбнулся, впервые за долгую неделю, самую холодную в Сашкиной жизни.
На прошлой неделе возвращался/уезжал из Запорожья в Киев. Засыпал с "Шатунами" Мамлеева. Проснувшись, понял, что на отрезке маршрута, поезд заехал в ад, по спирали опустился на первый его круг и поднялся на поверхность уже где-то в Киевской области.
Следующий текст, про который я чуть было не забыл, детально-образно передает что я тогда испытал. Плюс, Мамлеев поднавеял.
В поездах я готов терпеть все: запах, тараканов, сырые простыни, неадекватных бабушек, бухих людей, неудобные нары. Но адски-тропический климатический пояс сжатый в одном вагоне поезда для меня слишком слишком.
___
Ночью, в вагонах поезда №52 было душно. Настолько душно, что Эдик, ехавший в 14 вагоне на верхней боковушке, похудел на 3 кг и насквозь пропитал собою матрац. В матрац вся влага некогда пухлого Эдика не уместилась, и начала монотонно, по капле, стекать вниз. Светлана Константиновна, спавшая прямо под Эдиком, на нижней полке, легшая спать живой – не проснулась мертвой. Приехавшие к прибывшему с опозданием поезду врачи, записали в своих блокнотах: «Захлебнулась».
Настолько душно, что зеркало в туалете, с отколотым углом и трещиной в виде перевернутой свастики, запотело, и чтобы этого не показалось мало, вывело само на себе скатившимися каплями: «Мне не хватает воздуха». Зашедший в туалет Альберт Борисович, 15 лет назад защитивший докторскую по теме «Доктора Живаго» Бориса Пастернака, который, к тому же был очень суеверным человеком, увидев надпись на треснутом зеркале, схватился за сердце и умер от испугу.
Настолько душно, что ближе к четырем утра в 13-м вагоне под никем не занятой 13 полкой открылся портал в ад, и Сатана, ссыпал туда Иуду, Кассия и Брута, со словами: «пусть они у вас тут часик посидят – на первом кругу у них слишком комфортабельные условия», таки ссыпал туда Иуду, Кассия и Брута, к их ворчливому недовольству. Господа ехали молча, ерзая на неудобных нарах, изредка посапывая. Когда проводник пришел предложить им горячего чаю, Иуда ответил, что даже в аду так не издеваются.
Почему в поезде было душно, спросите вы?
Все дело в том, что Витька, человек, отвечающий за температуру в поезде, сызмала жил в пустыне и рано сошел с ума.
Каждую зиму, когда солнце падало до противно низкой +44, он ездил к Бабушке, чья деревянная избушка стояла прямо на вершине активного вулкана, периодически изливающего из своего жерла раскаленную магму. Витка радовался каждый раз, когда ярко-красные струйки сжигали все на своем пути, потому что Витька не любил всего живого за его непонятность и непредсказуемость.
Когда вулкан молчал, Витька шел купаться к небольшому, но особенно обжигающему гейзеру, хохоча подставляя лицо под бьющие из-под земли струи. Тогда он впервые повредился умом – напекло.
Когда Витька подрос, он пошел работать банщиком. Все было хорошо вплоть до того момента, пока один ужратый водкой в хлам пьяный клиент, на спор не решил пересидеть своих друзей, таких же ужратых в хлам водкой.
Еле стоящие на ногах собутыльники выползли из бани и сложились в шевелящуюся кучку в предбаннике, но ужратый водкой в хлам пьяный клиент, заметив невозмутимо скучающего в углу Витьку, позвал его к себе и заставил сидеть рядом с ним, сопя и раздувая ноздри.
Где сидеть, Витьке было, в общем-то, все равно, главное, чтобы не на сквозняке и не на холоде – холода Витька не любил, презирал, боялся. Каждый раз, когда выпадал снег, Витька поливал его бензином и поджигал.
Когда наутро приехала милиция и скорая, Витьку нашли сидячим над ссохшимся телом местного депутата. Он шлепал его веником по массивному, наеденному с особым упорством животу и вспоминал детство.
Некогда ужратый депутат не вспоминал ничего – в данный отрезок мимолетности, ему было не до этого. В общем-то, ему было не до чего.
Арестовывать Витьку не стали, чтоб не вызывать скандала и лишней шумихи. Да и, если признаться честно, мудаком был скончавшийся депутат, его и так собирались валить, поэтому все списали на большое, от того, что больное и больное, от того, что большое сердце.
Но работу, а заодно и город с внешностью и именем, Семену пришлось сменить.
Жизнь помотала Семена по горячим точкам. Настолько сильно помотала, что к 30 он окончательно сошел с ума и устроился работать помощником машиниста на курсирующий по стране поезд №52.
Поезд №52 два мог ехать только в том случае, если в печь локомотива засыпали уголь. Знающие предмет могут упрекнуть автора в том, что он совершенно не разбирается в поездах, на что автор с невозмутимостью ответит, что это вы не разбираетесь в предмете, и не мешайте мне нагнетать абсурд в приемлемых для меня пропорциях.
Итак, когда-то простому Витьке, а сейчас Семену, было 30 лет, у него были безумные выпученные глаза и больше он ничем внешне не выделялся.
Семен любил читать. Читал он преимущественно похабные маргинальные книжки, но также упорно котировал и постоянно зачитывал вслух роман российского писателя Владимира Сорокина «Голубое сало». Каждый раз, перед отправлением, он открывал отрывок пародирующий стиль Платонова и читал громко вслух:
«Зажогин высунул из кромсальной задумчивое лицо и стал метать в топку ломти, нещадно макая их в корыто с мазутом. Раскаленное нутро топки жадно глотало куски человеческого материала.
– На чьих ломтях идем? – поинтересовался другой безногий. – Чай на каппелевцах?
– На офицерье нынче далеко не угонишь! – урезонил его Бубнов. – Они свой белый жир на лютом страхе сожгли! С их костей срезать нечего!
– Стало быть на буржуях прем? – оживился инвалид.
– На них! – крикнул Бубнов.
– А я однова из Костромы в Ярославль на тамошних кулацких ломтях ехал! – продолжал инвалид, с сочувствием подползая к ревущей топке. – Еще когда при ногах был! Так мы сто верст за полчаса сделали! Пар на версту свистел! Вот что значит – отъевшийся класс!».
Примечательно, но натурального Платонова Семен не любил.
Семену нравилось представлять, что он едет не на поезде, а на ломтевозе, что кидает в печь вместо угля куски человеческого мяса, и что мчится поезд не в Киев из Запорожья, а в небытие, за границу этой запредельно скучной жизни, из этого промерзлого и холодного мира.
В общем, поехал Витька-Семен умом, как уже об этом писалось выше.
В этот день Семен помешался настолько сильно, что глаза его стали еще безумнее обычного. Было холодно, выпал снег, дул ветер. Не то, что холод, снег и ветер отсутствовали в жизни Семена раньше, но их спонтанное появление в этот раз стало последней каплей в стакан безумия, через края которого стало переливаться.
Он растопил печь докрасна. Нет, не так. Он растопил печь докрасна красна. Машинист попросил поубавить пыл.
Но Семен, с безумным лицом, громко и неистово хохоча, сыпал уголь в печь локомотива, лопату за лопатой.
- Остановись, ошалелый, - сказал машинист Петр, стряхивая струю пота со лба. Мутные капли отлетели на печь и тут же испарились. – Дышать нечем, задохнуться же все, хватит сыпать.
Но Семен не слушал. Он сыпал лопату за лопатой. Печь раскалилась докрасна красна красна.
- Слышишь что я тебе говорю, или нет, - сказал машинист, схватив Семена за плечо.
Но Семен уже не слышал. Он развернулся, посмотрел на машиниста глазами налитыми кровью и со всей силы огрел его лопатой по виску. Голову развернуло. Капли крови Петра отлетели на печь, пошкварчали и засохни бурым цветом. Машинист крякнул и осел.
Ничего не соображающий Семен порубал машиниста на части и закинул тело в печь, громко хохоча и представляя, что он – это Бубнов, что вот он, едет на ломтевозе в неизвестность, закидывая куски опостылевшего народным массам буржуя-кровососа.
Через час, проводница из первого вагона зашла в кабину машиниста, чтобы поделиться с ним внезапно возникший тягой к ласкам, но увидела только безумно смеющегося Семена в кабине забрызганной кровью. Громко вереща, она выбежала в тамбур.
Семен даже не обернулся, чтобы закрыть за ней дверь. Он что-то бормотал себе под нос, то смеясь, то плача.
Через пять минут прибежали мужчины и связали Семена. Поезд останавливать не стали – решили доехать до пункта назначения и там передать его полиции.
Через три месяца, Семену вынесли приговор – смертная казнь, через сжигание на костре.
Услышав это, Семен заплакал. Заплакал от радости.
Поездов, в котором неистово топили – больше не осталось.
Судя по первой созданной записи в документе «Мои Сны», о практике осознанных сновидений я узнал 23 июля 2011 года. Не помню уже, при каких обстоятельствах, подозреваю, что это могло быть связано с фильмом «Начало» Кристофера Нолана. Если страница с фильмом на Википедии выглядела тогда так же, как и сейчас, то я просто перешел по линку «осознанные сновидения», который стоял в первом же предложении.
«Изменённое состояние сознания, при котором человек осознаёт, что видит сон, и может, в той или иной мере, управлять его содержанием» – именно так определялось осознанное сновидение, и данное предложение меня малость ошарашило. То есть как, подумал я, можно заснуть, увидеть сон, осознать что ты спишь, а дальше как в реальной жизни, только все что захочешь? Это же прям виртуальная реальность, только в твоей голове. С самого детства снится всякая невообразимая хрень: концы света, параллельные миры, полеты, сражения с монстрами, драки с бандитами, секс с красотками, общение со знаменитостями, абсурдные параллельные реальности, и, оказывается, есть способ быть непросто сторонним наблюдателем всего этого, а активным участником без риска для здоровья. Почему такому со школы не учили и не рассказывают везде и всюду, почему я совершенно случайно узнаю об этом, когда мне 21 исполнился?
Разумеется, первое, что хочется сделать – тут же заснуть и осознать что ты спишь. Но первое, что начинаешь делать – это гуглить что-то полезное на эту тему. Узнаешь, что есть целое сообщество, практикующее осознанные сны, что существует обучающая литература, вполне доступная.
А когда засыпаешь, то, конечно же, ничего не осознаешь.
Кажется, все это происходило поздней ночью, а на следующий день я начал читать «Практику осознанного сновидения» Стивена Лабержа, американского психофизиолога, который занимается изучением темы. В середине дня я создал документ под названием «Мои Сны», куда потом какое-то время записывал все, что мне снится, то упорно ведя дневник каждый день, то забрасывая его на полгода.
Вот, кстати, отрывок первой записи, безграмотная стилистика сохранена:
«Ночь 23.07.2011.
Сны, снившееся перед этим, также весьма смутны. Последний сон касался Ани, и в нем промелькивала случайным образом Семенова Лера. Я шел в сторону дома, вроде того в котором живет Юна, или одного из домов в Степногорске, который отчетливо рисуется в моей памяти, но чье местоположение я с большим трудом могу указать. Возле подъезда стояла Аня, спиной ко мне, в шубе, в которой она проходила последнее время (полушубок). Но она была длинной, ноги ее тоже что-то закрывало, и еще она была в капюшоне. Мы с ней то ли столкнулись, то ли я в нее попал мячом. Она развернулась, испугалась, потом увидела меня, улыбнулась и обняла. Я тоже улыбнулся и обнял ее. Мы были рады друг друга видеть. Я пытался узнать что-то у нее, касательно ее жизни. Затем мы подошли к окну в соседнем подъезде на первом этаже. Там жила ее подруга Настя, и вроде как, там жила и Аня. Кажется, ей там было к чему-то близко, и кажется, что на следующий день, она собиралась куда-то уезжать. Мы прошлись до угла Мишиного дома, к подъезду Маслыгина и уселись где-то там. Там стояли еще какие-то люди, пару малых с моей школы, и Лера. Одному из малых, я случайно засунул руку в сумку, что-то пошутил по этому поводу, после чего все посмеялись так, как будто я сказал что-то из ряда вон выходящее. Последнее что я помню, это то, что мы обходим угол дома, идем на против стены, я пьяный немного, иду с Аней вроде как в обнимку, и вижу маму с тетей Инной и Ильей. Илью я чуть не поцеловал, тете Инне я пожал руку, с мамой просто поздоровался. Они шли куда-то ниже, к кому-то в гости. Аня убежала, а мама собиралась меня за что-то отчитывать».
(В общем-то, сейчас неважно, но Аня – моя бывшая девушка, с которой я учился на потоке и встречался несколько месяцев до мая 2011-го (т.е. сон снился примерно через 3 месяца после того, как мы расстались). Семенова Лера девочка с другого факультета ЗНУ, с которой мы периодически пересекались и пили вместе в ночных клубах. Юна – моя одногруппница и университетская подруга. Степногорск – ПГТ в Запорожской области, где я жил до 12 лет. Дом Миши, моего друга и Маслыгина, моего одноклассника – это многоэтажка на Бульваре Центральном, в Запорожье, а не в Степногорске. Тетя Инна – подруга мамы, Илья, ее сын, старше меня года на 2-4 года).
Лабержа я забросил через неделю, решив опробовать только одну из практик, сны, как уже писал выше, с неопределенной периодичностью продолжал записывать.
Добился я таким способом аж ничего: за 3-4 года, мне приснилось целых 2,5 осознанных сна. Все – случайно.
Почему 2,5, а не три? Потому что, первый осознанный сон был самый короткий и я очень быстро потерял контроль. Я осознал себя с АК в руке, стреляющим по каким-то людям, какое-то время порадовался, что я во сне и осознаю это, немного пострелял прицельно, но быстро увлекся, забылся и перестал управлять собой.
Во второй раз, не помню, при каких условиях и когда именно мне приснился сон, но осознав, что сплю, я начал летать. Потом, вообразил и трахнул Меган Фокс (почему именно ее – не знаю). Потом проснулся довольный и счастливый: потому что осознал, что сплю, потому что летал, потому что трахнул Меган Фокс хотя бы во сне.
Третий осознанный сон приснился 13 июля прошлого года. Очень крутой, кстати говоря, сон, вот он:
«13.07.2014
Я был на пляже. Море штилилось, солнце медленно падало за горизонт. Помимо меня, было еще несколько человек, мои знакомые. Из воды начали появляться какие-то существа, похожие на рыб. Они шли и ползли, были вытянутыми и омерзительными, с клешнями и щупальцами. Всем своим видом, они показывали: мы агрессивные, мы нападаем. Выходили они по всему побережью.
Кто-то крикнул «Бежим», и мы побежали. За пляжем был высокий дом, мы забежали в него, морские твари шли за нами. В доме, мы кинулись в рассыпную, я бежал один, старался забраться как можно выше, вроде бы, бежал за кем-то. Как-то странно, но твари оказались и внутри – некоторые ступеньки превратились в аквариумы и в этих аквариумах каждая из подобных занимала все свободное пространство.
Я поднимался все выше и выше, пока на одном из этажей не вбежал в комнату. Передо мной было открыто окно. Единственным вариантом, чтобы спастись – был прыжок.
В этот момент я понял, что если я прыгну – ничего не случится. Что это все сон, и что сейчас, понимая, что это сон, я наконец-то попал в осознанное сновидение. Я прыгнул и полетел.
Как управлял полетом – объяснить очень сложно. Летело все тело, я направлял его вверх, и меня тянуло вверх, опускал вниз, и меня тянуло вниз. Пару раз я попробовал сделать подобие сальто – было захватывающе.
Я летел вдоль проспекта, про морских существо уже успел забыть – они наверное и так исчезли, сами по себе. Летал так я очень долго, и как мне кажется сейчас, постепенно осознанное сновидение, снова превратилось в неосознанное.
Так, пока я летел, наблюдал за тем, насколько реалистичный и правильный город. Мне захотелось слетать к моему офису – я полетел в Sheraton.
Решил, что веселее всего будет, если я подлечу прям под окно и постучу в него. Окно было приоткрыто, но распахнуть полностью бы его не получилось. Я впарковался, схватился за выступ и постучал. Мне помахали Гена с Женей. О том, что я делаю за окном, они не спросили и особо удивленными не выглядели. Показали, давай лети к другому.
Я попробовал снова взлететь, но понял, что уже не получится. Стал передвигаться, держась пальцами за выступ, и перескакивая в сторону. В другом окне была форточка, я попытался туда пролезть, но не получилось. Сказал, что спущусь вниз и приеду на лифте. Вниз я медленно летел, плавно кружа, периодически хватаясь за выступы.
Приземлившись на асфальт, достал карточку и зашел в здание. В фойе было людно, я прошел через турникет, открыл дверь, поднялся на лифте. В целом – офис как офис.
Наверху была вечеринка, которая уже заканчивалась. Праздновали первый запуск в эфир, ходил довольный Паша. Плюс, все были с книгами. Оказывается, пока меня не было, приехала какая-то женщина, продавала крутую литературу. Мне сказали, что она еще в офисе, может, успею взять пару книжек. Вроде я не успел.
Говорил о том, что летал во сне. Мне сказали, чтобы я был осторожен и не перепутал сон с реальностью, а то могу решить, что я могу летать, и разбиться, потому что это уже не сон.
Зашел, в студию, где был тракт – на полу лежали пустые бутылки, стояли стаканы с голубой лагуной».
Снова читать Лабержа и стараться каждый день записывать сны, я начал в начале этого лета. В какой-то момент стал сильно переживать по поводу того, что теряю свое и так дряблое творческое начало, что больше думаю, переживаю и уделяю время и внимание не тому, что внутри меня, а чему-то, что, в общем-то, метафизически и не так важно. Решил, что осознанные сновидения как-то помогут исправить ситуацию.
Все сны записывал на телефон (блокнот из-за количества текста начинает притормаживать), позволял себе пропускать максимум 3-4 дня. Вообще, нужно будет выделить время и засесть за все сделанные мной записи, выбрать лучшие и оформить их в качестве каких-нибудь сюрреалистических рассказов. Сны, в этом плане, вообще, благодатная тема. Если Лаберж не наврал, то, к примеру, Роберт Стивенсон, автор «Невероятной истории доктора Джекила и мистера Хайда», очень много идей для своих произведений черпал из своих же снов. И, вроде, не он один.
Читал по главе перед сном, думая, что таким образом, настроюсь на то, что мне приснится что-нибудь осознанное. Потом, в какой-то момент психанул и убил книгу за три вечера.
Главный плюс самого Лабержа – он ученый, и изучение осознанных сновидений он воспринимает как научный процесс. Он не плодит эзотерику, не рассказывает про то, что во время сна можно выйти из тела и в него не вернуться, потому что его замет кто-нибудь другой. К изучению осознанных сновидений он подходит рационально и взвешенно, не впадая в крайности: честно пишет, что в таких-то и таких-то направлениях тема не изучена, но при этом сохраняет оптимизм, что будущие исследования что-нибудь решат. Читается, конечно, скучновато, описание тех или иных возможностей нудное, в некоторых главах писем со снами больше, чем высказываний автора, но это честнее, чем размышления о том, как к тебе в сон врываются другие люди или существа из параллельных миров. Для полного анализа, пожалуй, я за год попробую убить всю литературу по теме, может, где-то я и наговариваю на других авторов. Но все же, как сказал сам Лаберж и в этом я с ним полностью согласен:
«Аномальные явления, медитация, осознанные и обычные сновидения, измененные состояния, мистические переживания, психоделики - все они открывают перед нашим умом новые горизонты, снимая с него привычные ограничители. Но в то же время, они могут провоцировать самые убедительные, "очевидно" правдивые, захватывающе правдивые, экстатически правдивые заблуждения. Это тот случай, когда необходимо одновременно развивать трезвое чутье истины. Иначе такой чрезмерно открытый ум может оказаться еще в худшем положении, чем ум закрытый, но здравый».
Главный минус – мой. Несмотря на то, что я уже автоматически засыпаю с мыслью, что мне должен присниться осознанный сон, и помню об этом, даже просыпаясь среди ночи, с этим пока что у меня беда. Не одного осознанного сна за все лето, при тщательном следовании всех руководств и практик. Прям обидно. Даже думал, не обзавестись ли мне маской Ramee, на создание которой энтузиасты собирали деньги на Kickstarter, но, пожалуй, буду продолжать осознавать своими силами. Надеюсь, что к концу года напишу еще один пост, в котором я молодец и осознал пять тысяч снов, всего за несколько месяцев.
Когда я в конце февраля отправлял заявку на участие в программе межредакционных обменов от организации Media Development Foundation, в мотивационном письме я писал что хочу попасть в другой город и в другую редакцию, потому что мне необходима какая-то стрессовая ситуация, сложности, через которые я смогу пройти и стать опытнее и лучше. После 2014-ого года медленной деградации, которая пошла на спад ближе к ноябрю, я понял, что для меня это в какой-то мере стало важно.
И хорошо было бы найти произведение, которое как-то смогло закрепить мои текущие умонастроения сносной теорией. Пусть я и не искал его целенаправленно, но таким произведением стал околоноучный нон-фикшн «Антихрупкость» от Нассима Талеба, в прошлом трейдера, а ныне публициста и философа (так его называют рецензенты, так он называет себя сам). В своей книге «Черный лебедь», вышедшей в 2006-м, Талеб, расписывая одноименную концепцию, по которой случаются события, о которых нельзя знать наперед, но которые могут иметь значительные последствия, предсказал банковский экономический кризис, после чего из непопулярного автора превратился в автора бестселлеров.
«Антихрупкость» Талеба – это тот случай, когда не ты находишь книгу, а книга находит тебя. Причем буквально находит, т.к. мне ее самым неожиданнейшим образом принесли и вложили в руки без всяких предпосылок и подводок.
Если бы я наткнулся на название «Антихрупкость» где-нибудь в просторах интернета, максимум, я прочитал бы описание и сказал: «как-нибудь потом». Может быть, добавил бы в закладки «к прочтению», куда мне даже страшно заходить: там накопилась минимум сотня авторов и черт знает сколько произведений.
А тут, звезды совпали и прямо в руки.
Больше всего я боялся, что «Антихрупкость» – это одна из тех жизнеутверждающих книг о том, как преуспеть, которые пишут люди, сами не преуспевшие в целом, но вполне преуспевающие на продаже бесполезных книг и проведению тренингов по личностному росту.
К тому же на обложке было написано: «От автора мирового бестселлера». Внизу, цитата из GQ, в которой написано, что «Голос Талеба – это голос философа и пророка». Плюс, аннотация сзади, в которой про то, что «Эрудит, мудрец, бесстрашный борец с предрассудками, Нассим Николас Талеб предлагает поистине революционное решение». Т.е. вот эти вот настораживающие надписи и громкие фразы, завлекающие массового читателя. Я не знаю, как вы относитесь к подобным описаниям и аннотациям, но я после таких стараюсь книги в руки не брать. И это странно, потому что как выяснится, автор сам против таких вот кричащих описаний. Автор даже против литературы, которая выходит сегодня, т.к. она, в отличие от Сенеки не зарекомендовала себя многовековыми переизданиями и, скорее всего, не зарекомендует (что, в общем-то, можно сказать и про самого Талеба).
Оказалось, однако, что книгам, на обложках которых написано «От автора мирового бестселлера» иногда можно давать шанс, и, самое главное, что Талеб не про личностный рост и не про то как поверить в себя.
Основная идея Талеба, идея антихрупкости, с которой он носится довольно проста и лучше всего ее описал Ницше: «Что не убивает меня, то делает меня сильнее». «Антихрупкость», если можно так выразиться, развивает эту концепцию и описывает ее более емко, чем ницшеанский афоризм из «Сумерки идолов или как философствуют молотом».
Сходу Талеб формирует триаду «Хрупкость – Неуязвимость – Антихрупкость», в которую размещает всё и всех. В концепции Талеба, под воздействием стрессоров хрупкие вещи портятся, неуязвимым – по барабану, а антихрупкие становятся лучше. Таким образом, Талеб призывает всех нас быть антихрупкими (или, по крайней мере, неуязвимыми).
В понимании Талеба, абсолютный покой – это скорее плохо, нежели хорошо. Абсолютный покой размягчает, ослабевает и не позволяет развиваться. Стрессы и ошибки (существенные, но не смертельные) – усиливают. На ошибках можно учиться и больше их не совершать. Преодолевая стресс – ты становишься устойчивым к потрясениям.
Понятие антихрупкости, Талеб распространяет на все сферы жизни. Антихрупким должен быть человек, его бизнес, и государство в котором он живет. В понимании Талеба, корпорация хрупка, в отличие от частного бизнеса, централизованное государство хрупко, в отличие от децентрализованного.
"Как добиться перемен? Для начала постарайтесь попасть в беду. Речь о серьезной беде, но, конечно, не фатальной... Перемены и развитие начинаются с внутренней необходимости: их порождают действия, выходящие за рамки реализации конкретной необходимости... Как говорили римляне, развитие порождается голодом (artificia docuit fames). Эта идея встречается у античных авторов сплошь и рядом: у Овидия трудности пробуждают гения (ingenium mala saepe movent), что можно перевести на бруклинский английский так: «Если жизнь всучила тебе лимон – сделай из него лимонад»."
Кстати, Талеб постоянно обращается к античным авторам и стоит сказать, что Сенеку или Овидия он уважает больше, нежели Сократа или Аристотеля.
Понятие антихрупкости можно постичь интуитивно, не зная ни слова такого, ни автора, который это слово придумал. Этот год, когда я начал делать необдуманные поступки и выгонять себя из зоны комфорта, дал мне больше, чем стабильный и размеренный предыдущий. Когда в начале года стало понятно, что ВПТВ, где я работал, уже все, а с ТВ-5 ничего неясно, да и не сильно хочется, некоторым своим друзьям и знакомым я рассказывал, что правильнее всего было бы подобно маленькому ребенку, не умеющему плавать, прыгнуть в воду и дальше либо выплывешь, либо нет. В тот момент этот прыжок я не совершил, совершил я его ближе к лету, и, как видно, все еще барахтаюсь.
Талебу не нужно слепо следовать, но большинство его идей действительно умны, действительно можно использовать на практике. И как-то подсознательно начинаешь сам делить вещи на хрупкие и антихрупкие. Начинаешь размышлять о том, сделает ли такой шаг тебя уязвимым или нет. Из-за этого, с ужасом понимаешь, что в какой-то мере «Антихрупкость» становится той самой книгой по личностному росту, хоть с условным Брайаном Трейси идеи Нассима Талеба не имеют ничего общего.
«Доктор Живаго» очень долго мной откладывался на неопределенный срок, вплоть до того момента, пока на замечательнейшем Арзамасе не вышел курс, посвященный Борису Пастернаку и его главному произведению.
http://arzamas.academy/courses/16
Сам курс, к слову, я дослушал и дочитал уже после того, как закончил с романом (слишком много спойлеров). Там, вообще, все замечательно: подборки аудио, где Пастернак читает стихи Юрия Живаго (тайно записанные для госбезопасности); детальная история травли Пастернака; хронология получения Нобелевской премии и путешествие рукописи с романом. Даже есть эпизод, в котором выписаны воспоминания Пастернака о пастернаке («Записка была написана рукой Маяковского... В записке стояло: „В супе нашего веселья не хватает только вас, о Пастернак!“ — и всё. Запиской же... я ответил: „Маяковский, вы правы: без пастернака суп пресен! Еду!“»).
Как-то интуитивно, «Доктора Живаго» Пастернака хочется ставить в один ряд с «Белой гвардией» Булгакова. Оба автора с художественной выразительностью и документальной достоверностью запечатлели один и тот же исторический период. Плюс, читая оба произведения, замечаешь некие весьма уловимые параллели с сегодняшним днем.
За что конкретно клеймили «Доктора Живаго» одновременно и вполне понятно, и не совсем ясно. Понятно, потому что была получена Нобелевская премия при конфронтации с Западом (хотя, если бы премию получил Шолохов, реакция Советских властей была бы совершенно противоположной); потому что искусство Пастернака не было поставлено на рельсы воспевание труда, рабочего класса и социалистического строя; потому что вместе с хорошими красноармейцами и плохими белогвардейцами, есть хорошие белогвардейцы и плохие красноармейцы, что почему-то было недопустимо. С другой стороны, мне неясна логика запретов сама по себе. К тому же в «Докторе Живаго» нет ничего прямо антисоветского, например, в сравнении с тем же «Атлант расправил плечи» или любым другим произведением, прямо клеймящим советскую власть, социализм, СССР и Сталина, написанную авторами как внутри соцблока, так и за его пределами.
Начинает читаться «Доктор Живаго» с небольшими затруднениями. В первых главах тяжело ориентироваться, оттого, что персонажей появляется много, но не совсем понятно кто из них важный, а кто нет (как оказывается, важные практически все). Таким образом, я, например, не сразу понял, кто выпрыгнул из поезда, и ближе к концу романа для меня совсем стало откровением, когда я понял, что ответственный за прыжок был адвокат Комаровский.
Вообще, прелесть «Доктора Живаго», заключается в том, что роман полностью построен на случайностях и действие романа напрямую от них зависит. От самых первых глав и до последних, все герои связаны каким-то общим роком, общим магнитом, который держит их вместе. Такое я, например, очень ценю у Воннегута, да и сам люблю становиться объектом череды случайностей, в которые довольно редко, но весьма успешно попадаю.
«Доктор Живаго» держит как сюжетом, так и языком, которым этот сюжет описывается – недаром Пастернак получил Нобелевскую премию именно «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа» (а не за «антисоветскую пропаганду» и «дух неприятия социалистической революции»). «Доктор Живаго» – это тот роман, читая который, понимаешь, что каждое предложение писал поэт, человек, чувствующий мир гораздо глубже других людей. Плюс, то тут, то там вплетены довольно интереснейшие размышления. Через диалоги и наставления Юрия Живаго Пастернак передает свое видение искусства и истории.
«Доктор Живаго» – это одно из тех произведений, которое нужно читать несколько раз со значительными временными промежутками. Потому что, после прочтения последних строчек сразу появляется понимание, что роман должен быть мной перечитан через сотню – другую произведений. И обязательно залпом за несколько дней.
У Младшего Сына Неба есть замечательный трек «Марек Хласко». Замечательный хотя бы тем, что благодаря этому треку я узнал о Мареке Хласко и прочитал его «Красивые, двадцатилетние», одну из лучших прочитанных мной книг.
Очень такой загробный трек, если вслушаться:
В треке «Марек Хласко» есть такие строчки:
«…Смелей, сюда спешили все наши ребята: Осаму Дадзай, Курт, Сережка Довлатов…»
Тот очередной раз, когда я решал что же читать дальше, совпал с очередным разом, когда я переслушивал Младшего Сына Неба. И как-то захотелось мне прочитать перечисленных авторов в том же порядке. С прошлого лета к японской литературе я не прикасался (Ясунара Кавабата как-то не зашел и слегка отбил все желание). После «Колыбели для кошек» Курта Воннегута была выдержана та продолжительная пауза. А пауза с Довлатовым тянется уже несколько лет, а это как-то уж слишком долго (после «Компромисса» мне показалось, что его наследие так не велико, что я почему-то решил прикасаться к нему как можно реже).
Японцы, крайне меланхоличны в своих настроениях и даже образе жизни. Я как-то просматривал биографии лучших писателей середины ХХ века, и вот все они свели счеты с жизнью добровольно: Юкио Мисима, Ясунари Кавабата, Акутагава Рюноскэ, Осаму Дадзай. Я понимаю, что это очень поверхностная выборка, но что-то в этом есть.
В той японской литературе, которую я читал, нет ярко выраженного ощущения трагедии, но есть ощущение тоски и тоска эта проявляется в самых, казалось бы, незначительных вещах. Повествование не доводит тебя до слез, не шокирует в момент кульминации. Просто каждое предложение пропитано грустью. Это может быть добрая грусть, может быть и не грусть даже. Просто им удается что-то увидеть в тех вещах и явлениях, на которые мы просто смотрим. Это как, не знаю, долгое время ходить одним и тем же маршрутом, привыкнуть к нему и не замечать объектов, что на этом маршруте расположены. А потом, как-то раз остановиться и заметить дерево, которого раньше не видел, и засмотреться на него, вглядеться в тропинку, что уводит куда-то влево, ну и так далее.
Прелесть «Исповеди…» в том, что в какой-то момент сам начинаешь чувствовать себя неполноценным. Прелесть, конечно, сомнительная, если подумать, но, с другой стороны, признание проблемы – первый шаг к ее решению.
Главная трагедия героя – он с самого детства осознавал свое лицемерие и свое притворство перед другими людьми, думая, что притворство это, свойственный одному ему дефект.
При этом, если бы Эдзо мог заглянуть в других людей, он бы понял, что эти люди тоже претворяются, не всегда говорят о том, что думают, кажутся лучше, чем есть на самом деле, а значит, другие люди такие же неполноценные, как и он сам.
После "Исповеди "неполноценного" человека", ощутил это "неполноценное" в себе. Люди же видят нас лучшими, чем мы есть на самом деле. Немало есть людей, что хорошо ко мне относятся, что говорят мне о том, что я добрый, честный и отзывчивый, но никто не знает, насколько мало внутри порой бывает этой доброты.
Жанр, в котором написан роман, называется ватакуси-сесэцу, или эго-роман. Работая в этом жанре, автор сосредотачивает все внимание только на наполненном переживаниями внутреннем мире одного человека, в основном себя. В общем-то, даже захотелось написать что-то подобное и самому, но поскольку там будет много про женщин, с которыми у меня не очень, даже если что-то подобное и будет написано, этого никто не увидит.
«Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер, или Не мечите бисера перед свиньями», Курта Воннегута
Курт Воннегут, пожалуй, единственный писатель, чьи произведения я читаю в соответствии хронологией их написания. Специально медленно, по роману – два в год, чтобы не исчерпать его как можно раньше. Так же я поступаю с Довлатовым, Достоевским, Гессе и Дугласом Адамсом. Хотя вот с фильмами происходило как раз наоборот – фильмографию какого-нибудь Кубрика, Линча или Полански я мог убить за два-три месяца.
«Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер», пятый по счету роман автора, и откровенно, самый слабый из мной прочитанных. Возможно, даже не самый слабый, а самый легкий и несерьезный, особенно после «Колыбели для кошки». Это не означает, что роман говно – даже посредственный роман Воннегута содержит в себе интересных и оригинальных мыслей больше, чем наследие некоторых отдельных авторов. Просто, если сравнивать данный роман с предыдущими произведениями, даже дебютный «Механическое пианино» куда масштабней.
Это странно, учитывая, что главный герой романа «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» - это капитал, эдакое золотое руно американского общества, погоня за которым – цель жизни среднестатистического американца, если исходить из стереотипов. Т.е. тема сама по себе достаточно занятная, а раз так, то нельзя исключать вероятность того, что проблема заключается не в самом романе, а в моем восприятии.
«Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» это сатира на американских капиталистов и американское общество, причем сатира местами довольно грубая и жесткая (жены богатых мужей, например, слушают Бетховена на виниловом проигрывателе со скоростью 78 оборотов в минуту, вместо 33-х, подпевая при этом и качая головой в такт).
История, про капиталиста с родословной, который в какой-то момент отказался от богемного образа жизни и уехал в небольшой городок, откуда его род ведет начало, помогать беднякам, в общем-то, довольно абсурдна. Мистер Розуотер, пропитый алкоголик решает проблемы бедняков, расходуя средствами фонда, который принадлежит его семье, в то время, как его родственники ищут способ доказать, что он сумасшедший, чтобы получить возможность распоряжаться этими средствами вместо него. В какой-то мере, в романе сумасшедшие практически все персонажи.
От случайных совпадений, как это бывает у Воннегута, тут также зависит многое, повествование переключается с одних героев на других, ближе к финалу соединяя их в одном месте. Обилие второстепенных персонажей и тупиковых сюжетных ответвлений (как, например, пересказы вымышленных фантастических книг) может сбить с толку, пока не вспомнишь, что просто Воннегут так пишет.
В целом «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» пусть и не первостепенно обязательное произведение Курта Воннегута, все же достаточно занимательное. Для тех, кто незнаком с данным писателем (если такие еще остались), я бы советовал «Колыбель для кошки», «Сирены Титана», «Бойню номер пять» или «Завтрак для чемпионов» (два последних я еще не читал, но мне их не единожды советовали).
«Иностранка», Сергея Довлатова
Тут даже без комментариев. Очень завидую таланту Довлатова писать одновременно коротко и емко. Когда стал отмечать понравившиеся диалоги, понял, что проще ничего не подчеркивать, потому что придется подчеркивать всё.
Так же было и с «Компромиссом», который мне посоветовали 3-4 года назад, когда я только начинал работать в запорожской «Афише», как роман, обязательный для журналистов.
Гений Довлатова в том, что истории, которые в пересказе кого-то другого могли бы показаться чем-то блеклым и неинтересным, у Довлатова оживают и искрят. При этом каждая вторая фраза становится афоризмом.
Хотя, в случае с «Иностранкой», интерес больше представляет затянувшееся вступление, в котором представлен краткий анализ типажей эмигрантского сословия, нежели сама история иностранки, что влюбилась в латиноамериканца. То есть произведение во всех смыслах замечательное целиком и полностью, но во вступлении запредельная концентрация афоризмов и юмора – дальше все чуть более дозировано.
Кстати, если кто не видел редкие кадры с автором, кажется, малость поддатым (но не таким поддатым как оператор):
В День журналиста Украины, вместо поздравлений и пожеланий, очень хочется выдать порцию унылых рефлексий.
Начну, пожалуй, с того, что 17 апреля, генеральный директор одного запорожского металлургического комбината стал главой областной организации "Оппозиционный блок". Во многом это назначение повлияло на ход событий, который предопределил мое текущее настроение и положение.
Предопределил потому, что назначение это испортило мне настроение. Дело в том, что канал, на котором я работал последние три месяца, принадлежит этому металлургическому комбинату, чей директор стал главой "Оппозиционного блока" в Запорожской области. И это назначение слишком уж близко приближало меня к партии, к которой я отношусь крайне неприязненно. И ситуация эта, навела меня на грустные мысли по поводу причастности и непричастности к процессам, которые мне кажутся неприемлемыми.
(На вопрос: "А ты что, не знал куда идешь работать", - отвечаю: знал, очень долго колебался, долго общался с разными людьми на эту тему, и успокоив себя тем, что в мои обязанности не будет входить ничего из того, что противоречило бы моим морально-этическим установкам, согласился.)
И написал я на следующий день пост, в котором назвал партию "Оппозиционный блок" абсолютным злом, и при помощи примитивной логики пришел к выводу, что я работаю на абсолютное зло. Вот, кстати, сам пост:
https://www.facebook.com/fedor.pc/posts/983364315029864?pnref=story
Написал я значит этот пост, сел в поезд и поехал в Ужгород стажироваться две недели по программе MDF.
Это было в субботу, в Ужгород я приехал в воскресенье ночью, а в понедельник, мне позвонили и попросили этот пост удалить.
Пост на фейсбуке. Попросили. Удалить.
То ли потому, что я был с дичайшего похмелья после "за встречу и за знакомство" (а с похмелья я очень податлив и безынициативен), то ли потому, что меня хорошо попросили, то ли потому, что бунтарь из меня вышел не очень, но после недолгих вялых пререканий пост я, хоть удалять и не стал, но спрятал.
Из-за этого, настроение мое испортилось еще сильнее, и те две недели, что я находился в Ужгороде, я непрерывно думал о разных вещах.
Думал о том, что я не написал чего-то такого, чего кто-то бы не знал.
Думал о том, что у нас вроде бы не Россия, где блокируется любой неприглядный для роскомнадзора контент.
Думал о том, что если с твоей позицией несогласны, вступают в дискуссию и приводят контраргументы.
Думал о том, что скоро местные выборы, что среди региональных каналов, канал где я работал - №1 в Запорожской области по аудитории. Что как минимум раз в неделю в новостях канала выходит сюжет про "Оппозиционный блок", а это чистой воды непотребство.
Думал о том, что вроде много кому это не нравится, но в стране время тяжелое, зарплата у журналистов низкая, найти работу трудно и позиция-позицией, но жить на что-то надо.
Понял, что это все меня не устраивает, очень портит мне настроение, и по возвращению, сообщил руководству о том, что я увольняюсь, доработал месяц и сейчас вот уже неделю сижу такой формально безработный.
Но хрен со мной, с постом и с каналом с которого я ушел.
Проблема в том, что подобное могло случиться много где еще.
Проблема в том, что все привыкли к такому порядку вещей.
Проблема в том, что "а на другом канале, думаешь было бы по другому?"
Проблема в том, что непонятно кого в этом винить: собственников, для которых их СМИ, лишь удобный инструмент воздействия на аудиторию, или журналистов, которые, вместо того, чтобы сказать: "в жопу это дерьмо" и исчезнуть с радаров как исчезли лучшие люди в романе "Атлант расправил плечи", продолжают работать там, где работают.
Мне критически не нравится то, как выглядит современная украинская журналистика. Не нравится, как медленно она развивается, даже в сравнении с журналистикой российской. Там все нормальные люди давно уже по-уходили и создали свои независимые медиа (а кто-то для этого даже редакцию в другую страну перевез). В Украине ужасно развиты интернет-СМИ, за региональные интернет-СМИ я молчу.
Я не вижу ни одного СМИ, где мне бы хотелось работать дальше, но и профессию покидать я тоже не хочу.
Вместо этого, я вижу тренды и ниши, которые, вроде бы у всех на виду уже не один год, но которые остаются незамеченными. Я вот заметил.
Если ты не можешь найти подходящее СМИ - создай его сам, советовал Алексей Венедиктов в прошлом году во время дискуссии о компромиссах с Галиной Тимченко.
Что ж, начал создавать еще до увольнения. Просто после увольнения процесс стал более интенсивным.
Привет, меня зовут Федор Попадюк, мне 23 года и я люблю серию фантастических романов Сергея Лукьяненко про Дозоры и Антона Городетского. Люблю примерно также как не люблю самого автора этой серии. Причем, оба чувства приязни и неприязни сами по себе иррациональны и в них нет какой-то конкретной логики.
Не смотря на то, что я крайне негативно отношусь к Лукьяненко за его внешний вид, за его позицию по отношению к Украине, многочисленные реплики, которые выдают в нем не писателя, человека глубоко мыслящего и все понимающего (вроде Стругацких, раз уж мы о фантастике), а вполне успешного и плодотворного графомана с неплохой фантазией, я очень люблю его серию про Иных. Потому что серия про Иных, это лучшее, что он мог создать. Наверное. Остальное не читал, пусть и не осуждаю.
Книгу с романами «Ночной Дозор» и «Дневной Дозор», родители подарили мне, на Новый Год, когда мне было 12 или 13 лет. Тогда как раз вышел фильм по «Ночному дозору», который, не смотря на то, что стал первым качественно снятым русским блокбастером, все же оказался тем еще говном, т.к. испортил оригинальный сюжет книги, в худшую его часть, в результате, изрядно озлобив как фанатов оригинальной серии, так и среднестатистического зрителя, который нихрена не понял. Хотя фильм «Дневной дозор» куда хуже, но не будем об этом.
И в общем, с 12-13 лет я как-то фанатею от этой незамысловатой истории про Иных, Сумрак, магов, вампиров с оборотнями, которая «Шестым дозором» наконец-то себя исчерпала и вроде как подошла к финальному концу. Хотя, если авторское желание срубить бабла возьмет верх, может будет написана книга-другая, плюс, официально заявлено, что закончилась история Антона Городецкого, и при большом желании, можно написать историю, скажем о его дочери.
Понравилась эта история мне в первую очередь тем, что события происходят не где-то там в другой стране, не в вымышленном мире или параллельной вселенной, не в будущем или прошлом, а вот где-то рядом на постсоветском пространстве, здесь и сейчас. В 12 лет это было особенно важно, т.к. идентифицировать себя с вымышленным фэнтезийным миром до которого рукой подать, значительно проще.
И нравились мне эти все диалоги, завязанные на чем-то привычном и понятном, на истории, литературе, музыке и фильмах, о которых вроде как знаешь. Раньше, правда, не приходилось делать какого-то кардинального различия России и Укранины, но в «Шестом дозоре», в авторе проявился ватник, в результате чего, за каждое упоминание Украины, автору хотелось дать в табло. Табуреткой. Так, чтобы разлетелась в щепки. Чего стоит хотя бы этот диалог:
«- Понимаю, - сказал я. – Вы же украинка, верно? Да, у вас там нычне…
- Я малоросска, - сказала ведьма. – Хохлушка. Украинской меня не зови – обидишь.»
Ну то есть, вы поняли. Спасибо и на том, что не отправил Городецкого свергать Хунту и воевать с новороссию. Я опасался, правда.
Дозоры не обладали какой-то особой глубиной и вторым дном, в сравнении с фантастикой Лема, Брэдбери или Стругацких, Дозоры крайне примитивны и поверхностны. Даже в сравнении с трилогией «Властелин колец» (за цикл «Песнь Льда и Пламени» сказать ничего не могу). С другой стороны, случались интересные и занятные рассуждения, даже вот в «Шестом Дозоре»: «Солдаты задыхались в Ипре, а Бальмонт писал: «Высокий миг – создать свою струну, струить жемчужный дождь, сердца волнуя». Люди заживо горели в танках, дети плакали от голода в холодных постелях, женщины, синие от голода, таскали листы брони, строя танки, - а где-то рядом композитор писал бравурный марш для победного шествия, а где-то писатель сочинял для детей веселые рассказики…».
Плюс, когда я уже прочитал «Сумеречный Дозор» и «Последний Дозор», мне понравилось две особенности. Первая: Городецкий как персонаж проводит через всю иерархию, которая существует в этой вселенной. Как итог, то, во что он верил и за что яростно боролся в первых книгах, с его же высоты оказывается глупым и пустым в последних. Вот такие иерархические и классовые переходы я прям котирую. Вторая – проходя через эту иерархию, он понимает, что зло бывает с добром, добро со злом, и вообще, не все так просто.
С одной стороны я рад, что серия наконец-то закончилось, и мне больше не придется читать Лукьяненко, с другой, все-таки это был крутой мир. И в 12-13 лет я всерьез мечтал стать Иным.
В церкви бы мне сказали прочитать раз двадцать «Отче наш», но я не хожу в церковь. Прочитаю по одному разу «Доктора Живаго» Пастернака, «Флетландию» Эбботта и «Благоволительниц» Литтелла. Думаю, этими тремя произведениями я как-то смогу искупить столь тяжкий грех.
И кстати, Сергей Лукьяненко, если вы читаете. Я скачал книгу из интернета, не заплатил за нее, прочитал находясь в Украине и подумываю, не перевести ли мне ее на украинский. Надеюсь, вас искренне это выбесит.
Подумал о том, что убеждениями и идеалами мы обрастаем в период, называемый юностью, которая, пусть и ассоциируется с неопытностью, но все же, в моем понимании, сопоставляется с чистотой взглядов. В общем-то, чистота взглядов и возможна только благодаря неопытности. Ведь в юности же, мы еще не поняли, как устроен мир, не «узнали» людей, не «вошли в систему», не сообразили, что есть какие-то негласные правила, по которым принято играть. И не поняли, что от этих правил никак нельзя избавиться, но не потому, что правила уж так въелись, а потому, что выдумывать всякие дуратские негласные правила в природе людей.
В юном возрасте, мы обрастаем убеждениями и идеалами, которым, как мы считаем, планируем следовать всю жизнь.
Бывают, например, глупые: слушать только рэп, всегда носить широкие штаны, не читать немецкую литературу, или не признавать других ситкомов, кроме «Друзей». Такие, ломаются, когда узнаешь, как звучит Pink Floyd, когда понимаешь, что широкие штаны смешно и не практично, когда знакомишься с Гессе и открываешь для себя «Клинику». В общем, когда ступаешь на тропу познания.
Или бывают неистинные. То есть сначала ты думаешь, что они истинные, но со временем понимаешь, что нет. Мечтаешь ты, например, быть музыкальным критиком, и даже работаешь им, но в какой-то момент смотришь на «вот тех» других ребят, которые тоже музыкальной критикой заняты, и понимаешь, что они по-настоящему живут музыкой и жить без нее не могут, а ты, в общем-то, можешь, да и музыкой ты не живешь, так, увлекаешься поверхностными набегами.
Бывают, непрактичные. Например, быть только кинокритиком. Потому что, ну что такое кинокритик? Даже Роман Волобуев, сколько рецензий не написал, был еще и редактором, а сейчас вообще с рецензированием завязал, с редакторством завязал, и ушел писать сценарии для фильмов и сериалов.
Но эти идеалы из разряда конкретных и приземленных. Зачастую они подвержены изменениям в силу того, что познание окружающего мира дает о себе знать и в силу того, что заниматься одним и тем же скучно, если ты не фанатик этого чего-то (тогда и никакое познание не поможет).
Но бывают же абстрактные идеалы, которым обещаешь следовать всю жизнь. Потому что в какой-то момент ты признал эти идеалы правильными. Быть для всех открытым, не врать, не давать взяток, не брать взяток, не работать на плохих, помогать хорошим, не вредить, не паразитировать. Такие себе идеалы, которые за разграничение понятий добро-зло и категорий хорошо-плохо. Как десять библейских заповедей, но которые ты стремишься выполнять не потому, что боишься бога, который тебя покарает, а потому, что тогда тебе будет стыдно перед собой.
Но, опять-таки, идеалы же зачастую возникают оттого, что человек делит мир на какие-то условные две категории. А ты же растешь, взрослеешь, и понимаешь, что мир не черно-белый, что есть еще миллионы цветов с множеством оттенков, и, вообще, все очень сложно и относительно, и вариаций относительного целая масса, из-за чего все еще сложнее.
А поскольку все очень сложно, ситуации бывают разные, время сейчас тяжелое (фраза распространяется на любой отрезок времени), волей-неволей приходится идти на компромиссы как с другими, так и с самим собой.
К примеру, в университете безвыходная ситуация и ты не успеваешь написать и вовремя сдать контрольную/курсовую/диплом. Потому что ты работаешь и, вообще, тебе уже не до этого университета с его контрольными, курсовыми и дипломами. И тебя ставят перед фактом: или ты за день все сдаешь, или тебя оставляют на второй семестр, а то и вовсе отчисляют. Но, говорят, есть еще один вариант: тут еще есть три таких как ты, а в кабинет нужно новое «нечто» и вы можете помочь кабинету, а вашу проблему решат. И ты соглашаешься, думая скорее не о том, что это коррупция, а ты обещал себе не давать взяток, а о том, как тебе повезло: и писать ничего не надо, и из университета не исключат, и отделался малыми деньгами.
Потом, тебя застают за орошением дерева. И ты откупаешься полтинником, думая: ну кому от этого хуже будет? Или справку у знакомых врачей делаешь, не проходя медобследования, думая: я же и так здоров, зачем время терять?
Или есть у тебя знакомая, которая тебя бесит и раздражает настолько, что твой правый глаз начинает непроизвольно дергаться, когда ты слышишь ее голос. Но ты продолжаешь с ней общаться, к примеру, потому, что она может помочь тебе устроиться на другую работу, где зарплата выше. И вроде как обещал не паразитировать, но ведь жить же за что-то надо, а денег мало и время сейчас тяжелое.
А еще через несколько лет, устроившись на работу и расширив круг людей, от голоса которых твой уже левый глаз начинает непроизвольно дергаться, но с которыми ты общаешься, потому что, почему-то, особенно бесящие люди обладают особыми привилегиями, в которых ты нуждаешься, а привилегии нужны, время сейчас тяжелое да и не все так просто.
А потом ты решаешь купить машину, и тебе советуют схему, по которой можно купить в два раза дешевле, но не вполне законно, и ты соглашаешься, потому что государство, в котором ты живешь тоже не вполне законно себя ведет по отношению к своим гражданам. И ты едешь на этой машине и тебя останавливают гайцы, за то, что скорость превысил, двойную сплошную пересек, пешехода не пропустил, или еще за что-то, за что останавливать принято. И тоже, чтобы не терять время, тебе предлагают расплатиться на месте, и ты вроде соглашаешься, думая, ну кому от этого хуже станет.
А потом открываешь свою фирму, и тебе рассказывают схему как можно меньше платить налогов. Т.е. налоги ты платишь, но меньше. Потому что государство плохое, время тяжелое, жить как-то надо.
Десять – пятнадцать лет таких вот небольших компромиссов, на которые идти было все легче и легче, и вот, тебе уже сорок или пятьдесят, и ты вроде вполне успешен и плохого ничего не сделал, никого не убил, ничего не украл (по крайней мере, много, по крайней мере, не у хороших). Просто потому, что мир не идеален, есть система, в которой приходится крутиться, негласные правила, которым необходимо следовать, а идеалы, это все от юношеского максимализма, и, вообще, что я тогда в свои двадцать мог о жизни знать?
Но, все же. Как бы, наверное, отрезвило, если бы в сорок лет нам приносили график, на котором мы и наши идеалы находятся на одной точке, и как месяц за месяцем, год за годом они остаются там, где и были (где-то в юности, которая ассоциируется с чистотой взглядов), а мы, через маленькие цепочки компромиссов, отдаляемся от них куда-то вправо и вниз.
Или, если сказать по-другому. Ведь каждый маленький компромисс, на который ты идешь, он же как бы отодвигает определенные рамки и границы твоих идеалов. Ведь человек ко всему привыкает, и совершив один и тот же неправильный поступок много раз, он уже не будет укорять себя за него как укорял, совершив этот неправильный поступок впервые и неправильным считать его уже не будет. И если, когда тебе было двадцать лет, граница этих рамок была метр на метр, то через много-много лет, окажется, что вокруг тебя километр свободного пространства и стены идеалов не мешают и без них даже как-то свободней. Потому что каждый компромисс, отодвигал эти рамки множество раз, по сантиметру раз за разом.
Я думаю, что многие из коррупционеров больших и малых рангов тоже имели идеалы, когда были молоды. Но компромиссов было слишком много, уровень сопротивления обстоятельствам не столь высоким и идеалы не выстояли. Да и потом, время сейчас тяжелое, а жить как-то надо.
Все знают «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына внезависимости оттого, читали они его, или нет. Это одно из тех базовыхпроизведений, которое изнутри описывают факт свершения политических репрессий вСССР. Это одно из тех базовых произведений, которыми можно апеллировать в ответ на реплики о Стране Советов – дружной и сплоченной, которая только за мир во всем мире и никак иначе.
С Солженицыным у меня как-то до сих пор не сложилось, и всё, что я читал – это «Один день Ивана Денисовича» – повесть, обязательная для прохождения в 10-11 классах. Апеллировать при необходимости в ответ на реплики о Стране Советов - дружной и сплоченной, я могу «Крутым маршрутом» Евгении Гинзбург, которая прошла через тот же ад арестов, репрессий и этапов что и Солженицын вместе с тысячами других ни в чем не повинных людей.
Вообще, использовать примеры «Архипелага ГУЛАГ» и «Крутого маршрута» в какой-то мере выдергивание из общечеловеческого контекста. По большому счету, написанное в этих книгах – это не про СССР в общем и Сталина в частности (в общемировом, общепланетарном, общеисторическом масштабе, разумеется). По большому счету – это про всех нас. Про людей и те початки жестокости, которые мы в себе храним, и те початки жестокости, которые начинают прорастать в момент, когда для этого создаются определенные условия.
Испанская инквизиция, французская революция, американские рабовладельцы, Нанкинская резня, Холокост и концентрационные лагеря в нацистской Германии, апартеид в ЮАР, Боснийская бойня, Волынская резня – нет в истории человечества народов, которые в какой-то момент своего существования не перешли за черту тех морально-этических установок, что делают нас людьми.
Но давайте все же про СССР в общем, Иосифа Сталина в частности и Евгению Гинзбург в деталях.
Как мы помним из учебников истории, приход к власти Сталина, после смерти Ленина, сопровождался внутрипартийной борьбой за власть в результате которой Троцкий и сотоварищи потерпели поражение. Оппозицию начали загонять и арестовывать, обвинять в предательстве и других нехороших вещах. После убийства Кирова в 1934 году, дела вообще пошли хуже некуда. Политические репрессии усилились, на отдельных членов партии началась травля за их антисоветскую деятельность, а потом, ближе к 1937 году за антисоветскую деятельность стали брать без разбора (так, по крайней мере, это выглядит).
У самой Гинзубрг проблемы начались как раз таки после убийства Кирова. Если точнее, то после 1935 года, когда профессора Эльвова, человека с которым Евгения Гинзбург в начале 30-х работала в газете «Красная Татария», обвинили в «троцкисткой контрабанде». Тогда, лично Сталин нашел в его статье в четырехтомной «Истории ВКП(б)» теоретические ошибки. До этого момента, Евгения Гинзбург, жившая идеалами и установками, в которые поверила еще в детстве, была молодой и бойкой, примерной и идейной коммунисткой.
Идеалы начали рушиться сразу после ареста Эльвова, когда Гинзбург на партийном собрании начали обвинять в том, чего она не делала.
«Оказывается, я НЕ разоблачила троцкистского контрабандиста Эльвова. Я НЕ выступила с уничтожающей рецензией на сборник материалов по истории Татарии, вышедший под его редакцией, а даже приняла в нем участие. (Моя статья, относившаяся к началу XIX века, при этом совершенно не критиковалась.) Я ни разу НЕ выступала против него на собраниях.
Попытки апеллировать к здравому смыслу были решительно отбиты.
– Но ведь не я одна, а никто в нашей областной парторганизации не выступал против него…
– Не беспокойтесь, каждый ответит за себя. А сейчас речь идет о вас!
– Но ведь ему доверял обком партии. Коммунисты выбрали его членом горкома.
– Вы должны были сигнализировать, что это неправильно. Для этого вам и дано высшее образование и ученое звание.
– А разве уже доказано, что он троцкист? Последний наивный вопрос вызвал взрыв священного негодования.
– Но ведь он арестован! Неужели вы думаете, что кого-нибудь арестовывают, если нет точных данных?»
После 1935-ого, Гинзбург получила выговор, была исключена из партии, уволена с преподавательской должности. При этом она не уставала обивать пороги кабинетов, добиваясь правды. Безуспешно, если что.
Уже в 1937 году, на Гинзбург повесили создание троцкистской террористической организации, накинули 10 лет срока и отправили сидеть в одиночку в Ярославском политизоляторе.
Описывая события чуть более позднего периода, она напишет:
«Итак, секретари обкомов из лиц, охраняемых и являющихся якобы объектами террористических заговоров, на наших глазах превращались в субъектов, руководящих такими заговорами. До сих пор мы знали, что в нашей тюрьме сидит 16-летний школьник, обвиняемый в покушении на секретаря обкома Лепу. А сейчас уже сидит все бюро обкома и сам Лепа».
Как по мне, цитата идеально описывает «правдивость» тех преступлений, за которые невиновные люди получали реальные сроки.
Гинзбург в Ярославской тюрьме во многом повезло. Во-первых, её особо не пытали. Вернее, не пытали физически, хотя холодный тесный карцер, куда отправляли планово всех заключенных все же, наверное, можно воспринимать как пытку. Во-вторых, поскольку поток заключенных превышал количество камер в Ярославской тюрьме, к некоторым одиночникам подселяли еще людей. Это важно, если учесть, что целью одиночных камер являлось сломить психику заключенного.
В Ярославке Гинзбург просидела год, пока не был организован этап на Колыму.
Этап на Колыму – это когда много женщин, едет через всю Россию на поезде в товарных вагонах, получают на сутки чашку воды и пайку хлеба. Длится эта поездка несколько месяцев, т.к. в начале ХХ века, поезда не умели разгоняться так же быстро, как они умеют это делать сегодня.
На Колыме Евгения Гинзбург провела 8 лет и находилась в положениях разной степени сложности. Поначалу ее определили в Эльген (по-якутски «Мертвый») на лесоповал, где хлеб давали только за выработанную норму (условных сто деревьев в день).
Лесоповал в Эльгене – это когда ты, не в ночном клубе на длинных шпильках и обтягивающем платье и не в арт-галерее в балетках и сарафанчике. Лесоповал в Эльгене – это когда ты в дырявых обносках, по колено в снегу, при -40, ржавой пилой пытаешься срубить дерево, и при этом ты женщина, которая уже несколько лет нормально не ела, больна цингой и еще целым букетом непонятных хворей.
Вообще, несмотря на все муки ада, через которые прошла Евгения Гинзбург, пройти его она смогла исключительно за счет своего везения и ряда удачно сложившихся обстоятельств.
Обстоятельства забрасывали ее на кухню посудомойкой, прачкой в квартиры вольных, но больше всего ей повезло, когда ее смогли определить медсестрой в тюремную больницу. В моменты, когда ее подруги по несчастью падали от изнеможения, Гинзбург либо ставила их на ноги, либо констатировала факт смерти, находясь вдали от Эльгенских лесоповалов.
Даже после того, как ее выпустили и сделали вечной поселенкой, судьба оказалась к ней более благосклонна, чем ко многим другим (Гинзубрг уже повезло, что ей не продлили срок, как продлевали его некоторым другим, без всяких на то причин и объяснений). Еще в тюрьме, Гинзбург обручилась с врачом Антоном Вальтером, с которым прожила в браке до 1966 года (пока тот не умер). Выйдя, она смогла устроиться воспитательницей и работать с детьми, что было практически невозможным – бывших заключенных, да еще и врагов народа и на километр не подпускали к воспитательным учреждениям. Она удочерила девочку, что было невозможно, к ней переехал сын, которого она уже не надеялась увидеть (если что, писатель Василий Аксёнов – сын Гинзбург от первого брака).
С другой стороны, если представить весы, где на одной чаше все злоключения, что пережила Евгения Гинзбург, а на другой плоды везения, то вряд ли второе сможет перевесить первое. Я даже сомневаюсь, что второе первое сможет уровнять.
Когда читаешь «Крутой маршрут» ты постоянно удивляешься той царящей иррациональной истерии, которая коснулась буквально всех. И также удивляешься тому, как многих эта волна репрессий не задела и как многие об этой волне даже ничего не подозревали.
Такой себе параллельный монтаж в разрезе определенного участка пространства – времени:
Из Москвы на Дальний север едет товарный поезд, и останавливается где-нибудь в Красноярске.
В момент, когда поезд останавливается, на перроне начинает существовать две реальности одновременно. В одной реальности, относительно беззаботные люди прохаживаются по привокзальной площади и встречают на перроне своих родственников. Молодые комсомольцы Степа и Гена, в ожидании прибытия поезда Маши, невесты Гены, обсуждают между собой возможность летней вылазки на природу, или что там еще обсуждали комсомольцы в 30-х? В другой реальности, в пятнадцати вагонах товарняка тесно набиты голодные, обезвоженные, страдающие от повышенной температуры и диареи женщины, которые, если бы увидели себя в зеркало вряд ли смогли бы идентифицировать себя как женщин.
И как такое уживается в одном временном отрезке, иногда практически рядом - порой понять трудно.
Вообще, в этой истории, описанной Гинзбург в первую очередь интересует вовлеченность огромного числа людей в этот карательный процесс. Т.е. понятно, что вся эта череда репрессий была организована Сталиным. Но исполнители были рассеяны по всему Советскому Союзу в том или ином объеме. Как у Довлатова: «Мы без конца проклинаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить - кто написал четыре миллиона доносов?»
Когда я читал «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме», в книге звучала такая интересная мысль: люди, которые, как и Адольф Эйхман ставили подписи под распоряжениями о массовых убийствах евреев, по сути своей не были злыми (отсюда и «Банальность зла» в названии). Т.е. были и злые по своей природе, но не все. Эти люди вроде Адольфа Эйхмана даже не задумывались о том, что происходит с теми, кого они одним росчерком приговорили к смерти. Они просто выполняли бумажную работу. При этом для этих людей слово и воля Гитлера была законом, а значит, предписанные им установки никакому обсуждению не подлежат.
У Гинзбург такой вот ярко выраженной мысли нет, хотя намеки местами проскакивают, когда она упоминает следователей или начальников тюрем, для которых все эти замученные люди, шедшие как на убой, были всего лишь списками ничего не говорящих имен и фамилий.
При этом напрашивается такого рода неприятное сравнение. Нацисты же целенаправленно шли на уничтожение евреев, которых сделали врагом нации номер один. Очистить арийскую нацию от всех недостойных – была той главной целью, о которой знал каждый немец.
В случае, с репрессиями в 1937, враги народа уничтожались тайно, беспартийная общественность до конца не знала и не понимала, что происходит с заключенными, сами же заключенные были оклеветаны и сосланы только потому, что так захотел один человек.
В этом ключе и контексте, нацисты выглядят даже симпатичнее – у них были идеалы, тупые и бесчеловечные, которые они воплощали в жизнь. В это же время, в СССР, нарушая конституцию государства, втайне от широких слоев общества, ни в чем не повинных людей обвиняли в том, чего они не делали и не собирались делать. Рядовых членов партии ссылали якобы за то, что они готовили покушения на райкомов и обкомов. Через какое-то время, ссылали и расстреливали уже и райкомов с обкомами за то же, за что ссылали и рядовых членов партии. А потом, ссылали и расстреливали уже тех, кто ссылал рядовых членов партии, райкомов и обкомов.
(UPD: Хотя, пожалуй нет. Как-то я позабыл о том, что репрессии применялись и по отношению к несогласным с нацистской идеологией, которых клеймили врагами народа и изменниками.)
Примечательно, что некоторые из заключенных, продолжали верить в Сталина и оправдывать его, даже после того, как отсидели по пять-десять лет.
Таких идейных людей Гинзбург встречала и в Ярославке, и в Эльгене, и в Магадане, находясь в «бессрочной» ссылке.
Это были учителя, журналисты, писатели, иногда рабочие, иногда колхозницы. Т.е. в независимости от того, какое образование было у заключенной и насколько широк или узок ее, заключенной, был кругозор, она, в случае определенного помешательства, готова была отринуть все аргументы и доводы и твердо стоять на своем: Сталин тут совершенно ни при чём.
«– Это следователи, гадюки, понаписовали… А он доверился Ежову. Вот теперь Берия порядок наведет. Докажет ЕМУ, что сидят все невинные. Вот помяните мое слово, скоро домой поедем. Надо больше писать ЕМУ, Иосифу Виссарионовичу… Чтобы знал правду. А как узнает – разве он допустит, чтоб такое с народом? Вот хоть я… С детства на Путиловском...»
Читая подобную литературу, всегда в голове крутится одна очень неприятная и страшная мысль.
Ведь без страдания этих десятков тысяч, без абсурдных арестов, без расстрелов, ссылок и лагерей, без воспоминаний тех, кто был на грани жизни и смерти, кто прошел все бесчеловечные условия, в которые их поместили подобные им, без всех описаний ужасов, которые нам оставили пережившие ад, мы, грядущие поколения не узнали бы глубины того дна, где покоятся очертания бесчеловечного внутри нас. Произведения вроде «Крутого маршрута» Гинзбург – это как напоминание того, на что способны люди, что они уже совершали, и что они могут еще когда-нибудь совершить. И если мыслить этой категорией, мы должны быть благодарны товарищу Сталину, за то, что показал нам, каких поступков не гнушается человек, когда перестает вести себя по-человечески. И если мыслить этой категорией, мы должны быть безмерно благодарны всем замученным, которые своими жизнями вывели очертания последствий зла и бесчеловечности.
Среди американских кабельных телеканалов, есть только два флагмана сериалопроизводства – HBO и AMC. Ну, и возможно FX. Если же учесть, что у HBO успешных сериалов больше чем у AMC и FX вместе взятых, то флагман, пожалуй, один. Да и вообще, все ваши любимые сериалы были сняты на HBO. «Клан Сопрано», «Прослушка», «Игра Престолов», «Новости», «Подпольная империя», «Настоящий детектив», «Дедвуд» и прости господи «Секс в большом городе» и «Настоящая кровь».
Плюс, исполнительным продюсером является Деймон Линделоф – одним из создателей «Остаться в живых».
Сюжет
В один прекрасный день, с планеты Земля просто так, одновременно взяли и исчезли (вознеслись) 2% людей. В сравнении с семью миллиардами пустяк, но все же не поддающееся объяснению исчезновение где-то четырнадцать миллионов человек – может внушить ужас. В центре сюжета – небольшой городок, в котором таким вот образом исчезло сто человек. Главный герой – шеф полиции, у которого проблемы в семье, проблемы с алкоголем, и малость проблемы с головой.
По сериалу, с момента исчезновения прошло три года, и общество слегка пошатнулось. Объяснить исчезновение никто не может. Божественный символизм, он как бы витает, но про судный день никто не кричит. Сами исчезнувшие тоже далеко не святые люди. Большинство людей, старается забыть и не замечать того что произошло, но выходит это не совсем уверенно, да и находятся такие, кто постоянно им об этом напоминает.
Во многом, похоже, что человечество в «Оставленных» увядает. При этом мир не погрузился в хаос, анархию и войны – процесс увядания в сериале какой-то медленный, и больше направлен на внутреннюю неуверенность, нежели на агрессию (хотя без агрессии тоже не обходится).
Все равно, интересно представить себе мир, в котором было все стабильно и, естественно, а потом вдруг неестественным образом исчезает небольшой процент людей. И оставшиеся теряют уверенность и веру в будущее. Потому что теперь, оказывается, возможно всякое. И что хуже всего, если те вознеслись, то почему остались остальные и что с ними будет?
Еще нужно понимать, что «Оставленные» – это тянущаяся драма с разговорами, хотя бывает, что и кого-то изобьют, сожгут или закидают камнями.
Секта Свидетелей Вины
В сериале есть очень крутая секта. Они одеты в белое, не говорят, постоянно курят, живут коммунами отдельно от остальных и постоянно провоцируют людей, за что периодически получают. Пополняются их ряды из слабых и неустойчивых, кто не смог спокойно принять исчезновение своих близких. Цель Свидетелей Вины – напоминать своим видом и своим присутствием о том, что произошло, т.к. многие стараются забыть про исчезновение своих близких и жить дальше, но по убеждению Свидетелей Вины, жить дальше как раньше больше не получится.
Заставка и музыка
В «Оставленных» очень много крутой классической музыки написал немецкий композитор Макс Рихтер. А классика, что появляется в самые эмоционально сильные моменты, делает эти моменты по-особому напряженными.
Ну а заставка, она такая:
Просто эти дерущиеся люди-фрески, летящие к свету, и изображенные под куполом, прям услада для глаз.
Странно, но поступив на первый курс факультета журналистики, я стал читать не больше, чем в школе, а наоборот. Наверное, не наберется и десяти книг, прочитанных в период с первого по третий курсы университета, а теми книгами, что были прочитаны, гордиться особо не приходится. Фредерик Бегбедер, Чак Паланик, Харуки Мураками – те три автора, чьи фамилии я отчетливо помню. Каким чудом мне удалось избежать знакомства с Пауло Коэльо – я не знаю, но поговаривают, что все четыре автора вместе – это всадники Апокалипсиса, на белом, рыжем, вороном и бледном конях, соответственно. Для сравнения, только за 2014 год я прочитал 47 книг, и округлить число мне помешал объемистый «Маятник Фуко» написанный Умберто Эко, на прочтение которого, я потратил почти месяц.
Лето перед четвертым курсом – это тот период, на который приходится возобновление моего статуса читателя и почитателя литературы. Я помню, как в общем чате нашей группы 3318-2, мой одногрупник выложил список той литературы, по которой мы начнем работать на «зарубежке» с осени, и я, увидев, что там исключительно мой когда-то любимый ХХ век, решил пройтись по нему, перешагивая через Камю, Ремарка, Гашека и в последнюю очередь Гессе.
Тем не менее именно со «Степным Волком» Германа Гессе, я продолжаю ассоциировать начало периода «беспрерывного чтения», который длится, кажется, уже четвертый год, хотя начался он формально с Камю, и смог войти в свою активную фазу, благодаря приобретению планшета, открывшего мне доступ ко всей литературе, которая либо была мне не по карману либо отсутствовала в библиотеках.
Я помню, что подходил к чтению «Степного волка» с опасением. Я боялся, что роман окажется скучным и занудным, традиционно вычурным и строгим, чтобы это не значило (почему-то, в то время я считал, что немецкая литература такова сама по себе).
Открыв же книгу, взятую в университетской библиотеке, старую и потрепанную, с выпадающими пожелтевшими страницами, я как-то умудрился в нее залипнуть и читал, не отрываясь, наслаждаясь историей престарелого интеллигента, копающегося внутри себя, препарирующего свои «Я», и пытающегося понять, чего в нем больше: человеческого или звериного.
Сразу за «Степным волком», последовал «Демиан», которого, как видно сейчас, я прочитал слишком рано. «Слишком рано прочитанное произведение» – фраза, которая может относиться к любому произведению в любой отрезок времени, но по отношению к «Демиану» это утверждение верно в том плане, что при той силе, которой роман обладает, в памяти у меня отложились только тезис про «Каинову печать» и взаимоотношение главного героя с Максом Демианом и матерью Макса. Тогда я не знал, что «Демиан» – это результат долгих сеансов психоанализа с доктором Йозефом Лангом, сам по себе некий роман-психоанализ.
При этом чего я не мог знать, когда читал и «Степного волка» и «Демиана», насколько личными для самого Гессе являются оба произведения (хотя, для Гессе каждое произведение личное). Писав, он не выдумывал или создавал, а переносил на страницы свои внутренние душевные переживания и сомнения, психологические проблемы и неврозы, которыми он страдал со школьных лет.
У Гессе, вообще, как оказалось, занятная биография. Гессе, выросший и воспитывавшийся в семье немецких пиетистов, посвятивших жизнь богу, и только богу, смог, тем не менее, выбрать свой путь, рано повзрослев и созрев духовно. Он унаследовал мигрени отца, чуть не покончил с собой в возрасте 16-17 лет. Какое-то время, родители считали его сумасшедшим хотя в итоге Гессе показал, что сумасшедший не он, а мир (Гессе смог не только предвидеть, но и пережить две мировые войны). Он объездил всё Европу, побывал на Востоке, и пытался соединить в себе обе культуры. Он пережил три брака, множество неврозов, несчетное количество сеансов психоанализа у Йозефа Ланга и его учителя Карла Юнга. Он все-таки смог обрести душевный покой на старости лет, и умер тихо и спокойно, во сне, как он этого хотел, в возрасте 85 лет.
Прочитав сначала «Игру в бисер», а затем его объемистую биографию, написанную некими Жаклин и Мишелем Сенэс, я понял, насколько точна фраза о том, что последний большой роман Гессе – это итоговое произведение всей его жизни.
Несмотря на то, что, в общем-то, «Игра в бисер» – это произведение, написанное очень скучным языком и не стоящем того объема, это прекрасно созданный мир самоотверженных людей, которые стремятся к знаниям.
В мире, пережившем большую войну и культурный упадок, существует Касталия – государство в государстве, орден интеллектуалов, не создающих, но изучающих, преданных только знаниям, музыке и игре в бисер. Игра в бисер – это попытка синтеза всех отраслей науки и искусства, главные из которых – это математика и музыка.
В центре романа – жизнеописание Йозефа Кнехта, Магистра игры в бисер, пришедшего неоткуда и ушедшего в никуда. Путь Йозефа Кнехта – это путь целеустремленного и талантливого человека, стремящегося к обретению духовности и получению знаний. Поскольку Кнехт – слуга, ему приносит счастье делиться полученными знаниями с другими. Кнехт понимает две вещи. Первая, что как не вечен был Античный мир с его философами и мыслителями, так не вечна и Касталия с игрой в бисер. Вторая, что те, кто несут в себе свет знаний и духовности – не должны отгораживаться от остального мира, пускай глупого, поверхностного и дикого.
В «Игре в бисер» заключена вся философия его жизни. Еще в 1915 году, в начале Первой мировой войны, Гессе писал: «Есть только одно королевство мира, и оно несокрушимо, оно находится в сердце каждого человека, который понимает всю глубину Баха, Платона или «Фауста». Жить в этом королевстве, считать его своей родиной и участвовать в его создании возможно для каждого из нас». Пусть Гессе писал о внутреннем мире, но Касталия как раз и похожа на это королевство, на этот богатый внутренний мир, где переплелись знания, духовность и музыка.
На протяжении всей своей жизни, Герман Гессе создавал себе двойников. И жил он порой так, словно в нем заключены разные люди, то путешественник, то затворник, то герой карнавалов и вечеринок. Йозеф Кнехт и Плинио Дезиньори – такие же части Германа Гессе, как Гарри Геллер и Степной Волк, Эмиль Синклер и Макс Дэмиан.
Вообще, «Игра в бисер» – помимо всего прочего, является литературным произведением с бонусами. (Как в видеоиграх с дополнительными миссиями после прохождения). Не каждый выдержит и дочитает до конца само произведение, но тех, кто с этим справился, ждет еще три рассказа, два из которых «Исповедник» и «Индийское жизнеописание» хочется перечитывать и размышлять над ними хотя бы раз в полгода, настолько они мудрые.
Что-то я увлекся. В общем. Читайте Германа Гессе, читайте его «Степного волка», читайте «Демиана», читайте «Игру в бисер». Следующим, что прочитаю я, обязательно будут «Сиддхартха» и «Паломничество в Страну Востока».
За «Отрочество» – фильм, снимавшийся двенадцать лет, на протяжении которых рос его главный герой Мейсон, а вместе с ним преображалось и менялось его окружение, говорят в основном потому, что фильм снимался двенадцать лет. На деле, говорить за него должны молодые американцы, уже ставшие студентами или перестающие ими быть. В этом фильме, при правильной оценке, они должны увидеть самих себя и предаться уютной ностальгии, а может и впасть в депрессию оттого, что время скоротечно, и что те двенадцать лет, которые отделяют шестилетнего мальчика от восемнадцатилетнего парня, можно ужать в три часа, а на самом деле в несколько минут осознания того факта, что ты уже стал взрослым.
Есть ряд людей, которые не увидят в фильме Ричарда Линклейтера новаторства. Создатели долгоиграющих сериалов, например, волей-неволей проделали линклейтеровский трюк, при этомне ставя перед собой такой цели. Подобно Мейсону, Сын Тони Сопрано Энтони Младший, за шесть сезонов на моих глазах из пухлого ученика начальных классов превратился сначала в сложного подростка, переживающего переходной возраст, а затем во взрослого парня, не знающего, что делать со своей жизнью. При этом все отмечают ту щепетильность и настойчивость, с которой Линклейтер подошел к созданию фильма. Режиссеру интересно течение времени и «Отрочество» не единственный показатель этого факта. Сняв в 1995 году «Перед рассветом», он продолжает возвращаться к истории Джесси и Селин каждые девять лет.
По большому счету, история Мейсона и его семьи не так важна – фон гораздо важнее. Правы будут те, кто напишет, что несмотря на несколько драматических моментов, история этого ребенка во многом заурядна. Да и сам Мейсон, не обладает сложным характером и особым видением окружающего его мира. Со временем он понимает, что осы не делаются из брызг воды, и чем старше он становится, тем большими сомнениями насчет своего будущего он грызется, но это не уникальность одного Мейсона – это уникальность любого подростка.
Линклейтеру удалось сделать важную вещь – он создал слепок десятилетия. Фильм лишен динамики, но он плавно течет, сосредотачиваясь на каждом моменте, который «сейчас и здесь». «Отрочество» во многом – это более реалистичный и менее драматичный «Форест Гамп», где герой, пусть и не становится участником эпохальных событий века, но наблюдает за ними со стороны. Да и не все события эпохальны – некоторые из них не выдержали проверки временем, но все же дороги в качестве воспоминаний.
Детский взгляд на войну в Ираке, выход новой книги про Гарри Поттера, выборы между Обамой и Маккейном, танцы под SouljaBoy, «Завтрак для чемпионов» Курта Воннегута и «Убить пересмешника» Харпер Ли, вместо саги «Сумерки» Стефани Майер, вечеринка под TheBlackKeys и первый алкоголь – все это, прочувствовал на себе каждый американский ребенок, взрослевший в начале двухтысячных. И в этом плане, для повзрослевших детей, «Отрочество» может стать важным фильм и через двадцать лет, когда они, уже взрослые, захотят вспомнить, как это было, и показать этот задокументированный и аккуратно оформленный период жизни своим детям.
К слову, в 1992 году Ларс фон Триер начал работать над проектом, под условным названием «Измерение», цель которого сделать игровое кино, каждый год, вплоть до 2024 года, снимая по две минуты. Об этом он говорил датскому киноведу Стигу Бьоркману, в 1995 году, когда тот брал одно из многих интервью для своей книги с режиссером. Так что, если режиссера не убьет очередной невроз, или депрессия, или если он уже не прекратил работу над проектом, то через девять лет, мы имеем все шансы увидеть новое, весьма специфическое «Отрочество».
Несколько рваных и несвязных абзацев за «Левиафан».
1. Общее впечатление.
«Левиафан» мне понравился. В общем-то, с вероятностью в 90% мне понравится любой фильм без хеппи-энда, вызывающий сильные отрицательные эмоции, но «Левиафан» вдобавок ко всему – это прекрасно снятое кино без лишних кадров (как об этом сказал сам Звягинцев в эфире «Собчак живьем»), в какой-то момент даже дарящее надежду, но потом нагло ее забирающее.
Идея противостояния маленького человека и беспощадной государственной машины не нова – в российском независимом кино, эта тема становится превалирующей, тот же «Дурак» Быкова об этом. Да и правы те, кто говорили, что «Левиафан» – обо всех нас, и мог бы быть снят где угодно (другое дело, как именно это говорит, скажем, немецкий режиссер Вернер Херцог и министр культуры РФ Владимир Мединский: первый принимает эту данность, второй кидает стрелки). «Левиафан» же хорош благодаря плавной поочередности в рассказе этой трагической истории – в определенный промежуток фильма, все внимание сосредоточено исключительно на одном конкретном персонаже, при этом из фокуса не выпадает общая картина, которая, с каждым новым персонажем, становится все более беспросветной. «Левиафан» хорош драмой, которая покрывает все, и не оставляет никаких просветов, тем самым вызывая ближе к финалу особый катарсис, то особое удовольствие и те особые эмоции, которые сильнее смеха и радости. «Левиафан» хорош тем, что макает зрителя (в первую очередь российского) в реальность в которой он живет, и которой он не замечает. Задает вопросы: готовы ли вы дальше так жить, дальше терпеть эту беспросветность и прикрываться величием и духовностью, а решением всех проблем считать бутылку? Судя по реакции тех людей, которые приняли фильм, как оскорбление и надругательство – готовы. «Левиафан» хорош тем, что задает важный вопрос: «Можешь ли ты удою вытащить левиафана и верёвкою схватить за язык его?» Хотя для меня он звучит скорее так: «Готов ли ты попытаться удою вытащить левиафана и верёвкою схватить за язык его?». Наконец, «Левиафан» красив. Визуально лучше бы его, наверное, смог сделать разве что Владимир Башта, оператор другого замечательного русского фильма «Географ глобус пропил».
2. «Левиафан» и Звягинцев
Несмотря на то, что «Елена» висит у меня в закладках еще с момента выхода, а про «Изгнание» я где-то даже слышал, со Звягинцевым до «Левиафана» я знаком не был.
За несколько месяцев, думаю, смогу решить этот вопрос и даже разродиться общими впечатлениями.
Вообще, посмотрев недавнее интервью Ксении Собчак с Андреем Звягинцевым, я был очень доволен, т.к. это оказался очень образованный, думающий и воспринимающий человек. Советую посмотреть и вам.
3. «Левиафан» и «Дурак»
Так случилось, что и «Дурак» Быкова и «Левиафан» Звягинцева, вышли (и выйдут) примерно в одно и то же время, и сняты на одну и ту же тему (даже с одной одинаковой сценой).
У меня лежит недописанная рецензия на «Дурака», и я ее, рано или поздно обязательно выложу, но пока что мне интересно немного сравнить эти два фильма.
Несмотря на то, что мне очень понравился «Дурак», на фоне «Левиафана» он смотрится не убедительно, по нескольким причинам. В «Дураке» нет глубины, вся глубина выставлена на поверхность, от этого он так сильно понравился широким массам и даже ворвался в ТОП-250 сайта «Кинопоиск», эдакий, «типичный abibas на рынке социального кино, шитый белыми нитками и раскисающий в дождь», как написала на «Сеансе» Мария Кувшинова. Хотя, в «Дураке» есть отличный образ – дом, который вот-вот рухнет, отождествляющий страну и ее народ. С другой стороны, образ дома маленького человека, который [ВНИМАНИЕ! СПОЙЛЕР!] разрушают, а на его месте строят церковь – тоже довольно мощный. В «Левиафане» нет таких поверхностных и неосторожных вещей, как «Спокойная ночь» группы Кино и «Памяти Алексея Балабанова» перед титрами, хотя «Левиафан» упрекают за штамп с водкой. И вообще, «Левиафан» красивее, масштабнее, и технически, более совершенен – Быков пока так не научился (в «Майоре», например, была та же проблема).
4. «Левиафан» и Россия
Понятно, что фильм назвали антирусским. В этом плане, вся искренние произведения (литературные, художественные, кинематографические) антирусские. А автор, в свою очередь, просто чувствует, и описывает то, что чувствует. И если в итоге получается «Левиафан» или «День опричника» – виноват в этом не автор, виновато общество и строй, внутри которого он находится, и которое он ощущает, более, чем все остальные.
Как правильно заметил сам Звягинцев, то, что Министерство Культуры выдало ему денег на проект, свидетельствует о том, что заведуют этим не чиновники, а деятели. И как бы нелепо эта надпись выглядела, в общем, это хорошо. Потому что в момент, когда эта надпись будет появляться исключительно на фильмах Михалкова и легких комедиях студии Enjoy Movies – тогда точно все, жопа. Пусть и не наша.
В этой связи, такая вялая реакция на получение премии «Золотой глобус», впервые почти за 70 лет, с момента выхода «Войны и мир» Сергея Бондарчука. И в этой связи, интересно, какова будет реакция на получение «Оскара», чего я искренне желаю фильму.
5. «Левиафан» и Украина
Несмотря на то, что «Левиафан» про всех нас», когда я смотрю и его и «Дурак», или слушаю Проект Увечье со строчками «Затопит улицы протест похлеще паводка, Но твоя свобода тут ровна длине поводка» и «Владыки сверху давят берцем пуще насекомых, И нас поделят на секущих и на секомых», я больше не отождествляю тот беспросветный тоталитарный мрак со своей странной. И об этом, я скоро напишу очень много слов.
А для украинца, пережившего прошлый год, и переживающего этот – «Левиафан» как памятка и напутствие: молчание, равнодушие и бездействие, без особого труда сделает «Левиафан» действительностью и у нас. Потому что, до прошлого года, мы тоже были частью «Левиафана».
Мишель Фуко. "Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы"
Впервые, когда брался за Фуко, мне попалась "История безумия в Классическую эпоху", после которой я решил, что если и дам господину философствующему французу второй шанс, то это будет очень не скоро. Интерес вызывал только первый раздел про изоляцию прокаженных и душевнобольных, в остальном же, это был краткий пересказ того, как лечили душевнобольных несколько веков назад с обилием нечитабельных цитат. В общем-то, я думал, что это будет весело, но это оказалось скукой смертной.
Но внезапно, не так давно, мне захотелось прочитать "Маятник Фуко" Умбэрто Эко. И я решил, что будет очень остроумно, если я прочитаю "Маятник Фуко" сразу после какой-нибудь работы Мишеля Фуко. Какой-нибудь работой оказалась "Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы", и она оказалась прямо таки замечательной и распрекрасной.
На уровне интуиции, мне давно казалось, что с пенитенциарной системой что-то не так. "Надзирать и наказывать" проливает свет на то, что именно с ней не так.
Краткая история от времен, когда преступников в карнавально-показательной манере казнили на площадях, до настоящего, в котором их не вполне удачно запирают и перевоспитывают.
Ниже, много интересных цитат из книги. Вначале, много пыток и казней.
Одна из причин, почему я не жалею что не застал XVIII век:
Второго марта 1757 г. Дамьена приговорили к "публичному покаянию перед центральными вратами Парижского Собора"; его "надлежало привезти туда в телеге, в одной рубашке, с горящей свечой весом в два фунта в руках", затем "в той же телеге доставить на Гревскую площадь и после раздирания раскаленными щипцами сосцов, рук, бедер и икр возвести на сооруженную там плаху, причем в правой руке он должен держать нож, коим намеревался совершить цареубийство; руку сию следует обжечь горящей серой, а в места, разодранные щипцами, плеснуть варево из жидкого свинца, кипящего масла, смолы, расплавленного воска и расплавленной же серы, затем разодрать и расчленить его тело четырьмя лошадьми, туловище и оторванные конечности предать огню, сжечь дотла, а пепел развеять по ветру".
"Наконец его четвертовали, – сообщает "Gazette d'Amsterdam". – Последнее действо заняло много времени, поскольку лошади не были приучены тянуть; тогда вместо четырех лошадей впрягли шесть; но и их оказалось мало, и, чтобы оторвать конечности несчастного, пришлось перерезать ему сухожилия и измолоть суставы…
Про момент отказа от публичных казней:
Наказание постепенно перестает быть театром. И все, что остается в нем от зрелища, отныне воспринимается отрицательно; как будто постепенно перестают понимать функции уголовно-исполнительной церемонии, как будто этот ритуал, который "завершал" преступление, заподозрили в недолжном родстве с последним: словно заметили, что он равен, а то и превосходит в варварстве само преступление, приучает зрителей к жестокости, тогда как должен отваживать от нее, показывает им, насколько часты преступления, выдает в палаче преступника, в судьях - убийц, в последний момент меняет роли, превращая казнимого преступника в объект сочувствия или восхищения. Беккариа давно заметил: "Убийство, представляемое нам как ужасное преступление, сами совершают хладнокровно, без угрызений совести". Публичная казнь воспринимается отныне как очаг, где снова разгорается насилие.
Итак, наказание постепенно становится наиболее скрытой частью уголовной процедуры. Это влечет за собой несколько следствий: наказание покидает область едва ли не повседневного восприятия и входит в область абстрактного сознания; эффективность наказания определяется его неотвратимостью, а не зрелищным воздействием; не ужасающее зрелище публичного наказания, а именно неизбежность наказания должна отвращать от преступления; функционирование наказания в качестве примера изменяет свои механизмы.
Наказание души и тела:
Если система исполнения наказания в самых строгих ее формах уже не обращена на тело, тогда за что же она цепляется? Ответ теоретиков - тех, кто открыл в 60-х годах XVIII века период, который пока еще не завершился, - прост, почти очевиден. Он как бы содержится в самом вопросе. Если не тело, то душа. Искупление, которое некогда терзало тело, должно быть заменено наказанием, действующим в глубине, - на сердце, мысли, волю, наклонности. Мабли сформулировал этот принцип раз и навсегда: "Наказание, скажем так, должно поражать скорее душу, чем тело".
Про появление классификации преступлений и преступников:
С тех пор как средние века в результате медленного и болезненного процесса создали великую процедуру дознания, сложилось мнение, что судить - значит установить истину преступления, определить личность преступника и применить к нему предусмотренное законом наказание. Знание правонарушения, знание виновного, знание закона - три условия, позволявшие положить в основание приговора истину. Но теперь в ход уголовного судопроизводства вводится совсем иной вопрос об истине. Не просто: "Установлен ли акт и является ли он преступным?" - но также: "Что это за акт, какое это насилие или убийство? К какому уровню или к какой области реальности он принадлежит? Что это - фантазия, психотическая реакция, временное безумие, развращенность?" Не просто: "Кто его совершил?" - но также: "Как установить вызвавший его причинный процесс? Что в самой личности преступника привело к преступлению? Инстинкт, бессознательное, среда, наследственность?" Не просто: "Каким законом карается это правонарушение?" - но: "Какие меры были бы наиболее адекватными? Как предвидеть эволюцию преступника? Каков наилучший путь к его исправлению?" В структуру судопроизводства и вынесения судебного приговора внедрился целый комплекс оценочных, диагностических, прогностических и нормативных суждений о преступном индивиде.
Пытка, как демонстрация власти:
Выясняя, почему уголовно-исполнительная система столь широко применяла пытки, мы привели общие и в каком-то смысле внешние обоснования. Они объясняют не только саму возможность и длительное существование физических наказаний, но и то, почему протесты против них были столь слабыми и редкими. Но на этом фоне необходимо выяснить точную функцию наказаний. Пытка так прочно вписалась в судебную практику, поскольку она обнаруживает истину и демонстрирует действие власти. Она обеспечивает связь письменного с устным, тайного с публичным, процедуры расследования с операцией признания; она позволяет воспроизводить преступление на видимом теле осужденного; в ней, в этой ужасной операции, преступление одновременно обнаруживается и отменяется. Она также делает тело осужденного человека местом приложения мести государя, опорной точкой проявления власти, предлогом для утверждения асимметрии сил. Далее мы увидим, что отношение "истина-власть" остается в центре всех карательных механизмов и сохраняется даже в современной уголовно-судебной практике - но совсем в другой форме и с совершенно иными последствиями. Эпоха Просвещения поторопилась дисквалифицировать публичные казни и пытки, осудив их как "зверство". Термин, часто употреблявшийся и самими юристами, но без критических целей. Возможно, понятие "зверство" - одно из тех, что наилучшим образом характеризуют экономию публичной казни в прежней уголовно-судебной практике. Прежде всего, "зверством" называют некоторые ужасные преступления; тем самым указывают на ряд нарушаемых ими естественных или положительных, божественных или человеческих законов, на скандальную откровенность или, напротив, тайное коварство, с какими они были совершены, на ранг и общественное положение преступников и жертв, на подразумеваемый или производимый ими беспорядок, на ужас, внушаемый преступлениями. Наказание, поскольку оно должно выставлять преступление во всей его опасности на всеобщее обозрение, должно брать на себя ответственность за зверство: выносить его на свет через признания, речи и надписи, которые делают его всем известным; воспроизводить его в церемониях, обращающих зверство на тело преступника в виде унижения и страдания. Зверство есть та часть преступления, которую наказание возвращает в форме публичной пытки, для того чтобы выставить его напоказ при ясном свете дня; образ, неотъемлемый от механизма, воспроизводящего в самой сердцевине наказания видимую истину преступления. Публичная казнь составляет часть процедуры, устанавливающей реальность того, за что карают. Более того, зверство преступления - это также оскорбление, заключенное в брошенном суверену вызове; именно оно подвигает государя к ответной реакции, функция которой - превзойти это зверство, обуздать, преодолеть его поглощающей его чрезмерностью. Следовательно, зверство, неотступно сопровождающее публичную казнь, играет двойную роль: с одной стороны, оно - связующее начало для преступления и наказания, а с другой - повод к ужесточению наказания по сравнению с преступлением. Зверство обеспечивает воссияние сразу и истины, и власти; оно - завершение ритуала следствия и церемония, в которой монарх празднует свой триумф; и оно объединяет истину и власть в казнимом теле. Практика наказаний в XIX веке стремится к установлению максимально большой дистанции между "беспристрастными" поисками истины и насилием, которое невозможно полностью устранить из наказания. Она старается подчеркнуть разнородность преступления, требующего наказания, и наказания, налагаемого государственной властью. Истина и наказание должны быть связаны одним лишь отношением необходимого следования. Карающая власть не должна запятнать себя преступлением более серьезным, нежели то, за которое хочет карать. Она должна оставаться невиновной в налагаемом ею наказании. "Скорее запретим такие пытки. Они достойны только коронованных извергов, правивших римлянами". Согласно же уголовно-судебной практике предыдущей эпохи, близость в публичной казни монарха и преступления, производимая в ней смесь "демонстрации" и наказания - не последствия варварской путаницы: их соединяет механизм зверства и его необходимые сцепления. Зверство искупления организует ритуальное подчинение подлости всемогуществу.
Народ, как главный персонаж публичной казни:
В церемониях публичной казни главным персонажем является народ, чье реальное и непосредственное присутствие требуется для ее проведения. Казнь, о которой все знают, но которая вершится втайне, едва ли имеет смысл. Цель состоит в том, чтобы преподать урок, не только доводя до сознания людей, что малейшее правонарушение скорее всего будет наказано, но и внушая ужас видом власти, обрушивающей свой гнев на преступника. "В уголовных делах самое трудное - наложение наказания: оно цель и завершение судебного разбирательства, и его единственный плод, когда оно надлежащим образом применяется к виновному, - назидание и устрашение".
Но роль народа в сцене устрашения двусмысленна. Людей созывают как зрителей: они собираются, чтобы наблюдать публичное выставление и покаяние; позорные столбы, виселицы и эшафоты воздвигаются на людных площадях или на обочинах дорог; иногда трупы казненных по нескольку дней демонстрируются близ мест совершения преступлений. Люди должны не только знать, но и видеть собственными глазами. Ведь надо заставить их бояться. Но они должны быть также свидетелями, гарантами и в какой-то мере участниками наказания. Они имеют право быть свидетелями и требуют соблюдения своего права. Тайная казнь - казнь для привилегированных, и в таких случаях часто подозревают, что она не исполняется со всей строгостью. Протестуют, когда в последний момент жертву прячут от взоров. Главный кассир почтового ведомства был выставлен напоказ за убийство жены, а затем укрыт от толпы: "Его посадили в телегу; думали, что без надлежащей охраны трудно уберечь его от избиения громко негодующей чернью". Когда повесили некую Лекомба, позаботились закрыть ей лицо; "шея и голова ее были покрыты платом, отчего публика роптала и говорила, что это не Лекомба". Народ отстаивает свое право наблюдать казнь и видеть, кого казнят. И народ имеет право участвовать в казни. Осужденного долго водят, показывают, унижают, всячески напоминают о чудовищности совершенного преступления, он подвергается оскорблениям, а иногда нападению толпы. В месть монарха должна привходить месть народа. Последняя совсем не составляет основания мести суверена, и король отнюдь не выражает месть народа; скорее, народ призван оказывать содействие королю, когда тот решает "отомстить своим врагам", особенно если эти враги - из народа. Такова своего рода "эшафотная служба", которую народ обязан нести в интересах королевской мести. Эта "служба" предусматривалась старыми постановлениями.
Человек, как мера власти:
Необходимость наказания без публичной казни и пытки сначала выразилась как крик души или негодующей природы; наказывая худшего из убийц, нужно видеть и уважать в нем хотя бы одно - «человека». В XIX веке придет день, когда «человек», открытый в преступнике, станет мишенью уголовно-правового вмешательства, объектом исправления и преобразования, окажется в центре целого ряда странных наук и практик — «пенитенциарных», «криминологических». Но в эпоху Просвещения человек противопоставляется варварской жестокости публичных казней отнюдь не как тема положительного знания, а как законный предел: законная граница власти карать. Не та, что должна быть достигнута, чтобы преобразовать его, но та, что должна остаться неприкосновенной, чтобы сохранить уважение к нему. Noli me tangere*. «Человек», на которого указывают реформаторы в противовес деспотизму эшафота, становится также человеком-мерой: не вещей, но власти.
Про паралич правосудия:
Паралич правосудия объясняется не столько ослаблением власти, сколько ее дурно регулируемым распределением, сосредоточением в определенном числе точек и вытекающими отсюда конфликтами и неувязками.
Про истоки уголовно-правовой реформы:
Новая юридическая теория уголовно-правовой системы фактически открывает новую «политическую экономию» власти наказывать. Отсюда понятно, почему у «реформы» нет единого истока. Реформа не была инициирована ни наиболее просвещенными подсудимыми, ни философами, считавшими себя врагами деспотизма и друзьями человечества, ни даже общественными группами, противостоящими парламентариям. Вернее, она была выношена не только ими; в глобальном проекте нового распределения власти наказывать и нового распределения ее воздействий сходится много различных интересов. Реформа не подготавливалась вне судебного аппарата и не была направлена против всех его представителей; она готовилась главным образом изнутри — многочисленными магистратами на основе их общих целей и разделявших их конфликтов, вызванных борьбой за власть. Конечно, реформаторы не составляли большинства магистратов, но именно законоведы наметили основные принципы реформы: должна быть создана судебная власть, недосягаемая для непосредственного влияния власти короля. Власть, которая будет лишена всякой претензии на законотворчество; будет отделена от отношений собственности; и не имея иных ролей, помимо судебной, будет исполнять свою единственную функцию в полную силу. Словом, судебная власть должна зависеть отныне не от многочисленных, «прерывистых», подчас противоречивых привилегий власти суверена, но от непрерывно, сплошь распределяемых воздействий государственной власти.
Задачи уголовно-судебной реформы в XVIII веке:
Поставить новую цель и изменить масштаб. Определить новую тактику для достижения цели, тактику, которая является теперь более тонкой, но также и более широко распространенной в общественном теле. Найти новые методы регулирования наказания и адаптации его последствий. Установить новые принципы регуляции, совершенствования, обобщения и унификации искусства наказывать. Сделать однородным его применение. Снизить экономическую и политическую стоимость наказания путем увеличения его эффективности и числа каналов. Словом, создать новую экономию и новую технологию власти наказывать. Таковы, несомненно, существенно важные задачи уголовно-судебной реформы в XVIII веке.
Семиотическая техника, которой пытаются вооружить власть наказывать, основывается на пяти-шести основных правилах.
Правило минимального количества:
Преступление совершается потому, что обеспечивает определенные выгоды. Если связать с идеей преступления идею скорее невыгоды, нежели выгоды, оно перестанет быть желаемым. «Для достижения цели наказания достаточно, чтобы причиняемое им зло превышало выгоду, которую виновный мог бы извлечь из преступления»38. Можно и даже нужно признать родственность преступления и наказания, но уже не в прежней форме, где публичная казнь должна была быть равна преступлению по силе и вдобавок обнаруживать избыточную власть суверена, осуществляющего законное мщение; квазиравенство на уровне интересов: чуть выгоднее избежать наказания, чем пойти на риск, связанный с преступлением.
Правило достаточной идеальности:
Если мотивом преступления является ожидаемая выгода, то эффективность наказания заключается в ожидаемой невыгоде. Поэтому «боль»*, составляющая сердцевину наказания, — не столько действительное ощущение боли, сколько идея боли, неудовольствия, неудобства, — «боль» от идеи «боли». Наказание должно использовать не тело, а представление. Или, точнее, если оно использует тело, то не столько как субъекта, переживающего боль, сколько как объект представления: воспоминание о боли должно предотвратить повторение преступления, точно так же как зрелище, сколь угодно искусственное, физического наказания может предотвратить распространение заразы преступления. Но не боль как таковая является инструментом техники наказания. Следовательно, надо по мере возможности избегать торжественных эшафотов (за исключением тех случаев, когда требуется действенное представление). Тело «выпадает» как субъект наказания, но не обязательно как элемент зрелища. Упразднение публичных казней, которое при возникновении теории получило лишь лирическое выражение, теперь может быть выражено рационально: максимальное значение надо придавать представлению боли, а не телесной реальности ее.
Правило побочных эффектов:
Наказание должно оказывать наибольшее воздействие на тех, кто еще не совершил проступка; рассуждая логически, если можно быть уверенным в том, что преступник не совершит преступление повторно, то это должно доказывать другим, что он наказан. Центробежное усиление воздействия, приводящее к парадоксу: в расчете наказаний наименее интересным элементом является преступник (если нет оснований полагать, что он совершит преступление еще раз). Беккариа иллюстрирует этот парадокс, предлагая заменить смертную казнь пожизненным рабством. Не является ли такое наказание физически более жестоким, чем смерть? Вовсе нет, говорит Беккариа: ведь боль, причиняемая рабством, подразделяется для осужденного на столько же частей, сколько мгновений ему осталось жить; это бесконечно делимое наказание, элейское, куда менее суровое, чем исполнение смертного приговора, недалеко отстоящее от публичной казни. Но для тех, кто видит рабов или представляет их себе, претерпеваемые ими страдания концентрируются в одной-единственной мысли; все моменты рабства стягиваются в одно представление, которое становится поэтому более ужасным, чем мысль о смерти. Это экономически идеальное наказание: оно минимально для того, кто его претерпевает (и будучи превращен в раба, не способен совершить свое преступление еще раз), и максимально для того, кто рисует его в воображении. «Среди наказаний и способов их применения соразмерно преступлениям надо выбирать средства, производящие наиболее длительное впечатление на умы людей и наименее жестокие по отношению к телу преступника».
Правило абсолютной достоверности:
Мысль о всяком преступлении и ожидаемой от него выгоде должна быть связана с мыслью о наказании и его результате — совершенно определенной невыгоде; связь между ними должна расцениваться как необходимая и неразрывная. Этот общий элемент достоверности, обеспечивающий эффективность уголовно-исполнительной системы, включает ряд конкретных мер. Законы, квалифицирующие преступление и устанавливающие наказание, должны быть абсолютно ясными, «с тем чтобы каждый член общества мог отличить действия преступные от действий добродетельных». Законы должны быть опубликованы и доступны каждому; нужны не устные традиции и обычаи, а письменное законодательство - «прочный памятник, напоминающий об общественном договоре», открытые для всеобщего ознакомления печатные тексты: «Лишь книгопечатание делает хранителем священного свода законов все общество, а не горстку избранных». Монарх должен отказаться от права прощения, и тогда сила, присутствующая в мысли о наказании, не будет ослабляться надеждой на монаршее вмешательство: «Дать знать людям, что преступление может быть прощено и что наказание не является его непременным следствием, значит взлелеять в них надежду на безнаказанность... законы должны быть неумолимыми, а те, кто приводит их в исполнение, непреклонными». А главное, ни одно совершённое преступление не должно ускользнуть от взгляда тех, кто вершит правосудие. Ничто так не ослабляет действие законов, как надежда на безнаказанность. Можно ли утвердить в умах граждан строгую связь между преступлением и наказанием, если известен коэффициент, определяющий малую вероятность последнего? Не приходится ли делать наказание тем более устрашающим и жестоким, чем менее страшатся его по причине необязательности его исполнения? Вместо того чтобы подражать старой системе и быть «строже, надо быть бдительнее». Отсюда идея, что механизм правосудия надо усилить органом надзора, который работал бы с ним в одной связке и позволял бы либо предотвращать преступления, либо, если они уже совершены, арестовывать преступников; полиция и юстиция должны действовать вместе, как два взаимодополнительных элемента одного процесса: полиция — гарантируя воздействие «общества на каждого индивида», юстиция - гарантируя «права индивидов по отношению к обществу»; таким образом каждое преступление будет выведено на свет дня и непременно наказано. Но необходимо также, чтобы судопроизводство не было тайным, чтобы причины, по которым обвиняемого осуждают или оправдывают, были известны всем и чтобы каждый мог знать основания для наказания: «Пусть судья выскажет свое мнение во всеуслышание, пусть зачитает в суде текст закона, на основании которого выносится обвинительный приговор... пусть судебные процедуры, сокрытые во мраке судейских канцелярий, будут открыты всем гражданам, интересующимся судьбой осужденного».
Правило общей истины:
Совершенно банальный принцип, за которым скрывается важное преобразование. Старая система судебных доказательств, применение пыток, вырывание признаний, использование публичной казни, тела и зрелища для воспроизведения истины в течение долгого времени изолировали уголовно-правовую практику от обычных форм доказательства: полудоказательства производили полуистины и полупреступников; слова, вырванные под пытками, считались более ценными и правдивыми; предположение о виновности влекло определенную степень наказания. Неоднородность этой системы и обычной системы доказательства стала скандалом лишь тогда, когда власти наказывать для ее собственной экономии потребовалась атмосфера неопровержимой очевидности. Как можно неразрывно связать в сознании людей мысль о преступлении с мыслью о наказании, если реальность наказания не всегда следует за реальностью преступления? Установление этой связи во всей очевидности и в соответствии с общепризнанными методами становится задачей первостепенной важности. Верификация преступления должна подчиняться критериям, общим для всякой истины. В используемых аргументах, в получаемых доказательствах судебное суждение должно быть однородно со всяким нормальным суждением. Стало быть, налицо отказ от «судебного» доказательства, отказ от пытки, потребность в полной демонстрации для удостоверения истины, уничтожение какого бы то ни было соотношения между степенями подозрения и степенями наказания. Подобно математической истине, истинность преступления должна быть признана только в том случае, если она полностью доказана. Отсюда вытекает, что вплоть до окончательного доказательства факта совершенного преступления обвиняемый должен считаться невиновным и что для получения доказательства судья должен использовать не ритуальные формы, а обычные инструменты, обычный человеческий разум, присущий также философам и ученым: «Теоретически я рассматриваю судью как философа, который намерен открыть интересную истину... Мудрость его позволит ему охватить все обстоятельства и взаимоотношения, свести воедино или развести все, что надо свести или развести, дабы прийти к здравому суждению». Расследование, упражнение обычного разума, отставляет старую инквизиторскую модель и принимает куда более гибкую, дважды удостоверенную (наукой и здравым смыслом) модель эмпирического исследования. Отныне судья подобен «штурману, ведущему судно между скалами»: «Какие доказательства или улики будут сочтены достаточными? — Никто не дерзнет определить это в общей форме. Поскольку обстоятельства подвержены бесконечным изменениям, поскольку доказательства и улики необходимо черпать из обстоятельств, яснейшие доказательства и улики должны изменяться соответственно». Отныне судебно-правовая практика должна подчиняться общему или, скорее, комплексному режиму истины, в котором разнородные элементы - научное доказательство, свидетельство органов чувств и здравый смысл — переплетаются, с тем чтобы сформировать «глубинное убеждение» судьи. Хотя уголовное правосудие сохраняет формы, гарантирующие его справедливость, отныне оно открывается для любых истин, если они очевидны, хорошо обоснованны и общепризнанны. Судебный ритуал сам по себе уже не производит отдельную истину. Его возвращают в поле общих доказательств. С многочисленными научными дискурсами завязываются трудные, бесконечные отношения, которые уголовное правосудие пока не способно контролировать. Хозяин правосудия отныне не является хозяином его истины.
Правило оптимальной спецификации:
Для того чтобы судебно-правовая семиотика покрывала все поле противозаконностей, уменьшения количества которых добиваются, все правонарушения должны получить определение; все они должны быть классифицированы и собраны в виды. Следовательно, необходим кодекс, причем достаточно точный, где был бы четко обозначен каждый тип правонарушения. Молчание закона не должно взращивать надежду на безнаказанность. Требуется исчерпывающий, ясный кодекс, определяющий преступления и устанавливающий наказания. Но та же настоятельная необходимость полного совпадения всех возможных правонарушений и следствий-знаков наказания заставляет идти дальше. Мысль об одном и том же наказании воспринимается по-разному: штраф не пугает богатого, как бесчестье не пугает человека с дурной репутацией. Вред, причиняемый преступлением, и значение последнего как примера различны в зависимости от общественного положения правонарушителя: преступление, совершенное знатным, наносит больший ущерб обществу, чем преступление простолюдина. Наконец, наказание должно предотвращать повторение преступления, а значит, учитывать глубинную природу самого преступника, возможную степень его порочности, внутреннее качество его воли: «Из двух людей, совершивших одинаковую кражу, кто виновен больше — тот, кто едва сводит концы с концами, или тот, кто купается в роскоши? Из двух клятвопреступников кто виновен больше — тот, кому с малых лет внушали чувство чести, или тот, кто был предоставлен сам себе и не знал преимуществ образования?» Одновременно с необходимостью параллельной классификации преступлений и наказаний возникает необходимость индивидуализации наказания в соответствии с особым характером каждого преступника. Эта индивидуализация ляжет тяжелым грузом на всю историю современного уголовного права; ее корни именно здесь: в терминах теории права и в соответствии с требованиями повседневной практики индивидуализация, несомненно, прямо противоположна принципу кодификации; но с точки зрения экономии власти наказывать и методов, с помощью которых хотят распространить по всему общественному телу точно подогнанные знаки наказания — без излишества, но и без лакун, без ненужного «расходования» власти, но и без робости, — становится очевидно, что кодификация системы преступления — наказания и модуляция пары преступник — наказание идут бок о бок, что одно требует другого. Индивидуализация предстает как конечная цель точно подогнанного кодекса.
Наказание, как отражение преступления:
Реформаторы предложили целую коллекцию наказаний, институционально естественных и по форме напоминающих состав преступления. Возьмем, например, Вермея: тех, кто посягает на свободу общества, надо лишать личной свободы; злоупотребляющие преимуществ вами, предоставляемыми законом, и привилегиями, обеспечиваемыми государственной службой, должны быть лишены гражданских прав; взяточничество и ростовщичество должны караться штрафом, кража — конфискацией имущества, «тщеславие» — позором; убийство наказывается смертью, поджог — сожжением. Отравителю «палач поднесет кубок и выплеснет содержимое в лицо, дабы заставить его осознать чудовищность совершенного злодеяния, воскресив перед ним картину преступления; засим палач бросит его в котел с кипящей водой». Просто мечтания? Возможно. Но принцип символической связи четко сформулировал уже Ле Пелетье, когда в 1791 г. представил Конституанте новое уголовное законодательство: «Необходимо четкое соотношение между природой преступления и природой наказания»; преступник, прибегший к насилию, должен подвергнуться физическим страданиям, лодырь — изнурительному труду, подлый — бесчестью.
Критика заключения, как меры наказания:
Целый арсенал живописных наказаний. «Избегайте налагать одинаковые наказания», — предостерегал Мабли. Изгнана идея уравнительного наказания, модулируемого только в зависимости от тяжести проступка. Вернее, использование тюрьмы как общая форма наказания никогда не присутствует в этих проектах специфических, зримых и «говорящих» наказаний. Заключение предусматривается, но как одно из наказаний; как особое наказание за определенные правонарушения, которые ущемляют свободу индивида (похищение) или вытекают из злоупотребления свободой (беспорядки, насилие). Оно предусматривается также как условие, позволяющее применить другие наказания (например, каторжные работы). Но оно не покрывает всего поля наказания, поскольку его единственный принцип вариативности - длительность наказания. Точнее говоря, идею заключения как меры наказания открыто критикуют многие реформаторы. Потому что заключение не может учитывать специфику преступлений. Потому что оно не воздействует на публику. Потому что оно бесполезно, даже вредно для общества: дорогостоящее, укрепляет осужденных в праздности, умножает их пороки. Потому что осуществление такого наказания трудно контролировать, и существует опасность бросить заключенных на произвол тюремщиков. Потому что работа, сводящаяся к лишению человека свободы и надзору за ним, - упражнение в тирании. «Вы настаиваете, что среди вас есть чудовища; и если такие мерзавцы существуют, то законодатель должен, пожалуй, рассматривать их как убийц». Тюрьма в целом несовместима со всей этой технологией наказания-следствия, наказания—представления, наказания — общей функции, наказания - знака и дискурса. Тюрьма - мрак, насилие и подозрение. «Мрачное место, где взгляд гражданина не может сосчитать жертв, а потому число их не может служить примером... Между тем если бы удалось без умножения преступлений добиться большей доходчивости наказаний, то в конце концов удалось бы сделать их менее необходимыми; притом мрак тюрем рождает недоверие у граждан; они с легкостью заключают, что в тюрьмах вершатся большие несправедливости... Что-то явно не так, раз закон, имеющий в виду благо масс, постоянно вызывает ропот, а не благодарность».
И туда же:
Во всяком случае, менее чем через двадцать лет столь четко сформулированный Конституантой принцип особых, тщательно подобранных и эффективных наказаний, долженствующих служить уроком для всех, стал законом о тюремном заключении за правонарушения любой степени тяжести, кроме тех, что требовали смертной казни. Театр наказаний, о котором мечтали в XVIII веке и который должен был воздействовать главным образом на умы потенциальных подсудимых, заменили единообразным тюремным аппаратом, раскинувшим сеть массивных тюремных зданий по всей Франции и Европе. Но двадцать лет, пожалуй, слишком большой срок для столь ловкого маневра. Можно сказать, что он осуществился почти мгновенно. Достаточно взглянуть на проект уголовного кодекса, представленный Ле Пелетье. Принцип, сформулированный в начале, устанавливает необходимость «точных соотношений между природой правонарушения и природой наказания»: боль для тех, кто совершил жестокие преступления, труд для лодырей, позор для падших душ. Но на самом деле предлагаемые суровые наказания сводятся к трем формам заключения: карцер, т. е. заключение, отягчаемое различными мерами (одиночеством, темнотой, ограничениями в пище); «стесненность», где дополнительные меры смягчены; наконец, собственно тюрьма, в сущности - простое заключение. Столь торжественно провозглашенное разнообразие сводится в итоге к единообразному и серому наказанию. И действительно, одно время некоторые депутаты удивлялись тому, что вместо установления естественного соотношения между преступлениями и наказаниями был принят совсем другой план: «Что же, если я предал родину, меня сажают в тюрьму; если я убил отца, меня сажают туда же; все преступления, какие только можно вообразить, наказываются одним и тем же единообразным способом. Так и видится лекарь, предлагающий одно лекарство от всех болезней».
Про дисциплину:
Словом, дисциплина создает из контролируемых тел четыре типа индивидуальности или, скорее, некую индивидуальность, обладающую четырьмя характеристиками: она клеточная (в игре пространственного распределения), органическая (кодирование деятельностей), генетическая (суммирование времени) и комбинированная (сложение сил). Для того чтобы добиться этого, дисциплина использует четыре основных метода: строит таблицы; предписывает движения; принуждает к упражнениям; наконец, чтобы достичь сложения сил, использует «тактики». Тактики — искусство строить из выделенных тел, кодированных деятельностей и сформированных муштрой навыков аппараты, в которых результат действия различных сил усиливается благодаря их рассчитанной комбинации, -являются, несомненно, высшей формой дисциплинарной практики, В понимании этого теоретики XVIII века усматривали общее основание всей военной практики, от контроля и упражнения индивидуальных тел до использования сил, присущих сложнейшим множествам. Архитектура, анатомия, механика, экономия дисциплинарного тела: «По мнению многих военных, тактики — лишь отрасль обширной военной науки. С моей же точки зрения, они - основа этой науки. Они и есть сама эта наука, поскольку они учат нас, как организовать войска, установить порядок, передислоцировать, вести их в бой. Одни лишь тактики способны заменить число умением и управлять массой. Наконец, тактика предполагает знание людей, оружия, трудностей, обстоятельств, поскольку именно все эти виды знания вместе и должны определять движения войск»58. Или еще: «Этот термин [тактика]... дает некоторое представление о положении людей, составляющих конкретное войско, относительно других войск, входящих в армию, об их движениях, действиях и взаимоотношениях».
Муштра, как основная функция дисциплины:
В самом начале XVII века Валхаузен говорил о «собственно дисциплине» как искусстве «выверенной муштры»1. Действительно, основная функция дисциплинарной власти — не изъятие и взимание, а «муштра»; точнее говоря, муштра, нацеленная на то, чтобы изымать и взимать больше. Дисциплинарная власть не координирует силы для того, чтобы их ограничить, — она стремится объединить их таким образом, чтобы преумножить и использовать. Вместо того чтобы насильственно превращать все подчиненное ей в однородную массу, она разделяет, анализирует, различает и доводит процессы подразделения до необходимых и достаточных единиц. Она «муштрует» подвижные, расплывчатые, бесполезные массы тел и сил, превращая их в множественность индивидуальных элементов -отдельных клеточек, органических автономий, генетических тождеств и непрерывностей, комбинационных сегментов. Дисциплина «фабрикует» личности, она - специфическая техника власти, которая рассматривает индивидов и как объекты власти, и как орудия ее отправления. Не торжествующей власти, которая из-за собственной чрезмерности может гордиться своим всемогуществом, - а тихой, подозрительной власти, действующей как рассчитанная, но постоянная экономия. Скромные модальности, стелющиеся методы, если сравнить их с величественными ритуалами власти суверена или с грандиозными государственными аппаратами. И именно они постепенно вторгнутся в главные формы, изменят их механизмы, навяжут им свои методы. Судебный аппарат не избежит этого почти неприкрытого вторжения. Успех дисциплинарной власти объясняется, несомненно, использованием простых инструментов: иерархического надзора, нормализующей санкции и их соединения в специфической процедуре — в экзамене.
Власть производит...:
Часто говорят, что модель общества, составными элементами которого являются индивиды, заимствована из абстрактных юридических форм договора и обмена. С этой точки зрения товарное общество представляется как договорное объединение отдельных юридических субъектов. Возможно, это так. Во всяком случае, политическая теория XVII-XVIII столетий, видимо, часто следует этой схеме. Но не надо забывать, что в ту же эпоху существовала техника конституирования индивидов как коррелятов власти и знания. Несомненно, индивид есть вымышленный атом «идеологического» представления об обществе; но он есть также реальность, созданная специфической технологией власти, которую я назвал «дисциплиной». Надо раз и навсегда перестать описывать проявления власти в отрицательных терминах: она, мол, «исключает», «подавляет», «цензурует», «извлекает», «маскирует», «скрывает». На самом деле, власть производит. Она производит реальность; она производит области объектов и ритуалы истины. Индивид и знание, которое можно получить об индивиде, принадлежат к ее продукции.
Чума, как порождение дисциплинарных схем:
Если верно, что проказа породила ритуалы исключения, до некоторой степени предопределившие модель и общую форму Великого Заключения, то чума породила дисциплинарные схемы. Она вызывает не крупное бинарное разделение между двумя группами людей, а множественные подразделения, индивидуализирующие распределения, глубинную структуру надзора и контроля, интенсификацию и разветвление власти. Прокаженного вовлекают в практику отвержения и изгнания—отгораживания; он предоставляется собственной судьбе в массе, которую бесполезно дифференцировать. Те же, кто болен чумой, оказываются поглощенными детализированным тактическим подразделением, где индивидуальные различия суть ограничивающие следствия власти, которая умножает, артикулирует и подразделяет сама себя. Полное заключение — с одной стороны, выверенная муштра - с другой. Прокаженный - и его отделение; чума - и вместе с ней подразделения. Изгнание прокаженного и домашний арест больного чумой — разные политические мечты. Первая - мечта о чистой общине, вторая - о дисциплинированном обществе. Два способа отправления власти над людьми, контроля над их отношениями, устранения опасных смешений. Пораженный чумой город, насквозь пронизанный иерархией, надзором, наблюдением, записью; город, обездвиженный расширившейся властью, которая в той или иной форме воздействует на все индивидуальные тела, — вот утопия совершенно управляемого города. Чума (по крайней мере ее возможное распространение) — испытание, позволяющее умозрительно определить отправление дисциплинарной власти. Для того чтобы заставить права и законы функционировать в соответствии с чистой теорией, юристы представляли себя в естественном состоянии; для того чтобы увидеть действие совершенных дисциплин, правители воображали состояние чумы. В основании дисциплинарных схем лежит образ чумы, воплощающей все формы смешения и беспорядка, точно так же как в основании схем исключения - образ прокаженного, лишенного всяких человеческих контактов.
Необходимость дисциплины, ради изготовления полезных индивидов:
Фабричная дисциплина, оставаясь способом укрепления уважения уставов, подчинения власти хозяев и мастеров, предотвращает воровство и разброд, наращивает навыки, скорость, производительность, а значит, увеличивает прибыль; она еще оказывает моральное воздействие на поведение, но все более ориентирует действия на достижение результатов, приучает тела к механизмам, а силы — к экономии. Когда в XVII веке были основаны провинциаль-ные и христианские начальные школы, их необходимость обосновывали главным образом отрицательными доводами: бедняки, не имея средств для воспитания детей, оставляли их «в неведении относительно их обязанностей; зарабатывая на жизнь тяжким трудом и получив дурное воспитание, они не способны дать детям хорошее воспитание, которого не получили сами»; это порождает три главных изъяна: незнание Бога, лень (и сопровождающие ее пьянство, пороки, мелкие кражи, разбойничество) и появление толп нищих, всегда готовых вызвать общественные беспорядки и «до дна исчерпать фонды центральной больницы в Париже». Но в начале Революции одной из целей начального образования стало «укрепление», «развитие тела», подготовка ребенка «к будущему физическому труду», формирование «верного глаза, твердой руки и надлежащих навыков». Дисциплины все больше служат техниками изготовления полезных индивидов. Отсюда их выдвижение с маргинальных позиций на задворках общества и отделение от форм исключения или искупления, заточения или затворничества. Отсюда постепенная утрата ими родства с религиозными правилами и запретами. Отсюда также их укоренение в самых важных, центральных и продуктивных секторах общества. Они присоединяются к некоторым существенно важным функциям: производству, передаче знаний, распространению трудовых навыков, военному аппарату. Отсюда и двоякая тенденция, развивающаяся на протяжении XVIII века: к увеличению числа дисциплинарных институтов и дисциплинированию существующих аппаратов.
Новый тип общества, как порождение паноптизма:
Через несколько лет после Бентама Юлиус выдал этому обществу свидетельство о рождении. Юлиус заметил, что паноптизм - много больше, нежели плод архитектурной изобретательности: событие в «истории человеческого сознания». На первый взгляд он представляет собой просто решение технической проблемы, но благодаря ему возникает новый тип общества. Древность была цивилизацией зрелищ. «Делать доступным множеству людей наблюдение малого числа объектов»: такую проблему решала архитектура храмов, театров и цирков. Вместе со зрелищем главенствовали общественная жизнь, празднества, чувственная близость. В этих ритуалах, где бурлила кровь, общество черпало новые силы и образовывало на миг одно огромное тело. Новое время ставит противоположную, проблему: «Обеспечить для малого числа людей, и даже для одного человека, мгновенное обозрение большого множества». В обществе, основные элементы которого' уже не община и общественная жизнь, а отдельные индивиды, с одной стороны, и государство — с другой, отношения могут быть установлены лишь в форме, диаметрально! противоположной зрелищу: «Современность, постоянно, растущее влияние государства, его все более глубокое вмешательство во все детали и отношения общественной жизни призваны усилить и усовершенствовать ее гарантии, используя для достижения этой великой цели строительство и распределение сооружений, предназначенных для одновременного надзора за огромным множеством людей».
И туда же:
Установление «надзора» за индивидами является естественным продолжением правосудия, пропитанного дисциплинарными методами и экзаменационными процедурами. Удивительно ли, что многокамерная тюрьма с ее системой регулярной записи событий, принудительным трудом, с ее инстанциями надзора и оценки и специалистами по нор- мальности, которые принимают и множат функции судьи, стала современным инструментом наказания? Удивительно ли, что тюрьмы похожи на заводы, школы, казармы и больницы, которые похожи на тюрьмы?
Про тюрьму:
Известны все недостатки тюрьмы. Известно, что она опасна, если не бесполезна. И все же никто «не видит», чем ее заменить. Она — отвратительное решение, без которого, видимо, невозможно обойтись.
Утопия тюрьмы:
«Совершенные и строгие заведения», - заметил Балтар. Тюрьма должна быть исчерпывающим дисциплинарным аппаратом в нескольких отношениях. Она должна отвечать за все стороны жизни индивида, его физическую муштру, приучение к труду, повседневное поведение, моральный облик и наклонности. Тюрьма «вседисциплинарна» в значительно большей степени, чем школа, фабрика или армия, всегда имеющие определенную специализацию. Кроме того, у тюрьмы нет ни внешней стороны, ни лакун; ее нельзя приостановить, за исключением тех случаев, когда ее задача полностью выполнена; ее воздействие на индивида должно быть непрерывным: нескончаемая дисциплина. Наконец, тюрьма обеспечивает практически полную власть над заключенными. Тюрьма имеет собственные внутренние механизмы подавления и наказания: деспотическая дисциплина. Она доводит до наибольшей интенсивности все процедуры, действующие в других дисциплинарных механизмах. Она должна быть мощнейшим механизмом навязывания испорченному индивиду новой формы; способ ее действия — принудительное тотальное воспитание. «В тюрьме начальство располагает свободой личности и временем заключенного. Это позволяет понять силу воспитания, которое не один день, но ряд дней и даже лет диктует человеку время бодрствования и сна, деятельности и досуга, число и продолжительность приемов пищи, качество и количество еды, вид и продукт труда, время молитвы, пользование словом и даже, так сказать, мыслью. Воспитание посредством простых и коротких переходов из столовой в мастерскую, из мастерской в камеру регулирует движения тела, причем даже в моменты отдыха, и устанавливает распорядок дня. Словом, воспитание овладевает человеком в целом, всеми его физическими и моральными качествами и временем, в котором он пребывает». Этот полный «реформаторий» обеспечивает перекодировку существования, весьма отличную от простого юридического лишения свободы и от простого механизма поучений, о котором мечтали реформаторы эпохи Идеологии.
Недостатки, связанные с тюрьмой.
Первый:
Тюрьмы не снижают уровень преступности. Тюрьмы можно расширить, преобразовать, увеличить их количестно, но число преступлений и преступников остается стабильным или, хуже того, возрастает: «Во Франции насчитывается примерно 108 000 индивидов, находящихся в состоянии чудовищной враждебности к обществу. Имеются следующие меры их подавления: эшафот, ошейник, 3 каторги, 19 центральных тюрем, 86 домов правосудия, 362 арестантских дома, 2800 кантональных тюрем, 2 238 камер предварительного заключения в жандармских участках. Несмотря на все это, порок не знает удержу. Число преступлений не снижается... а число рецидивистов скорее возрастает, чем сокращается».
Второй:
Тюремное заключение порождает рецидивизм. У освободившихся из тюрьмы гораздо больше шансов туда вернуться, чем у тех, кто не сидел. Подавляющее большинство осужденных - бывшие заключенные. 38% освободившихся из центральных тюрем были осуждены вновь, а 33% из них отправлены на каторгу. В 1828-1834 гг. из почти 35 000 осужденных за преступления около 7 400 были рецидивистами (т. е. один рецидивист на 4,7 осужденных), более чем из 200000 мелких преступников свыше 35 000 тоже были рецидивистами (один из 6), итого в среднем - один рецидивист на 5,8 осужденных.
Третий:
Тюрьма не может не производить делинквентов. Она делает это посредством самого образа жизни, который навязывает заключенным: сидят ли они в одиночных камерах или выполняют бесполезную работу (требующую навыков, которым впоследствии не найдется применения), — в любом случае здесь не «думают о человеке в обществе, создают противоестественную, бесполезную и опасную жизнь». Тюрьма должна воспитывать заключенных, но разумно ли, чтобы система воспитания, обращенная к человеку, действовала против намерений природы? Тюрьма производит делинквентов также потому, что грубо принуждает узников. Предполагается, что тюрьма исполняет законы и учит уважать их, но вся ее деятельность протекает в форме злоупотребления властью. Произвол администрации: «Чувство несправедливости, переживаемое заключенным, - одна из причин, способных сделать его характер неукротимым. Поняв, что испытывает страдания, не предписанные и даже не предусмотренные законом, он безнадежно озлобляется против всего окружающего. В любом представителе власти он видит лишь палача. Он уже не думает, что виновен: он обвиняет правосудие». Разложение, страх и некомпетентность охранников: «От 1 000 до 1 500 заключенных живут под надзором 30—40 надзирателей, которые могут сохранить какую-то безопасность, лишь опираясь на доносчиков, т. е. на испорченность, которую они сами же заботливо сеют. Кто они, эти охранники? Отставные солдаты, люди, которым не объяснили, как надлежит исполнять порученную им задачу, которые считают охрану злодеев своим ремеслом». Эксплуатация посредством принудительного труда, который в этих условиях не может носить воспитательного характера: «Выступают против работорговли. А разве наши заключенные не продаются предпринимателями, словно негры, и не покупаются производителями... Так-то мы преподаем заключенным уроки порядочности? Не развращают ли их еще больше эти примеры отвратительной эксплуатации?»
Четвертый:
Тюрьма делает возможной и даже поощряет организацию среды делинквентов, солидарных друг с другом, признающих определенную иерархию и готовых к сообщничеству в любом будущем преступлении: «Общество запрещает объединения, насчитывающие свыше 20 человек... а само образует союзы из 200, 500, 1 200 заключенных в центральных тюрьмах, которые оно возводит ad hoc и для пущего удобства подразделяет на мастерские, внутренние дворы, спальни, общие столовые... Общество умножает число тюрем по всей Франции, и таким образом, где есть тюрьма, там есть объединение заключенных... а значит, антиобщественный клуб». И в этих «клубах» получает воспитание впервые осужденный молодой правонарушитель: «Первое желание, которое у него возникнет, - научиться у ловких старших умению ускользать от строгости закона. Первый урок он извлечет из жестокой логики воров, считающих общество врагом. Его моралью станут наушничество и шпионаж, столь почитаемые в наших тюрьмах. Его первой страстью будет напугать юную натуру мерзостями, которые рождаются в темнице и не поддаются описанию... Отныне он порывает со всем, что связывало его с обществом». Фоше говорил о «казармах преступления».
Пятый:
Условия, в которых оказываются освободившиеся узники, обрекают их на повторение преступления: они находятся под надзором полиции, им предписывают место жительства и запрещают проживание в определенных местах, они «выходят из тюрьмы с паспортом, который должны предъявлять повсюду и где фиксируется вынесенный им приговор». Неприкаянность, невозможность найти работу и бродяжничество — наиболее частые факторы, приводящие к рецидиву. «Gazette des tribunaux», как и рабочие газеты, регулярно сообщает о случаях повторных преступлений. Так, одного рабочего, осужденного за воровство и находящегося под надзором в Руане, снова поймали на краже, причем адвокаты отказались его защищать. Поэтому он решил выступить в суде сам, рассказал историю своей жизни, объяснил, что, выйдя из тюрьмы и будучи вынужден жить в строго определенном месте, он не смог вернуться к ремеслу золотильщика, поскольку его гнали отовсюду как бывшего заключенного. Полиция отказала ему в праве искать работу в других местностях. Он оказался прикованным к Руану и умирал от голода и нищеты из-за этого ужасного надзора. Тогда он пришел в мэрию и попросил, чтобы ему нашли работу. Восемь дней он работал на кладбищах за 14 су в день. «Но, — сказал он, — я молод, у меня хороший аппетит, я съедаю больше двух фунтов хлеба в день, а один фунт стоит 5 су. Достаточно ли 14 су, чтобы питаться, стирать одежду и платить за жилье? Я впал в отчаянье. Я хотел снова стать честным человеком, но надзор сделал меня несчастным. Я почувствовал отвращение ко всему. Тут я познакомился с Лемэтром, который тоже нищенствовал. Надо было жить, и к нам вернулись дурные мысли о воровстве».
Шестой:
Наконец, тюрьма косвенно производит делинквентов, ввергая в нищету семью заключенного: «Тот самый приговор, что отправил главу семейства в тюрьму ежедневно обрекает мать на лишения, детей — на заброшенность, всю семью — на бродяжничество и попрошайничество. Именно поэтому преступление может иметь продолжение».
Преимущества, связанные с тюрьмой.
Первое:
Надо заметить, что эта монотонная критика тюрьмы всегда принимала одно из двух направлений: говорили, что тюрьма недостаточно исправляет или что пенитенциарная техника пока пребывает в зачаточном состоянии. И еще: что, стремясь быть исправительной, тюрьма утрачивает свою силу как наказание, что истинная пенитенциарная техника — строгость, что тюрьма есть двойная экономическая ошибка: непосредственная — по причине собственной внутренней стоимости и косвенная — по причине стоимости делинквентности, которую она не пресекает. Ответ на эти критические замечания был всегда одинаков: повторение неизменных принципов пенитенциарной техники. В течение полутора веков тюрьме всегда предлагали в качестве лекарства саму же тюрьму: возобновление пенитенциарных техник как единственное средство преодоления их вечной неудачи; осуществление исправительного проекта как единственный способ преодоления невозможности его осуществления.
Второе:
Утверждение о том, что тюрьме не удалось уменьшить число преступлений, следует заменить, пожалуй, следующей гипотезой: тюрьма вполне преуспела в производстве делинквентности, особого типа, политически и экономически менее опасной — а иногда и полезной — формы противозаконности; в производстве делинквентов, казалось бы маргинальной, но на самом деле централизованно контролируемой среды; в производстве делинквента как патологического субъекта. Успех тюрьмы в борьбе вокруг закона и противозаконностей состоит в том, что она устанавливает «делинквентность». Мы видели, как система карцера заменила правонарушителя «делинквентом», а также «пришпилила» к судебной практике весь горизонт возможного знания. И этот процесс, что создает делинквентность в качестве объекта, составляет одно целое с политической операцией, которая разъединяет противозаконности и отделяет от них делинквентность. Тюрьма — шарнир, соединяющий эти два механизма; она позволяет им беспрерывно усиливать друг друга, объективировать позади правонарушения делинквентность, укреплять делинквентность в движении противозаконностей. Успех тюрьмы настолько велик, что и через полтора века «провалов» тюрьма продолжает существовать, производя те же результаты, и мы испытываем сильнейшие угрызения совести, когда пытаемся ее низвергнуть.
Третье:
поглощенную собой делинквентность можно направить в русло менее опасных форм противозаконности: удерживаемые под давлением контроля на краях общества, обреченные на жалкие условия существования, не имеющие связей с населением, которое могло бы их поддержать (как бывало некогда с контрабандистами или некоторыми формами бандитизма), делинквенты неизбежно отступают к локализованной преступности, не пользующейся особой поддержкой населения, политически безвредной и экономически ничтожной. И эта сосредоточенная, контролируемая и обезоруженная противозаконность безусловно полезна.
Четвертое:
существование законного запрета создает поле противозаконных практик, и его можно контролировать, извлекая из него незаконную прибыль, посредством элементов, которые сами по себе противозаконны, но сделались управляемыми благодаря их организации как делинквентности. Эта организация есть инструмент для управления противозаконностями и их эксплуатации.
Пятое:
Тюрьма и полиция образуют парный механизм; вместе они обеспечивают во всем поле противозаконностей дифференциацию, отделение и использование делинквентности. Система полиция—тюрьма выкраивает из противозаконностей «ручную» делинквентность. Делинквентность, со всей ее спецификой, является результатом этой системы, но становится также ее колесиком и инструментом. Итак, следует говорить об ансамбле, три элемента которого (полиция, тюрьма, делинквентность) поддерживают друг друга и образуют непрерывное круговращение. Полицейский надзор поставляет тюрьме право-; нарушителей, тюрьма преобразует их в делинквентов, которые являются предметом и помощниками полицейского надзора, регулярно возвращающего некоторых из них в тюрьму.
Преступление, как признак несгибаемости человеческой природы:
В конечном счете, существование преступления счастливо демонстрирует «несгибаемость человеческой природы». В преступлении следует видеть не слабость или болезнь, а бурлящую энергию, «взрыв протеста во имя человеческой индивидуальности», что, несомненно, объясняет странную чарующую силу преступления. «Если бы не преступление, пробуждающее в нас множество онемелых чувств и полуугасших страстей, мы бы куда дольше оставались несобранными, так сказать расслабленными». А значит, преступление является, возможно, политическим инструментом, который может оказаться столь же полезным для освобождения нашего общества, сколь и для освобождения негров; действительно, разве последнее произошло бы без преступления? «Отравления, поджоги, а порой и бунт свидетельствуют о кричащей бедственности социального положения». Заключенные? — «Самая несчастная и самая угнетенная часть человечества». «La Phalange» иногда принимала современную эстетику преступления, но имела при этом совершенно другую цель.
Утопия идеальной тюрьмы:
Сегодня мы далеки от страны публичных казней, усеянной колесами, виселицами и позорными столбами. Мы далеки также от мечты, которую лелеяли реформаторы менее чем пятьюдесятью годами ранее: о городе наказаний, где тысячи театриков разыгрывали бы бесконечное многокрасочное представление правосудия, где наказания, воспроизводимые во всех деталях на декоративных эшафотах, создавали бы народное празднество свода законов. Город-карцер с его воображаемой «геополитикой» управляется на совершенно других началах. Выдержка из «La Phalange» напоминает нам важнейшие из них. О том, что в центре этого города и словно для того чтобы удерживать его на месте, находится не «центр власти», не сеть силы, а разветвленная сеть различных элементов — стены, пространство, учреждение, правила, дискурс. Что, следовательно, моделью города-карцера является не тело короля с исходящими от него властями, не объединение волеизъявлений в договоре, рождающее индивидуальное и вместе с тем коллективное тело, но стратегическое распределение элементов различной природы и уровней. Что тюрьма - не дочь законов, кодексов или судебного аппарата; что она не подчиняется суду и не является послушным или негодным инструментом исполнения судебных приговоров или достижения желанных для суда результатов; что как раз суд занимает внешнее и подчиненное положение по отношению к тюрьме. Что в своем центральном положении тюрьма не одинока, но связана с целым рядом других «карцерных» механизмов, которые представляются достаточно самостоятельными (поскольку их назначение — облегчение страданий, лечение и помощь), но которые, подобно тюрьме, все расположены отправлять нормализующую власть. Что эти механизмы применяются не к нарушениям «основного» закона, но к аппарату производства — к «торговле» и «промышленности», — ко всему множеству противозаконностей во всем многообразии их природы и происхождения, их специфической роли в прибыли и в различном отношении к ним карательных механизмов. И что в конечном счете главное для всех этих механизмов — не унитарное функционирование аппарата или института, а необходимость борьбы и правила стратегии. Что, следовательно, понятия институтов репрессии, отторжения, исключения и маргинализации непригодны для описания образования, в самом сердце города-карцера, коварной мягкости, неявных колкостей, мелких хитростей, рассчитанных методов, техник, наконец, «наук», позволяющих создать дисциплинарного индивида. В этом центральном и централизованном человечестве, результате и инструменте сложных отношений власти, в телах и силах, подчиненных многочисленным механизмам «заключения», в объектах дискурсов, которые сами являются элементами этой стратегии, мы должны слышать далекий гул сражения.
Киев. Свободная школа журналистики. Коньячно-кофейная диета.
Все ещё пребывая под впечатлениями от поездки в Киев, я решил эти впечатления записать хотя бы для того, чтобы в момент, когда тоска и апатия начнут потчевать мной изнутри с чавкающей прожорливостью кровожадного зомби, я смогу перечитать этот пост и воодушевить себя сызнова.
Местами этот текст поможет вам понять, зачем ездить на тренинги, семинары и лекции, на которых более опытные люди делятся мудростью, а более мудрые делятся опытом. Да и не про ЛСД же все время писать – пусть мой блог выполняет какую-никакую и образовательную функцию.
Подобный пост я должен был написать ещё в середине сентября, после того как вернулся с Осенней молодёжной школы, проходившей в Одессе. Меня и просили, кажется, даже настоятельно, наверняка требовали, пускай и не сильно. Но как-то я как всегда, и… в общем, в Одессе было круто. После Одессы, например, так круто уже не было.
В Одессе я понял, что вообще, неправильно учился в университете. Я и понял что не правильно жил, но об этом не сейчас. Лучшие свои годы студенческие я променял на алкоголь, прогулы и прокрастинацию. И о том, что можно ездить в места, где детвора со всех областей, и ты вместе с этой детворой слушаешь лекции, многие из которых интересные, а другие ещё и познавательные – я узнал слишком поздно. Я узнал об этом тогда, когда мне бы самому уже пора начать читать детворе лекции не только интересные, но и познавательные.
Наткнувшись случайным образом в ФБ на ссылку про какую-то там школу, я перешёл по ней, а перейдя, оторопел. Оторопев, я остолбенел. Оторопевший и остолбеневший, я затаил дыхание, затаил слишком надолго, и даже слегка посинел, предварительно побледнев, но какое-то время спустя я привёл себя в чувства.
Что на меня так подействовало, спросите вы? Подействовал так на меня список лекторов. Галина Тимченко, Юрий Венедиктов, Зураб Аласания, Илья Красильщик, Михаил Зыгарь, Валерий Панюшкин и ещё десяток других имён. Я думаю, что-то ещё дописывать не имеет смысла.
Смущала цена – ни много ни мало ¾ моей зарплаты, но прикинув, что если я смогу продать свой костный мозг, то это покроет мои расходы, да ещё и на пиво останется, я таки решил зарегистрироваться.
Квартиру и Ватсона я оставил на попечительство своего друга-сепаратиста (а диссонанс такой БУХ). Он жил у меня, когда я уезжал в Одессу, и благодаря Ватсону, он думал, что жил у меня в первый и в последний раз. Однако, при помощи вербальных заклинаний, я таки смог уговорить его пожить у меня ещё раз.
И вот, значит, я поехал.
Перед железнодорожным вокзалом, со стороны моего района, дорогу, по которой катаются маршрутки и прочие автомобили, пересекают рельсы, по которым очень редко проходят грузовые поезда. Из-за этих поездов автомобильное движение перекрывают шлагбаумом, иногда на минуту, иногда на 10-15.
И мне всегда было интересно – каково человеку, который опаздывает на поезд, и только он начинает радоваться тому, что ещё минута, и он приехал, тут же загорается красный, шлагбаум опускается и пиздец. Причем действительно пиздец – слово с более мягкой и нейтральной эмоциональной окраской, вообще, не описывает всего ужаса.
Когда шлагбаум опустился, я даже слегка обрадовался. Вот оно – свершилось. Я выиграл антиджекпот у судьбы – со мной случилось самое худшее. До отправления поезда оставалось десять минут. Тревога, насытившая собою воздух, оповещала – откроется шлагбаум через минут пятнадцать. Попросив водителя выйти и получив отказ, я прокричал что сейчас мой поезд вот-вот отъедет, нашёл в его пальце, нажавшем на кнопку открытия двери, понимание, произнёс наскоро спасибо и побежал в сторону вокзала.
Когда поезд тронулся, я уже как пять минут сидел и обливался потом.
Перед тем как поехать в Киев, я предварительно кинул клич с просьбой меня приютить. Обычно, когда я пишу что-то подобное, из-за угла выкатывается перекати-поле, и ветер начинает свистеть, и кто-то один неловко кашляет, но все же такой человек нашёлся.
За то, что Юля меня приютила, я приготовил блинчики. За то, что я приготовил блинчики, Юля разбавила мой кофе коньяком.
Потом был день, неинтересно ложащийся на текст, и была ночь, которую если описывать очень коротко, то понадобятся следующие слова: Федя, Юля, Лина, Le Silpo, Le Бомжи, две бутылки Борисфена, молодые режиссёры, восемь человек в одной машине, пьяный водитель, пылающий «Жовтень», поглощение коньяка на глазах у пожарных, милиционеров и сотрудников МЧС, в то время, как пылает «Жовтень», восемь человек в одной машине, остановки каждые десять минут, чтобы покурить и выпить коньяк, какое-то кафе, кофе, кофе с коньяком, коньяк с кофе, такси, дом, три часа ночи, душ, накатить перед сном, состояние дремучего летаргического зыбытья.
Когда зазвенел будильник, я не понимал кто я, где я, и какой сейчас на дворе год. Кто-то сопел справа, и кто-то дышал слева. Потолок падал сверху, раскладной диван давил снизу. Обалдев от подобной трансформации пространства, я закрыл глаза с надеждой уснуть и переместиться во времени куда-нибудь на полвека вперёд. Через восемь минут будильник зазвенел снова. Юля напомнила, что, вообще-то, пора бы уже проснуться и уехать на лекции, но я, произнеся «в жопу лекции», закрыл глаза. Открыв их через пару минут, добавил, что, в общем-то, можно и опоздать, часов на восемь, закрыл глаза снова. Сквозь сон услышав что-то про цель путешествия и цену курсов, я добавил, что за них я не заплатил ещё ни копейки, и эти деньги можно просто пропить, после того как я высплюсь. Сообразив, что пить в таком случае придётся много, и каждое следующее утро будет хуже предыдущего, я собрался с силами и поехал на лекции в Дом учителя.
В Доме учителя, где проходили лекции все четыре дня, нужно было быть в 8 утра, чтобы успеть зарегистрироваться. Опоздав всего на полчаса, я встретил в холле хаотичную очередь приблизительно из четырёхсот человек. Как оказалось потом, на лекции записалось 480 человек.
Как всегда, нагло и беспринципно доминировали женщины. Бородатые хипстеры скромно стояли вдоль стен. Я давно говорю – пацаны, мы проебали профессию. Эта вся эмансипация, равные права и прочая либерально-демократичная фигня, привела к тому, что мужская профессия стала женской. Посмеялись и хватит. Возвращаем устои патриархального строя.
Но не об этом речь. Речь о том, что я был всё ещё пьян. Если бы меня спросили, кто я, я бы отвечал – Федя – гонзо-журналист. Но меня не спросили. И, вообще, как-то так произошло, что мой аутизм взял верх, и все четыре дня, я был сам у себя на уме.
Лекции проходили с 9 утра до 21:30-22:00. С пятнадцатиминутными перерывами между лекциями и одним большим перерывом с 14:00 до 15:00. В среднем получалось 6-7 лекторов в день.
Самое главное потрясение первых часов – я узнал, что Тимченко и Венедиктова не будет. Потому что Тимченко уже была, а я не туда глянул, а Венедиктов не смог приехать. Пережил я это с трудом.
Помог мне с этим смириться бесплатный кофе в неограниченных количествах, а также печенюшки и круассаны. Вообще, все 4 дня я питался исключительно круассанами, кофе и коньяком, в результате чего умудрился скинуть где-то 3 кг. Название диеты – кофейно-коньячная.
По окончании первого дня, одна из студенток, накатала на ФБ пост, в котором покрыла матом всё и всех (в особенности досталось Элине Слободянюк, Сакену Аймурзаеву и Матвею Ганапольскому), за что с позором была отчислена. Ибо нехуй. Но все же, где-то я её понимаю. В первый день, тебе кажется, что это совершенно не твой формат получения информации. Что гораздо рациональней, когда у тебя не семь лекторов в день, каждый из которых уделяет полтора часа своего времени, а, например, три или четыре с тренингами по 2-3 часа. И что гораздо удобней, когда слушателей не 480 человек, а хотя бы 30-40. Тогда от лектора ты получаешь больше знаний, взаимодействие между вами выстроено более тесно, и, вообще, у тебя больше шансов уболтать лектора попить с тобой пива.
Организаторы же делали ставку на то, чтобы дать возможность как можно большему количеству людей, получить пусть и минимум знаний, но от максимума специалистов, в сжатые сроки. Так, например, Дмитрий Раимов, организатор всех школ свободной журналистики, говорил, что первая школа была растянута на месяц. Ну, вот если бы и седьмая школа была растянута на месяц, сомневаюсь, что я на нее поехал бы.
Учитывая то, сколько хороших людей я послушал, и то, что вернулся я малость внутренне изменённым, жаловаться на что-либо все же кощунство.
Условно, лекторов, что выступали перед нами, можно поделить на три группы. В первую группу входили те, кто просто находился на сцене, просто рассказывал разные истории из жизни, а ты слушал и вдохновлялся. Ко второй группе относились те, кто говорил о тех вещах, о существовании которых ты не знал, и узнавая о которых, сознание трещало по швам. Третья группа – это группа хороших людей, которых, либо просто было интересно слушать, но без практической выгоды, либо слушать было неинтересно в силу их занудства.
Практической выгоды от лекции Матвея Ганопольского я, например, не получил, но мастера было довольно интересно слушать. Его лекция местами походила на стенд-ап выступление, что навело меня на мысль, что тренинги Ганопольскому нужно проводить не только для начинающих журналистов, но и для начинающих комиков. Вообще, Ганопольский хорошо унижал аудиторию – составить ему конкуренцию смог разве что Портников.
Виталий Портников, со своей лекцией идеально вписался в Дом Учителя, место, в котором почти сто лет назад Грушевский рулил Центральной Радой. Громогласно понося Россию во всех её формах, и обвиняя её во всех бедах украинского народа, предрекая ей дальнейших распад, Портников словно выскочил со страниц учебника истории, того раздела, где речь идёт про украинскую националистически настроенную интеллигенцию начала ХХ века.
Кстати, если говорить про Ганопольского и Портникова, авторитетных экспертов, чьё мнение уважается многими журналистами, то вот что получается. Первый пугал нас домыслами насчёт того, что Россия хочет развязать ядерную войну и готовится к этому. Второй, наоборот, что к этому нет никаких предпосылок, а те предпосылки что были, высмеял настолько, что их теперь и предпосылками назвать сложно. И есть два эксперта, что смотрят на одно и то же, а видят совершенно разные вещи. Многое бы отдал, чтобы увидеть, как Ганопольский и Портников общаются на эту тему. Причём не с одним, не с другим невозможно спорить, ибо: они говорят громко, они тебя не слушают и твоё мнение их не интересует. Ну и они, объективно, умнее тебя.
Интересно было слушать и Ярослава Лодыгина, основателя радио «Аристократы», чьим постоянным слушателем я теперь являюсь (в основном из-за Тамары Бабаковой, но о ней потом). Человек вместе со своими друзьями, на голом энтузиазме создал, пожалуй, лучшее on-line радио в Украине. Теперь всем рекомендую слушать радио «Аристократы», где бы вы ни находились. Там же, как оказалось, по субботам ведёт эфиры про футбол и мой друг Ваня Громиков вместе с командой сайта football.ua. Мир, ты такой тесный.
Ещё просто интересную лекцию провела Ксения Лукичева, редактор сайта AdMe. Про неё, как и про её лекцию я, вообще, забыл, т.к. перестал читать AdMe с того момента, как они перестали быть нишевым рекламным сайтом и стали работать на массовую аудиторию, выкладывая лёгкие посты. С последними событиями, не до легких постов и шуток стало настолько, что я, например, перестал покупать свой любимый MAXIM. Лукичева же, настолько интересно рассказала про AdMe и, вообще, про жизнь, что прямо как-то снова их захотелось читать. Ещё Лукичева обладает волшебным даром органично вставлять маты в предложения.
Теперь поговорим о тех, кто просто находился на сцене, просто рассказывал разные истории из жизни, а ты слушал и вдохновлялся.
Пусть не приехала Галина Тимченко, приехал Илья Красильщик – человек, который делал российскую «Афишу», на фоне которой, украинская «Афиша» выглядит невзрачным и блеклым куском дерьма, а запорожская «Афиша» вообще ничем и никак не выглядит. Сейчас он, вместе с бывшей командой «Ленты.ру», перебрался в Ригу и делает очень крутой проект «Медуза», который я настоятельно советую читать. Хотя, зачем советовать, вы все и так её наверняка читаете.
Говорил нам Красильщик в основном про «Медузу». Как, почему, за чьи деньги (не на деньги Ходорковского), и т.д.
Вообще, для меня команда «Медузы» – это пример того, каким должно быть командным СМИ. И с каждым словом Ильи, моё представление на этот счет вырисовывалось всё отчётливей. Я сейчас вот не скажу ни слова, про то место, где я работаю, но «Медузой» нам никогда не стать. Красильщик говорил не про это, но в голове у меня все точнее вырисовывалась журналистская утопия идеальной редакции. Сплочённая команда компетентных людей, получающих достойную заработную плату, делающих что-то действительно важное, из-за чего делают они не на отъебись, а, наоборот, лучше, чем все остальные. Когда из-за одной статьи, в первый же день работы, твой сайт блокируют на территории целой страны – это впечатляет. Когда ты работаешь с ощущением, что то что ты делаешь, меняет материю окружающего тебя мира – это заставляет работать лучше.
Одной из ожидаемых мною лекцией, была лекция от Михаила Зыгаря, редактора телеканала «Дождь». Случилось так, что Зыгарь не хотел говорить про «Дождь», а хотел попровоцировать слушателей и поговорить про военную журналистику. Тема актуальная, тема важная, а в данной теме у Зыгаря есть большой опыт. По инициативе Зыгаря, каждому на место положили по две бумажки, желтого и красного цветов, символизирующие «да» и «нет» в наших вытянутых руках.
Михаил объяснял ситуацию, подводил к моменту выбора, после чего оценивал ситуацию и рассказывал, как поступил он. К примеру, Узбекистан, город Андижан, на центральной площади митинг. Власти всех журналистов из страны турнули, вы пока ещё инкогнито. В Андижан вас привёз таксист. В это время, у вас на глазах расстреливают безоружных митингующих. Таксист просит уезжать из города, не писать материал, потому что его, таксиста, могут посадить. Ваши действия – публикуете или не публикуете.
Зыгарь вот опубликовал, таксисту дали семь лет. И так далее.
Подобными историями, с провокационным подтекстом, Михаил внёс сумятицу в умы слушателей. Из-за этих историй, связанных с войной, одна из женщин встала, и назвала Зыгаря плохим человеком, который наслаждается горем людей, а не старается это горе предотвратить. О том, что если бы не Михаил и подобные Михаилу люди, которые рассказали об этом всем, она, вообще, не узнала бы про то, что конкретные проблемы существуют, женщина не подумала.
Веселее всего вышло после вопроса про Крым. На вопрос чей он, Зыгарь честно ответил, что де-факто Крым российский, по мнению русских и, по мнению части крымчан. Вдаваться в разницу между «де-юре» и «де-факто», никто не стал. После этого по залу прокатилось обидное «фу», а один из слушателей лекции, выкрикнув что-то про то, что Михаил должен быть благодарен за то, что аудитория дала ему возможность находиться здесь, демонстративно встал и вышел из зала, в надежде, что все остальные последуют его примеру. Все остальные его примеру не последовали.
Было печально наблюдать за тем, как на редактора единственного адекватного и объективного телеканала в России, возлагают всю вину за происходящее между странами. Словно Зыгарь не редактор «Дождя», а редактор новостей на «Россия 1». Словно Зыгарь лично присоединил Крым к России. Словно по вине Зыгаря на Донбассе сейчас происходит «Апокалипсис сегодня».
В итоге спросить о проблемах канала я так и не успел. Плюс, Михаил спешил на «Чёрное зеркало» к Евгению Киселёву, где, как оказалось, потом, подвергся тем же нападкам и тем же вопросам, пусть и в меньшем количестве. При этом Игорю Гужве, к которому действительно есть претензии, и который выступал после Зыгаря, зал не задал ни одного провокационного вопроса. Разводим руками.
Подобное произошло и на следующий день, когда выступал Валерий Панюшкин, бывший журналист газеты «КоммерсантЪ», пишущий статьи на сложные социальные темы. Очень умный и харизматичный человек, Панюшкин рассказал и про иррациональный подход к важному и неважному, задался риторическим вопросом о том, почему детей умирающих на Донбассе жалко, а детей умирающих от рака нет, поведал, как стриптизерша помогла понять, что Юлия Тимошенко не великий политик. Часть из того, что Панюшкин рассказал нам, он рассказал во Львове в УКУ на следующий день. Часть из того, что Панюшкин рассказал там, кто-то разместил здесь: http://reinvent.platfor.ma/kupilis/.
В анкете на «Снобе» Панюшкин писал, что может обучить журналистике за полтора часа. Как по мне, не совсем так. Как и другие журналисты с харизмой, выступающие перед нами, за полтора часа Панюшкин смог вдохновить собой, своими историями и своим видением окружающего мира. Наверное, это важнее.
Опять-таки, все скатилось в политический срач. Его снова в чем-то обвиняли, к чему он не имел никакого отношения. В итоге, когда я попросил микрофон, чтобы задать вопрос, модератор сказала: «Только не про политику». И попросила сидящего слева от меня, ударить меня по голове, если вопрос будет-таки про политику.
Поскольку лекция была о повестке дня, и вначале говорил Валерий Панюшкин о важных и неважных новостях, вопрос мой звучал так: «В городе одновременно происходят три события: негативного характера (снос памятника), позитивного характера (детвора встречает солдат), и уникального характера (Валерий Панюшкин в городе, а об этом кроме вас никто не знает). Вы один журналист, и вам нужно выбрать что-то одно. Чтобы выбрали вы и что важнее?». В общем, Панюшкин перевёл пример на трёх красивых девушек и посоветовал выбрать ту, которую любишь.
Ещё был Зураб Аласания. Лекция Зураба Аласании была одной из самых ожидаемых. Про этого человека я узнал весной, когда вышел один из первых номеров «Нового времени», журналисты которого брали интервью у только что назначенного директора Первого национального. В том интервью, Зураб Аласания рассказал много такого, из-за чего я стал следить за ним на ФБ. И не пожалел.
Теснее Аласании, с аудиторией никто не взаимодействовал. Он спустился со сценки, ближе к слушателям, задавал каждые несколько минут вопросы, интересовался мнением по тому или иному вопросу, давал высказаться, если это по теме. Говорил Аласания в основном о трудностях, которые стоят перед ним при создании общественного телевидения. Говорил о сложной финансовой ситуации, говорил об отсталой технической базе канала, о почти шести тысячах сотрудников, которые сидят ради пенсий, из которых он оставил бы 500 человек. Говорил о компромиссах, на которые ему нужно идти, чтобы выпустить продукт, который будет нравиться и молодым и старым. Говорил о том, что 75+ - это основная аудитория канала. Вас это удивит, но «Первый национальный» – это, наверное, единственный канал, на котором я хотел бы работать. Уточню: «Первый национальный» под руководством Зураба Аласании – это, наверное, единственный канал, на котором я хотел бы работать.
К слову, Зураб Аласания, был единственным, кто сказал о том, что ватников нужно слушать и что с ними нужно разговаривать. Что весь этот пафос, мол, мы лучше, мы в стороне от вас глупых и недалёких – он ни к чему хорошему не приводит. С людьми нужно общаться, людям нужно объяснять, людей нужно слушать.
Теперь о тех, кто говорил о вещах, о существовании которых ты не знал, и узнавая о которых, сознание трещало по швам.
Сергей Кривохарченко, бывший редактор российского Esquire, рассказал и показал просто фантастические штуки, попавшие в iPad-версию журнала. Вообще, кто читает Esquire, знает, что некоторые темы, и некоторые элементы оформления, находятся за рамками понятия «как до такого можно додуматься». Чтобы расширить эти рамки просто ради интереса найдите где-нибудь доступ хотя бы к одному номеру iPad-версии. Приятно было осознавать, что люди, имеющие к ним отношение, с виду такие же смертные как и ты сам.
Александр Красовицкий, генеральный директор издательского дома «Фолио» не только разложил по полкам ситуацию с книгопечатанием в Украине, которая, к слову, ужасная, но и подкинул пару крутых тем для статей.
Приятной неожиданностью для меня стала лекция Пола Раду – директора “Organized Crime and Corruption Reporting Project” (журналистская организация по расследованию коррупции и организованной преступности”). «Сейчас я вам покажу, как можно провести серьёзное журналистское расследование за 15 минут», - начал он. И таки показал.
Его лекция была на третий день, самой последней. Я помню, что мне не хотелось оставаться, но когда Пол Раду начал рассказывать, я залип с открытым ртом.
Говорил он по большей части про офшоры, про то, кто их курирует, сколько людей необходимо для создания офшора и как журналистам на них выходить. Показывал, как работать с поисковыми базами, отслеживать компании, и на чьё имя они записаны, где находятся их юридические адреса и т.д.
Вообще, иногда кажется, что расследовательская журналистика проста сама по себе, если в неё вникнуть (если говорить про работу с документами, а не с людьми). Расследователи – это люди, которые смотрят, видят и просто идут по следу. Просто большинству лень копаться в бесконечном потоке документооборота, ссылок и переходов.
Но сильнее всех взорвала мозг Тамара Бабакова. Я не ехал на школу ради Тамары Бабаковой. Я вообще не знал, кто такая Тамара Бабакова. Просматривая список лекторов, я видел, что есть пять человек, ради которых я готов ехать, и есть остальные, наверное, хорошие люди. Но даже среди этих «наверное, хороших людей» я не видел Тамары Бабаковой.
А зря. Лично для меня, лекция Тамары Бабаковой, стоит на первом месте.
Тамара Бабакова оказалась редактором «Фокуса» (самым молодым, как говорят), когда UMH ещё не был выкуплен Курченко, наводила движ на сайте «Корреспондент.net», когда UMH ещё не был выкуплен Курченко, потом сотрудничала со «Снобом», когда Курченко выкупил UMH, а сейчас ведущая на радио «Аристократы».
Говорила Тамара про журналистику данных и объяснительную журналистику. Когда Тамара говорила про эти вещи, вокруг для меня не существовало ничего. Буквально. Фокус был сосредоточен исключительно на Тамаре. Я не имел ни малейшего понятия о таких вещах (региональный уровень, епта), а вещи эти оказались достаточно крутыми. Она приводила множество примеров (http://www.washingtonpost.com/blogs/worldviews/wp/2014/10/31/the-berlin-wall-fell-25-years-ago-but-germany-is-still-divided/), объясняла, зачем собираются данные и как они могут коррелироваться между собой. Говорила про объяснительную журналистику, про сайт «Vox», о котором, видимо, не знал только я, потому что мой английский оставляет желать лучшего, про совершенно другие структуры построения статей. Говорила, а у меня перед глазами возникали примеры того, как это все можно использовать.
Во время лекции, я поймал себя на мысли, что вот уже почти влюбился в Тамару Бабакову, что ещё чуть-чуть, и уподобившись Борату, я готов буду накинуть ей мешок на голову и увести куда-нибудь от всех подальше, например, в Степногорск, где нас никто не найдёт. К умным и красивым девушкам с чувством юмора, я питаю какую-то особую слабость.
Чтобы понять всю прелесть Тамары просто послушайте шоу «Дегенераты», которую она ведёт совместно с Игорем Тупикиным - http://aristocrats.fm/shows/%D0%B4%D0%B5%D0%B3%D0%B5%D0%BD%D0%B5%D1%80%D0%B0%D1%82%D1%8B/.
Как я уже писал, нас было более четырёхсот человек. В конце лекций предполагалась стажировка. Стажировка для тех, кто получит диплом. Чтобы получить диплом, нужно было пройти тесты. Тесты я не прошёл, диплом не получил. В стажировке особо не нуждался, а если и расстроился, то лишь потому, что были среди слушающих люди, которые на протяжении четырёх дней только то и делали, что болтали между собой. И эти люди прошли, а я нет.
То, что я не ответил на вопрос «сколько процентов аудитории заходит на AdMe через ФБ», совершенно не означает, что я не услышал то важное, о чём говорили Зыгарь, Аласания, Бабакова и другие.
После курса лекций, я был буквально воодушевлён. В Запорожье я приехал с кучей тем и идей, и с чётким пониманием того, что я не смогу больше работать бессмысленным оператором. А значит, оно того стоило.
Электропрохладительный кислотный тест в поле на ДД
Как-то, в середине мая, я и мой коллега по работе, закончив со съемками, закрыв операторскую и спустившись из офиса на улицу, решили посидеть и выпить по бокальчику пива.
Поскольку погода была жаркая, а на следующий день у нас был выходной, одним бокальчиком дело не ограничилось.
Ближе к ночи, изрядно захмелев, мой коллега решил рассказать мне историю о том, как однажды в начале мая, он со своими друзьями попробовал ЛСД.
Я не придумал ничего лучше, как сразу же достать и включить диктофон, и пообещать переписать эту историю, как только протрезвею, и как только у меня появится свободное время.
Наутро, я переслушал запись, которая длилась почти час.
При встрече с коллегой, я напомнил ему о рассказанном, и попросил разрешения перепечатать его историю, предварительно изменив имена действующих лиц. Он согласился.
При обработке мною записанного, я старался приукрашивать и преувеличивать как можно меньше. Мне хотелось передать всю суть полученного моим коллегой опыта с документальной точностью, чего в полной мере сделать не удалось – описание тех или иных ощущений и эффектов, было невозможно без использования художественных приемов.
Тем не менее, нижеописанная история, более чем достоверна и подлинна.
Ф.П.
– Привет, – сказал я веселым голосом Диане, своему координатору. Намеренно веселым, с целью интонационно выразить этим «привет», что мне весело, что я отдыхаю, что я на море, прохлаждаюсь с задранными к верху ногами. А вовсе не дома, на диване, с мобильным у уха и… задранными к верху ногами.
– Наотдыхался?
– Эээ.., – протянул, – еще отдыхаю. Тут произошла накладочка, и вернусь я не в воскресенье, как обещал, а в понедельник. Ребята решили остаться еще на один день, а поскольку я с собакой, и сам уехать не могу, приходится оставаться и мне.
– Плохо. Завтра может не хватить операторов. По съемкам пока ничего особо нет, но может нарисоваться событийка…
– Ну.., – начал мямлить, уже разочаровавшись в своей затее и пытаясь включить заднюю, – вернемся мы во второй половине дня, я постараюсь поторопить друзей, и если будут вечерние выезды, то я в принципе…
– Да ладно, думаю, как-нибудь справимся. Надеюсь, работы будет не много. Ладно, удачно доотдыхать.
– Давай, – сказал я, все еще теряясь в сомнениях относительно правильности своего поступка. Можно же было, например, сказать, что с моря я уже вернулся, но мне нужен еще один выходной, по очень серьезному и ответственному делу. «А что это за очень серьезное дело?» – спросит меня Диана. И ответить аргументом, подтверждающим всю серьезность и ответственность дела, у меня, наверное, не получится. «Ну… пацаны из Киева ЛСД привезли, все вот взяли по выходному, хотим закинуться в обед, и целый день ловить трипы, с целью заглянуть вглубь своего я, расширить сознание и что-то познать». Какое же это серьезное дело? Это статья и антиобщественное поведение, одновременно. К тому же, вредное для здоровья. Вроде как.
Пускай даже заглядывание в глубь своего я, дело важное, но определенно в нерабочее время.
Хотя, если хорошо подумать, день там, день тут, какая разница? Все равно потом буду работать подряд две недели, даже не намереваясь заикаться о выходном. А так, раз соврал – прекрати испытывать муки, пообещай себе, что сознаешься Диане во всем через какой-нибудь месяц, и ложись скорее спать, чтобы понедельник наступил как можно раньше.
***
Не нужно меня осуждать, говорить о вреде, закатывая глаза и пенить рот слюной с остатками не пережеванного хлеба. Попробовать ЛСД, было решением обдуманным, более того, между мыслью и действием прошло, по меньшей мере, пару лет. Да и согласился я не с первого раза, и даже далеко не со второго, пусть эти отказы и мотивировались дефицитом денег и времени.
Приведет ли это к чему-нибудь хорошему? Кто знает. В средних классах я зарекался, что не буду пить, но потом волей случая попробовал пиво. В средних классах я зарекался, что не буду курить – начав курить в 2008, бросил только в прошлом году. Про канабис я вообще не зарекался – его просто не существовало в моей системе координат, а тут еще и эксперименты с ЛСД.
«Все есть лекарство и все есть яд – дело в дозе», – говорил Парацельс. Я придерживаюсь того же мнения. Есть разница между приёмом пищи и обжорством, между бокалом за ужином и бутылкой сутра, между косячком, выкуренным впервые за несколько месяцев и опусканием водного каждое утро.
Интерес к ЛСД пришел не из мира грязного, оборванного и бедного обиталища маргинальных субкультур и наркоманов. Интерес пришел к нему из книжек, написанных… ох, чего уж там, представителями оборванного и бедного обиталища маргинальных субкультур и наркоманов, родом из Америки 60-х. Кто-то умный скажет: «Ты пойди еще Берроуза начитайся, перевяжи жгутом руку, закинься герычем, застрели жену». Скажет, и напомнит, что в средних классах я зарекался, что не буду пить. Но, если встать на путь адвокатского занудства, то тут ведь немного другое. Тут расширение сознания, а не блаженство и экстаз, который закончится мучительной ломкой. Тут безболезненный и не вызывающий зависимости способ заглянуть за пределы, заглядыванием за которые большая часть человечества просто не интересуется. Импровизированный выход из Матрицы. Даже не выход, а возможность увидеть двери выхода. Наверное, когда Морфиус давал Нео красную и синюю таблетки, Нео выбрал таблетку с ЛСД.
Когда, после всего этого я читал «Двери восприятия» Олдоса Хаксли, писателя, решившего ради чистого эксперимента употребить мескалин, эффект от которого напоминает эффект ЛСД, мне очень понравилась одна фраза: «…каждый из нас потенциально – Весь Разум. Однако, поскольку мы – животные, наша задача – во что бы то ни стало выжить. Для того, чтобы сделать биологическое выживание возможным поток Всего Разума должен быть направлен через редуцирующий клапан мозга и нервной системы. То, что выходит с другого конца, – жалкий ручеек того сознания, которое поможет нам остаться в живых на поверхности данной планеты».
Для себя я решил, что не хочу довольствоваться жалким ручейком. Пускай я и не смогу окунуться в поток Всего Разума, превратить ручеек в небольшую речушку – уже что-то.
К тому же, этот опыт, мне помог понять: хочу ли я вообще ковырять ту расщелину, из которой этот жалкий ручеек льется. А это важно.
***
Когда потолок начал шевелиться, я понял, что пути обратно уже не будет. Я понял это еще раньше, когда меня положили на кровать и через нос впрыснули вязкую прозрачную жидкость, ту самую, которой обычно пропитывают забавные марочки. Но в тот момент казалось, что может это все шутка, жидкость – это вода, или что ЛСД меня не возьмет. Всякое бывает. Встав, произнеся «Ку-ку», закрыв и зажав рот, стараясь ближайшие пять минут не проглотить слюну, понимая, что скоро меня ждут странные ощущения, я все-таки какой-то частью своего сознания надеялся, что пронесет.
Но потолок начал шевелиться. Белый, выложенный плиткой потолок с асимметричными узорами, которые стали превращаться то в змей, то в крыс, то в драконов. Не то, чтобы прям превращаться – скорее, принимать очертания, вызывать ассоциации. И объекты не перетекали из одного в другой – скорее потолок плыл, и вместе с ним плыли и узоры. Словно жар от костра, воздух над расплавленным асфальтом в дикую жару – ты смотришь вперед, сквозь этот воздух, и тебе кажется, что воздух танцует, а вместе с ним танцует и дорога, уходящая в перспективу, машины, что едут на встречу, что извиваются и плывут.
Пол будто бы тек, стены с квадратными узорами будто бы дрожали, а картина с маринистическим пейзажем будто бы выходила из рамки. В ней было много оранжевого и много желтого, примитивный закат, море, пальма, но настолько яркий и необычный, словно настоящий, но в миниатюре, пытается прорваться и ослепить все вокруг.
Леонид, лежа с закрытыми глазами на кровати, над которой висела картина, посоветовал нам закрыть глаза, сказав, что так можно увидеть, как движутся нейроны в мозгу. В тот момент абсурдность фразы особого значения не имела – сказал бы он, что так можно увидеть атомы, которые превращаются в молекулы, пусть. Да и какая разница.
Закрыв глаза, меня начало подташнивать – от желудка поступало к горлу, голова закружилась, лоб слегка вспотел. В глазах очень сильно рябило, но чуть погодя стало легче. Миллионы маленьких разноцветных точек метались перед глазами туда-сюда, быстро, непрерывно, пока не закрутились в калейдоскоп с линиями и узорами, симметричными и аккуратными. Синие точки к синим, красные к красным. Винтики калейдоскопа начали вращаться – если это действительно были нейроны, то они явно сошли с ума.
Помимо меня, в квартире находилось еще шесть человек. Пять из них под ЛСД. Только Аня, до поры до времени оставалась трезвой, но спустя какое-то время и она укурилась.
Все, в том числе и я, шумели, галдели, орали, хохотали, паниковали, кричали, шептали, пели. Шум, издаваемый другими, меня очень сильно напрягал (время от времени), музыка, играющая из колонок, меня наоборот, успокаивала. Скорее даже не успокаивала, а отстраняла от посторонних шумов и сосредотачивала на себе. Звуки казались невероятными – каждый инструмент, каждый аккорд, каждая нота слышались отдельно и особенно выразительно. Возникали незначительные эффекты синестезии – отдельные звуки то превращались в разноцветные палитры, то ощущались телом. Отчетливо хотелось послушать The Doors (The End и Riders Of The Storm в особенности) и The Pink Floyd (что-то из альбома The Dark Side Of The Moon), но, в общем и целом меня устраивала и та музыка, которая играла в данный момент. К тому же сам переключить ее я был уже не в состоянии.
Единственный дискомфорт вызывала клубная музыка с обилием низких частот – бас прокатывался по всему телу давил, тряс, оглушал и парализовал. Из-за низких становилось неуютно, к счастью не одному мне, благодаря чему такие треки тут же переключались.
В момент, когда потолок только-только начинал плыть, ко мне подошел Рома, неся в руке вырванный из тетради листик, и спросил:
– На что это похоже?
Под «этим», он подразумевал кучу нарисованных карандашом кругов и полукругов. Усмотрев в них два овала, расположенных выше остальных частей, я предположил:
– На зайца?
– Да, на зайца, – довольно ответил Рома, – я его нарисовал, когда в прошлый раз ЛСД пробовал. А если перевернуть?
Перевернув лист, Рома превратил зайца в бессмысленное нагромождение окружностей. Идентифицировать в них что-либо было крайне сложно, как бы я не старался. Хотя старался-то я и не сильно.
– На инопланетянина, – подсказал Рома, – видишь цветок – это я с него срисовал.
Не знаю, к какой конкретно расе и к какому виду принадлежал нарисованный Ромой инопланетянин: в нем не угадывалось ничего от ксеноморфа, он не был похож на жителей планеты Мельмек. Но бог с тобой, инопланетянин так инопланетянин. По крайней мере, сходство между «инопланетянином» Ромы и цветком, который стоял на журнальном столике у окна все же угадывалось. И если со стебельками и веточками вышла беда, то с листьями вышло здорово. Если конечно учесть, что рисовал их обдолбанный кислотой парень.
Именно этот эпизод и побудил меня попросить ручку и листик, чуть погодя, в момент, когда все шаблоны привычного восприятия летели в тартарары. Когда пространство плыло, музыка светилась, а в прикосновении чувствовалась душа-энергия-аура другого человека. Я помню, как в момент, когда небольшой приступ паранойи сменился очередным приступом расслабленности, я решил дать краба Денису, и, соприкоснувшись с ним руками, я ощутил нереальное родство и неразрывную связь, из-за чего выпучил глаза, громко рассмеялся, и, радуясь этому открытию, убежал на балкон (где, услышав звуки с улицы, снова ощутил панику и убежал назад в комнату).
Вернувшись, мне захотелось что-то нарисовать.
– Ручка-ручка, где ручка? – Денис бегал по комнате, пока не подбежал к столу и не схватил то, что я просил.
Взяв ручку в руку, я уткнулся в листок, пытаясь сообразить, какой же шедевр выдаст мой, раздраженный диэтиламид d-лизергиновой кислотой мозг.
Но мозгу было не до творчества и не до художеств. Мозг предательски молчал. Ладно, подумал я, молчи дальше. Молчи дальше, я и без тебя справлюсь. Что я обычно рисую, когда не знаю что рисовать? Всегда-всегда-всегда я рисую кривые рожи, кривые рожи – это единственное, что я научился рисовать, кривые уродливые рожи с большими овальными глазами разных размеров. Кривые рожи я всегда начинаю рисовать с глаз. Нужно нарисовать глаза. Глаза – это два овала и две точки внутри овалов. В каждом овале по точке. (Я вывел глаза). Глаза есть, что дальше? Дальше голова. Голова – чуть больше к верху, к верху это череп (я вывел череп), и чуть меньше к низу, низ это челюсти (вывел челюсти). Что выходит? Выходит лицо. Нет, не лицо. Выходит морда. Если к этой морде, на черепе нарисовать уши, два треугольника, треугольные уши (я дорисовал уши), получится почти собака.
Что делать с этой собакой я не знал. Я думал, что если возьму ручку, то тут же заполню белое и пустое пространство листа узорами и символами, но у меня вырисовывалась только уродская собака. Я не придумал ничего умнее, как дорисовать лини, что шли от морды вверх. По три линии, с каждой стороны, соединенные над черепом уродской собаки, крайне подозрительно походили на сердце. Сердце, так сердце.
Одного рисунка мне показалось мало. Нужны слова. Что-то поэтичное, что обязательно меня увековечит. Но поскольку перед глазами все расплывалось, а на слова мой мозг ввел временный мораторий, я написал:
«Все плывет».
Написав это, я понял, что ко «всему» плывущему, присоединилось и мною написанное. Поэтому, чуть ниже я добавил:
«Слова плывут».
Поскольку слова были написанные ручкой, а ручка пишет чернилами, а слова плывут, то я добавил соответственный логический вывод:
«Чернила плывут».
Вышло символично.
Еще до начала эксперимента, было решено, что употребив, мы выждем пятнадцать минут и пойдем на улицу дышать свежим воздухом и наслаждаться пением птиц. Однако, употребив, и выждав пятнадцать минут, стало ясно, что необходимо выждать хотя бы час – палились мы нереально.
Выходить куда-либо я не хотел. Не хотел категорически. Начались проблемы с кратковременной памятью – прожитый миг буквально превращался в вечность, свои глаза я представлял безумно дикими, тело неконтролируемым, движения конечностей неестественными. Я терялся в пространстве. И, как мне казалось, ребята вели себя чересчур вызывающе и крайне неадекватно. Выйдя пару раз на балкон, и слыша, как громко они кричат про ЛСД и траву, параллельно слыша, голоса старушек с улицы, я осознавал: во дворе все про всё знают. Мне даже показалось, что кто-то с улицы крикнул нам обидное «наркоманы». После такого точно никуда не хотелось выходить.
Из комнаты все куда-то делись. Я сидел на полу, поочередно разглядывал то свои руки, то потолок, то пол и слушал музыку. Играла легкая клубная «Changes» от FAUL совместно с Wad Ad vs. Pnau, кем бы ни были эти замечательные люди. В треке было много саксофона, который просто разрывал мои уши. В комнату, с мобильным в руке, вбежал Денис и стал меня снимать.
– Расскажи, Стасик, – спросил он, – что ты видишь?
– Ничего не вижу, – ответил я, улыбаясь и разглядывая пустоту перед собой. – Какая-то мутная фигня расплывается по полу, по стенам, по потолку.
Говорил я так, словно выдавливал каждое слово. Слова застревали, терялись, пропадали, не хотели выходить, вылетать, появляться. Чтобы составить самое примитивное словосочетание, приходилось серьезно напрягаться: я просто забывал самые простые и самые частоупотребляемые слова. В дальнейшем, это только усугубилось. Еще поначалу, если я напрягался, мне удавалось говорить связно, то ближе к самому пику, я это делал едва-едва, и вместо необходимого мне слова, выдумывал нелепые заменители. Пусть даже, в тот момент, слова не имели для меня абсолютно никакого значения.
– У меня в голове сейчас такая херня творится. Я понимаю, что мое восприятие мира в целом, никак не поменялось, а изменилось восприятие себя одного как человека. Просто, если меня прекратить с этим моим эффектом, то ничего нигде не изменится.
И от этого мне было грустно.
Тяжко выдохнув, Денис ответил:
– Ты прав.
Так и не узнал, согласился ли он со мной и понял ли из этой околесицы на самом деле хоть что-то или просто только сделал вид, что все понял.
Не так давно я тяготел к солипсизму. Наверное, я и сейчас, где-то в глубине своего Я, продолжаю к нему тяготеть. Эгоистическая позиция, по которой мир прекратится, если прекращусь я, и что я, только я, непосредственно я, та середина, то ядро, вокруг которого этот мир вращается, не сможет просто так взять, и исчезнуть навсегда. В условиях, когда тебе для восприятия доступно только твое сознание, которое само себя самовосприяет, и когда вокруг тебя происходят какие-либо события, трудно допускать и представлять, как функционирует другое сознание, вокруг которого тоже постоянно происходят события. Если другое сознание является ядром, то является оно ядром не в моей, а в своей, параллельной вселенной. В той вселенной, где согласно теории квантового самоубийства, я, предприняв попытку застрелиться в своей вселенной, таки застрелюсь, а в своей переживу неприятный момент с осечкой.
Разочаровавшись в людях, в тех семи миллиардах человеческих особей обитающих в данный момент, подавляющее большинство которых просто бессмысленно рефлексирует, я волей-неволей стал понимать, что в нашем существовании нет никакой необходимости, в масштабе Вселенной, в масштабе Метафизики, в масштабе Бога. И как бы это ни было обидно и унизительно, но с самой бездарной особью я на равных. И в общемировом масштабе абсолютно ничего не изменится, когда уйду я, и когда уйдет он. «Берегись человека, который упорно трудится, чтобы получить знания, а получив их, обнаруживает, что не стал ничуть умнее, … И он начинает смертельно ненавидеть тех людей, которые так же невежественны, как он, но никакого труда к этому не приложили», – писал Воннегут.
В тот конкретный момент, а может и ранее, но не осознанно, я принял для себя простую истину, которую пытался донести Денису, в которой убеждал себя, его и остальных на протяжении всего трипа: ничего нет, и если нас не станет, ничего не изменится. Те изменения, которые происходят сейчас с нами, внутри нас никак не затрагивают мир. Когда-нибудь, все наши достижения, будут забыты, затем исчезнут, а затем исчезнет и то место, к которому эти достижения крепились. И что наши шевеления и смертоубийственная суета, абсолютно никак не влияет на рост зеленого колоска из земли.
Все-таки, желание покинуть тесные стены квартиры и выйти в мир, не покидало моих упоротых ребят. Сильнее всех хотелось Роме. Рома был заряжен энергией под самую макушку и в нормальном состоянии, но пребывая под влиянием психоделиков, Рома ею просто фонтанировал. Так, он был первым, кто вспомнил, что нужно идти на улицу; говоря, про улицу, он смог внушить (а может просто напомнить), что на улицу хотят и все остальные. Галдеж переместился из кухни в коридор, входные двери открылись, и гул возбужденной молодежи стал растворяться в подъезде, пока не исчез совсем.
Прежде, чем они вышли, Денис сказал, что уговорит меня и выйдет со мной последним.
Я сидел на полу и ощущал абсолютное все, всеми своими органами чувств, ощущал так, как не ощущал никогда. Глядя в потолок, я пытался вникнуть в плывущие узоры, наслаждался ими, предвкушал, как меня оставят с ними наедине. Я хотел, я жаждал получать это удовольствие один, запертый в квартире, но не на улице, где есть другие люди. Люди, которые могут увидеть, догадаться, не понять и осудить.
Я боялся осуждения, а значит, находился в зависимости от социума, в зависимости от общественного мнения. Маячила мысль о том, что я журналист всюду бывающий и многих знающий. Я уже представлял картину, как во время очередного интервью у какого-нибудь дедушки-ветерана, его пятидесятилетняя дочка, вернувшись с рынка, и зайдя в квартиру, посмотрит на меня и скажет с возмущением: «Так это ж ты со своими друзьями неделю назад шатался в соседнем дворе, с глазами по пять копеек. Что ублюдки, трамадола обглотались, конопли обкололись?!» И как ей при этом объяснить, что это не трамадол, это ЛСД – Хантер Томпсон, Тимоти Лири, Кен Кизи? Она же этого не поймет, и правильно сделает, что не поймет. Ни один Хантер Томпсон меня не оправдает. Даже в компании с Тимати Лири и Кеном Кизи.
В общем, выходить я не хотел. Моей зоной комфорта была квартира Дениса. Я говорил Денису о том, что лучше делать так, как завещал старина Лири: сидеть в комнате с цветными коврами (ковры заменял плывший потолок и оранжевая картина), слушать психоделическую музыку, держаться за руки. Денис продолжал меня убеждать.
– Поверь, ты просто не понимаешь от чего отказываешься. Будет все нормально. Ты должен выйти, иначе ты зря пробовал.
Он говорил много, говорил долго, его слова давили. Он говорил с упорством раздражающего человека, тараторящего без остановки, слушать которого не было абсолютно никакого желания. Он задавал неуместные вопросы, отвечать на которые ну никак не хотелось.
В конце концов, под тяжестью этого нескончаемого потока слов я и сдался. Я собрался, сделал сосредоточенное лицо, смодулировал серьезный тихий и спокойный голос, и этим серьезным тихим и спокойным голосом сказал:
– Ладно. Пошли. Только очки надень.
Где лежали очки, Денис уже не помнил. Метался по комнате, смотрел на столе, под столом, на диване, в шкафу, в коридоре, на кухне, снова в комнате, снова на диване, снова на столе. Откуда он их потом впоследствии вытащил, я так и не понял. Кстати говоря, Олег, другой участник эксперимента, покинувший квартиру вместе с остальными, свои очки искал так же.
Вообще, очки казались одновременно и самым необходимым и самым ненужным предметом. С одной стороны, глаза выдавали, глаза кричали, глаза вопили: «Мой владелец употребил нечто, и это нечто никак не сладкая вата». Зрачки Олега, казалось, расширились до невозможности, занимали все свободное пространство, отведенное под радужную оболочку карего цвета. Голубые глаза Дениса тоже казались больше обычного, но зрачки в центре голубых глаз Дениса сузились до маленькой корявой точки и пугали своим безумием. И с этой стороны, прятать глаза было не просто нужно, а даже необходимо.
С другой стороны, очки мешали, так как затемненные стекла приглушали всю красоту окружающего мира. Какими бы пугающими наши глаза ни были, не важно – расширенными до невозможности, или суженными до состояния корявой точки, эти глаза, вбирали в себя максимальное количество цвета и красок. Преображался даже обоссанный двор спального района с парой тройкой алкашей на лавочке, с перепуганной нашим поведением женщиной-соседкой, с ее, ни то внуком, ни то внучкой, который, или которая вообще не понимал или ни понимала, что с этими двумя молодыми и красивыми дядями не так.
Выходить из квартиры было страшно, даже не смотря на всю мою собранность. Длинный коридор, с тускло-зелеными потрескавшимися стенами, тянулся в никуда предательски долго, и вообще не хотел заканчиваться. Эффект ЛСД поднялся еще ближе к пику – каждый миг превращался в вечность, и существовал в отрыве от предыдущего.
Оторванными от всего, мы спустились в мир, со всеми его естественными и неестественными звуками, в мир с людьми, с гудящими автомобилями и нависающими зданиями.
На ступеньках, при выходе из подъезда нас встретила соседка. Уверен, что особой цели встречать нас, она перед собой не ставила. Более того, уверен, что если бы она могла что-то предвидеть, то поставила бы себе цель, всеми возможными способами избежать встречи с нами. Мы, в общем-то, тоже.
Спустившись вниз, и ступив на асфальтированную дорогу, Денис начал идти целенаправленно вперед, в сторону выхода со двора, в сторону конечной остановки с маршрутками, водителями маршруток, с простыми людьми, в сторону улицы, в сторону города (пускай это и была его окраина), в сторону дискомфорта, плавно перерастающего в панику.
Страх стал подступать. Денис удалялся. Я стоял, замерши как столб посреди дороги, и начинал раздумывать, а не начать ли мне пятиться назад? От того, что у меня не было ключей, мне стало еще сильнее не по себе.
– Денис, – позвал я его, своим наигранным серьезным тихим и спокойным голосом.
Денис обернулся, махнул рукой и сказал:
– Пошли!
– Денис, – повторил я умоляюще, – стой. Иди сюда.
В это мгновение, мне больше всего на свете хотелось вернуться в квартиру, сесть на пол, обнять колени, и никуда не выходить, пока не отпустит. Отдавал ли я себе отчет в том, что то, что происходит со мной в данный момент, это даже не половина от всего эффекта? Конечно же, нет. В тот момент, я осознавал, что мир, со всеми его вменяемыми обитателями, не должен принимать меня в том состоянии, в котором я находился. Я чувствовал себя уязвимым. Я чувствовал, что неприятно выделяюсь на фоне «общепринятого социального» и мне это не нравилось. Еще я боялся того, что Денис не остановится и уйдет. Оставит меня одного в чужом и незнакомом дворе, в часе езды от моего дома, чтобы доехать до которого, нужно еще ждать маршрутку, которая ходит раз в полчаса.
Наскоро взвесив риски (остаться одному или идти в неизвестном направлении), я пошел за ним.
– Куда мы идем, – спросил я, – я думал мы уходим от людей, а не идем к ним на встречу?
– Мы и уходим. Только сначала найдем ребят.
Ребят действительно нигде не было видно и слышно. Что очень странно, если учесть, что они находились в десяти метрах от нас. Столь малое пространство вокруг казалось столь огромным, что люди в нем просто терялись.
Откуда-то из-за наших спин послышался смех. Впятером, они выходили из-за гаражей: веселый Рома, возбужденный Леня, готовый внимать Олег, перепуганный Никита и просто накуренная Аня.
Коллективным разумом было принято решение идти в поле, подальше от людей. Выражались и мнения на счет того, чтобы поехать на пляж, или на Хортицу, мнения жутко меня пугающие, но мысль о том, зачем куда-то ехать, если и здесь хорошо, все-таки взяла верх. И мы пошли.
***
Когда нас всех слегка отпустит, Олег назовет это место «ебаным полем на ДД».
– Никогда не думал, – произнесет Олег с едва заметной ухмылкой, – что на ебаном поле, соединяющем два района, я увижу и почувствую столько прекрасного. Я через эту помойку с самого детства хожу, обычное, блять, поле, а нет, все же красивое и душевное место оказалось.
Попали мы туда не сразу. Двор, стоявший на окраине района, отделялся от поля гаражами, какими-то огородами с полуразваленными землянками, и трассой, по которой туда-сюда гоняли машины. Если вы спросите, не страшно ли было мне перебегать дорогу в таком состоянии, я отвечу: еще как страшно. Я опасался того, что словно Форд Префект из «Автостопом по Галактике», попав на Землю со своей маленькой планетки где-то в окрестностях Бетельгейзе, я кинусь под колеса машины, приняв ее за разумную форму жизни.
Оказавшись на другой стороне и окинув взором широты, тут же наметился выразительный контраст между городом и полем. Город нам не нравился. Точнее будет сказать, он не нравился всем кроме меня – мне на него по большому счету было плевать, хотя визуально, полю я симпатизировал гораздо больше. Ребята находили в этих домах уродство и тяготение, серость и уныние. Я же воспринимал эти дома как творение человеческих рук. Если и замечал в них уродство, то не потому что это дома, а потому что это убогие панельные дома советского образца, наставленные на скорую руку без особого архитектурного изыска. Уверен, что если бы в этом состоянии я смог увидеть Львов с самой высокой точки города, я бы наслаждался видом. Хотя так же уверен, что находись мы во Львове, мне тут же начали бы рассказывать про особую энергетику, царящую в средневековой архитектуре. И я бы в эту энергетику с радостью поверил. И даже различал бы ауры. А потом долго ломал бы голову: настоящие ли это ауры или плод моего воспаленного воображения?
Через поле, соединяющее два района, проходила тропинка, по которой постоянно шастали люди. Собственно говоря, эти люди и шастали с района на район. Собственно говоря, эти люди перепортили мне весь трип, только тем, что просто ходили мимо.
Дело в том, что если тебя хоть немного заботит мнение окружающих, то под ЛСД все это усугубляется. Заметив вдалеке человека, я понимал, что а): он все знает; б): он меня осуждает. Поэтому, каждый проходящий мимо человек словно вбивал меня в землю. Я зажимался и напрягался, начинал нудеть, просил всех вести себя как можно тише, в общем занудствовал. Не исключено, что проходящие мимо люди смотрели на нас, как на дебилов. Но ни при каких обстоятельствах они не могли знать, что мы, дебилы, под чем-то.
Придя на поле, мы сели в невысокой траве на невысоком холмике с левой стороны дороги. В обычном, ничем не примечательном поле, слегка загаженном, неопрятном и не ровном, мы нашли наш маленький рай, эталон красоты окружающей нас природы. Дул теплый ветер. Солнце грело. Небо было ясным.
Пока Рома задвигал про бесцельность денег, мобильных телефонов и модной одежды, про социальную зависимость, общественное мнение и стереотипы, которым мы вынуждены подчинятся, про человека, единственного представителя млекопитающих, вынашивающего своих детей чуть ли не полжизни, я тихонечко сидел, ощущая ползающих под задницей букашек, к которым был уже безразличен, и тихонько разглядывал свою левую руку. На своей загорелой коже я начал различать поры, всматриваться в них и воспринимать их как клетки. Они расширялись и сужались, словно маленькие ротики, которые поедали солнечные лучи. Я радостно (а любой намек на галлюцинацию я воспринимал с особой радостью) поделился своим наблюдением с Денисом, и получил от него следующий ответ:
– Ты видишь, как принимает пищу твой организм.
Это услышал Рома, и звонко протянул:
– О-о-о, дрэган, есть такие люди, им вообще ничего не надо, ни всех этих мяс, этих фастфудов, ничего. Чувак станет под солнцем, лучи на него светят, и он начинает питаться, и ему от этого становится хорошо. Если бы все так умели.
А люди тем временем продолжали ходить. Ходить и пугать меня своим хождением. Завидев вдалеке шагающий нам на встречу силуэт (а силуэты шагали с обеих сторон), я начинал отворачиваться. Отвернувшись, я думал: если мне полностью не удастся спрятаться, то хотя бы не будет видно, кто я такой. Повторюсь: мне очень не хотелось, чтобы кто-то меня узнал в таком состоянии. Когда я думал об этом, то автоматически представлял свое пробуждение в камере следственного изолятора.
Ребята же из-за этого не парились вообще. Казалось, что находится в общественном месте, пребывая под чем-то, для них дело совсем обычное. Мне они чем-то напоминали триеровских «идиотов» – эпатировали и провоцировали людей, находясь в общественном месте. В отличие от триеровских «идиотов», делали они это неосознанно – просто вели себя естественно, находясь и пребывая в конкретном месте и в конкретном состоянии. Квартира, парк, площадь, пляж – для них это было совершенно неважно. Основы поведения никак не колебались – пока они были вместе, они веселились, где бы они ни были.
Мне же хотелось уединения. Я понял, что одному сидеть вовсе не обязательно – оптимальным для меня было оказаться в месте, вокруг которого, в радиусе нескольких километров не будет ни одной живой души. Где только мы – семь человек, словно связанных. Передающих эмоции посредством рукопожатия. Различающих ауры друг друга. Не использующих слов для общения – только взгляд, наполненный глубоким пониманием, и кивок головы, в качестве ответа и согласия.
Но мы продолжали сидеть в поле, вдоль которого шныряли бабушки с ведрами, дяди с пакетами и дети на велосипедах. Наблюдая за ними из-за спин ребят, я обзавелся пониманием того, что помимо меня, человека с измененным состоянием сознания, есть и другие люди, чье сознание ничем не изменено. И что в этот момент, им не дано видеть и чувствовать того, что вижу и чувствую я. Проходя поле, они видели семь прилично одетых ребят, что-то на этом поле забывшем. Мы видели и чувствовали мир, во всем его грандиозном разнообразии. От того, что они ничего не понимают, мне стало чуточку легче. Но от того, что все не мог видеть и чувствовать мир таким, каким его видел я в тот момент, я снова начал высаживаться.
Попробуйте представить. Есть мир, такой, какой он есть. Круглая планета, залитая водой и натыканная материками, с растительностью и живностью. А еще с людьми, которые эту растительность и эту живность используют под себя, строят дома, иногда любят, иногда убивают друг друга. В разное время планета была разной. Сначала, растительности и живности было больше, а людей меньше, потом наоборот. Это не важно. В один прекрасный момент, вы закидываетесь ЛСД и мир преобразуется: краски ярче, ощущение четче, смысл, спрятанный куда-то глубоко, оказывается на поверхности. И мир изменился так, словно это совершенно другой мир. И получается, что вы уже в другом мире и сначала думаете, что все-все-все на этой планете тоже в другом мире, но потом понимаете, что все остались там, где и были, а другой мир, открылся только для вас. Даже не открылся, а приоткрылся. И то, только на мгновение. И чувство того, что есть все, а есть вы, давит. И вы снова понимаете, что если убрать вас с вашим новоявленным миром с этой планеты, нигде ничего не поменяется. В прочем, об этом я уже говорил.
Заботил меня и другой момент. Предположим, а что если эффект будет вечным. Буду ли я всегда пребывать в эйфории от состояния гиперчувствительности, или же наступит момент (через неделю, месяц, год), когда состояние этой гиперчувствительности перестанет удивлять и радовать и превратится в обыденное состояние? Если да, то станет ли эта гиперчувствительность обычной чувствительностью? И если станет, то будут ли мне доступны способы преодолеть новый гипербарьер?
Пока я сидел и обо всем этом думал, ребята повставали и начали бродить по полю взад-вперед. Куда-то подорвались и ускакали Леня и Денис. Олег бесцельно вышагивал вокруг – то пропадал, то снова появлялся в нашем поле зрения, удивленно смотрел по сторонам и восхищался всему, что попадалось на его расширенные до невозможности глаза.
Рома нашел преданного слушателя в лице перепуганного Никиты, внимавшего любую информацию, вылетавшую из возбужденных Роминых уст, будь то информация про отсутствие ровных линий в природе или про путешествия на Луну. Вообще, зажатым чувствовал себя я, но Никита казался еще более зажатым. Когда я с Денисом вышел из подъезда, пережил страх и отчаяние, и наконец-то нашел ребят, Никита шел шаркающей походкой, выпрямив руки по бокам, и неуверенно озирался по сторонам, поблескивая стеклами своих круглых очков.
Сейчас же, слушая Рому, Никита возбужденно и резво кивал головой, делал удивленное лицо, и обильно потел, не то от жары, которой вроде и не было, не то от внутренних ощущений. А возможно, и от Роминых историй.
Рядом, полулеж, внимала Аня. Она была единственной, кто был не под ЛСД. Хотелось бы мне употребить выражение – «она была единственной трезвой среди нас», но нет, среди нас она была единственной накуренной, что в целом, если хорошо подумать, делало ее все же более адекватной. Я удивлялся тому факту, что она, фактически не находясь с нами на одной волне, формально все же присутствовала где-то рядом. Говорила о том, что ее вставило как-то по-особенному, и не так, как обычно. Повторяла, что хотела бы чувствовать то же, что и мы. Может быть и так – не свои ощущения мне описывать сложно.
Размять ноги встал даже я. Слегка пошатывало, но это не самое странное, что я испытывал в тот момент.
Прошло каких-то несколько минут, и Рома залез на невысокий холмик по другую сторону тропинки. Он стоял там несколько минут с закрытыми глазами – смотрел в космос. Судя по издаваемым эмоциональным выкрикам, видел он в данный момент больше, чем если бы смотрел на небо ночью при помощи телескопа из обсерватории. Он стоял, расставив ноги на ширине плеч, смотрел вверх, периодически возносил к небу руки, периодически переводил их из стороны в сторону, время от времени выкручивал свое тело, словно ловил равновесие. Увиденным, он захотел поделиться и с остальными. Следующим на холм залез Леня, за Леней смотреть на космос пошел Никита.
Роме, открывшим для ребят космос, как мне казалось, нравилось быть эдаким гуру психодела, наставником, шаманом, предводителем в другой мир. Он все время говорил о вещах, которые, наверняка услышал от людей, с которыми попробовал ЛСД впервые. Они, наверняка когда-то тоже услышали эти истории от других, более опытных людей, которые, когда были менее опытными, тоже что-то где-то слышали или читали.
В Никите я увидел человека готового внимать. Человека, который должен внимать, и которому обязательно нужен наставник, иначе он без него потеряется. Олег и Денис, например, тоже были людьми готовыми внимать, но видно было, что они могли это делать самостоятельно.
В Лене я чувствовал примитивное первобытное начало. Это усугублял его дикий взгляд и беззубый рот. Хотя, вру. В нем бурлила энергия, он просто не мог усидеть или устоять на месте. Ему хотелось бегать, ему хотелось прыгать, ему хотелось скакать. Преодолевать расстояние семимильными прыжками. Оббежать всю землю несколько раз вдоль и поперек. Я представил его человеком, который в полнолуние превращается в дикого зверя, отдается своим инстинктам без остатка, полностью отключает разум, а наутро просыпается в лесу, совершенно голым и не помнящим, что было прошлой ночью, обычным заурядным человеком. Вот таким мне казалось первобытное начало Лени, разогретое малой дозой ЛСД. Я думал, что пройдет двенадцать часов, и очнется он где-нибудь в огороде пенсионера, живущего в двадцати километрах от города, встанет, отряхнется и просто пойдет прямо, в сторону дома, где бы он ни был.
Себя же я чувствовал обособленным и мудрым. Я помню момент, когда уже перейдя на другую сторону дороги, ближе к холму, на котором Рома улетал в космос, я стоял прямо, ровно и гордо, и мне казалось что я столб, вросший ногами в землю, словно дерево корнями, черпающий из земли силу, мудрость и знания. Я представлял себя обезьяной-шаманом из «Короля Льва», образ которой мне плотно засел в голову в тот момент. И пока ребята снова говорили про деньги и телефоны, которые не нужны, я снова понял, что ничего нет, и что все это не важно, что нет нужды об этом говорить, что с телефонами и без телефонов Земля будет крутиться, трава будет расти, люди будут размножаться и умирать.
Если подумать, то о концепции «ничего нет» я узнал из романа «Чапаев и Пустота», написанный Виктором Пелевиным. Виктор Пелевин в свою очередь, узнал об этой концепции от буддистов. Буддисты же смогли прийти к этому как-то сами. Вообще-то, про буддистов я знал и до Пелевина, об их концепции «ничего нет», я тоже знал до Пелевина, но то, как это все было описано в его романе, мне понравилось гораздо больше. Книга, прочитанная еще в декабре, просто встала у меня перед глазами. Тогда я ее немного, как мне показалось, недопонял. Читая монологи Чапаева, о том, что ничего нет, я пытался понять: как это нет, если есть Чапаев, который говорит, Петька, который слушает. Ладно, их и вправду нет – они плод воображения. Но есть Пелевин, который о них пишет, я который это все читаю. А Пелевин цитирует буддистов, и говорит, что ничего нет.
Но это было в декабре, а сейчас май, я на поле, что соединяет два района, я под ЛСД, все мои чувства обострены, мозг работает с максимальной отдачей, я вижу то, чего не видел раньше, в голове все время вертится «Чапаев и Пустота», и я, наконец, понимаю, что он имел в виду. Может, и не совсем понимаю его, но прихожу к следующему выводу – для нас важно только то, во что мы погружены, то, вокруг чего вертятся наши чувства и то, вокруг чего вертимся мы сами. И в этом есть определенная логика – я полностью отдался событиям в Украине, для меня были только они. И в это же время, новая гражданская война в Ираке. Градус напряжения так же высок. Так же умирают люди. Но поскольку они для меня не важны, они где-то далеко, происходящее в Ираке, никак не влияет на меня и мою жизнь, для меня нет ни Ирака, ни воюющих там людей.
Когда Будда достигает нирваны, он отстраняется от всего, сосредотачивается на себе, и для него больше ничего нет. Конечно, люди продолжают быть, и пока наш Будда сидит себе в позе лотоса и медитирует, где-то кто-то нажимает на кнопочку, и ядерная боеголовка по воле случая, попадает прямо по темечку нашему Будде. И тогда он перестает существовать буквально. Но последней мыслью перед смертью Будды, может быть следующая: ничего не меняется, пройдет сто лет, этот холм вновь обрастет травой и цветами, сюда вновь придет просветленный, отстранится от мира, в котором люди также будут суетиться, и запускать ядерные боеголовки в небо. А раз так, то нет ничего важного.
Тему про пустоту и отсутствие чего-либо, я, время от времени задвигал и другим участникам эксперимента. Услышав мои слова, меня не понимали и тут же начинали спорить. Затем, я что-то объяснял на каком-то простом примере, мол, эта травинка будет расти, в независимости от того, знаем мы о ней или не знаем; мол, для этой травинки вообще неважно наше знание о ней, и на ее рост это никак не влияет. Мы не центр вселенной – мы ее часть, незначительная часть, одна из миллиона незначительных частей. После этого все разом тянули следующее: «а-а-а-а, ну конечно. Вы поняли, в этом плане ничего нет, тогда да, действительно ничего нет».
Читая «Семь языков Бога» Тимати Лири, я заметил, что примерно об этом он и говорит, приводя масштабы микрокосма и макрокосма. Что в одном атоме находится целый мир; в одной клетке находится целый мир; наше тело – целый мир; наша планета – целый мир; наша Вселенная – тоже целый мир. Разница лишь в том, что у каждого мира свой масштаб.
Дальше, вопреки логике, Никита захотел пойти купить чего-нибудь в магазине. Как в таком состоянии можно было решиться на подобное, я не понимаю даже сейчас. Леня поддержал его инициативу – ему было все равно, где и в каком состоянии находиться.
Вместе, один перепуганный и зажатый, другой открытый и дикий, они по тропинке пошли в сторону города, перешли дорогу, чудом не попали под грузовик, и скрылись за рядами многоэтажек.
Когда они уходили, я думал о том, что больше они не вернутся. Появилось опасение, что все мы сейчас растеряемся, разбредемся в разные стороны и будем блуждать кто где до самого вечера. Вот, двое ушло в магазин, двое уедет в город, двое уйдут в квартиру. И каждый будет говорить мне: «подожди нас здесь, мы скоро вернемся». Все уйдут, а я останусь один, посреди чертового, нет, ебанного поля на ДД, со всеми этими непонятными эффектами, замедлениями и ускорениями времени, с шумом, вспышками света, галлюцинациями и неисправным речевым аппаратом. Все же, пусть шумной компанией, но лучше вместе. Вместе и до конца.
Вышло примерно так, но чуточку иначе. Еще через полчаса на поиски Никиты и Лени, отправились Рома, Олег и Аня. Я и Денис остались сидеть за холмом, скрестив под собой ноги.
Какое-то время мы молчали, пребывали в полутрансовом состоянии, окунаясь все глубже в себя. С Денисом мне было спокойно. Шум ушел, я прибывал в состоянии умиротворения. Казалось, что так можно пересидеть весь трип, а потом спокойно возвращаться в город.
Периодически я доставал выключенный заранее телефон, пытался его включить, с трудом пытался разблокировать его, потом, осознавая всю тщетность попыток, снова выключал и прятал в карман. Дисплей плыл, цифры и буквы на экране утратили былую логичность, телефон стал самым ненужным предметом.
Денис перестал молчать. Он сидел и матерился от счастья.
– Зачем столь прекрасный момент, портить матом, – спрашивал я.
– Ебать, – отвечал Денис, – я понимаю, что это не правильно, но просто я пытаюсь подобрать другие слова, и у меня ничего не выходит!
– Если не выходит, то зачем вообще пытаться подбирать слова? Насладимся молчанием. Пусть говорят те, кто могут все это как-то описать.
– Да, пожалуй, ты прав, – соглашался Денис.
Немного помолчав, он продолжил:
– Хорошо, что ты с нами, и что ты попробовал. Я думаю, теперь ты все понял.
– Я и раньше все понимал, – сказал я, не осознавая, правда это или нет.
– Да, ты понимал. Ты всегда все понимал, ты намного глубже нас, – говорил приятные для меня вещи Денис.
– Но это понимание все же очень тяжкий груз, – ответил я, и на глазах у меня выступили слезы, а сам я, испытал такую грусть, словно это понимание я принимаю и несу за все человечество.
Посмотрев на меня, Денис немного помолчал, достал свой телефон и продолжил:
– Зачем нам все это? Можно же жить и просто наслаждаться природой. И без всяких айфонов, денег и прочего.
– Так выкинь.
– Я понимаю, что все это мелочи и что эти мелочи нам все равно нужны.
– Все эти мелочи – результат человеческого труда, и если они есть, значит на то есть своя причина.
– Ты не прав, но ты прав. Черт, ты всегда прав!
– Ага, – ответил я Денису с грустью.
Помимо правоты и неправоты, я продолжал осознавать, что мне по-прежнему сложно выбирать слова. Сейчас, написанные и переписанные диалоги, аккуратно причесаны, логичны и понятны. В живую же все звучало чуточку иначе: с кучей интонационных пауз из-за постоянных попыток найти и подобрать подходящее слово, которые заканчивались неудачей, и чтобы сказать хоть что-то, в речь приходилось вставлять такие слова-заменители, которые не то что в устной речи не услышишь, но и не увидишь на письме.
Когда человек под ЛСД, он говорит, что описать словами то, что видит и то, что чувствует, абсолютно невозможно. С одной стороны да. Ко всем этим чувствам, эмоциям и ощущениям, пока еще никто не смог подобрать подходящих эпитетов, метафор и сравнений. С другой стороны, человек под ЛСД не может ничего описать просто потому, что он не в состоянии это сделать. Просто потому, что ему сложно говорить. По крайней мере, это утверждение действительно на нашем примере. Наверное, только Роме удавалось говорить внятно и непрерывно, хотя и он периодически что-то забывал.
Я попытался как-то размять свой мозг, и решил вспомнить и рассказать какое-нибудь стихотворение. Вспоминал я очень долго. Первые строки «Лилички» Маяковского, которое я выучил за пару дней до этого, напрочь вылетели из моего головы. То же самое произошло и с «Поэтами» Блока: что там, где выросло, на каком месте, и кто где жил – связать все в кучу я не мог, как не пытался.
Ладно, думал я, вернемся снова к «Лиличке». Тем более, что в моем мозгу уже что-то наклевывалось про «крученыховский ад», и «дым табачный воздух выел».
Чтобы это все не выглядело совсем спонтанно и неожиданно, я предупредил Дениса, что сейчас начну декламировать, с целью проверить, как под ЛСД будут звучать и восприниматься стихи классиков.
– «Дым табачный воздух выел, – начал я, – комната – глава в крученыховском аде. Вспомни, за этим окном впервые, руки твои иступленный гладил».
Денис молчал. Я читал первые строки и постепенно начинал осознавать всю горечь мною прочитанного. Кажется, она действительно не помнила, как Маяковский гладил ей руки.
– «Сегодня сидишь вот,
Сердце в железе
День еще, выгонишь
Может быть изругав.
В мутной передней долго не влезет
Сломанная дрожью рука в рукав».
Денис молчал. Я же представлял, насколько это сильный образ – «сердце в железе». Ему же действительно больно. Он же действительно мучается. А она, просто сидит и истощает равнодушие.
– «Выбегу
Тело в улицу брошу я.
Дикий
Обезумлюсь
Отчаянием иссечась.
Не надо этого, дорогая хорошая
Давай простимся сейчас».
– Бляяяяя, – простонал Денис. Я решил, что его «бляяяя», относится, ну не знаю, к «тело в улицу брошу я». Мол, Денис не просто представил, как Маяковский выходит из подъезда во двор, а представил что тот прям вылетает, выталкивает, выбрасывает сам себя, дикого и обезумевшего.
– «Все равно, любовь моя, тяжкая гиря ведь. Тяжкая гиря ведь, – повторил я второй раз для тяжести. – Висит на тебе, куда не бежал б, дай хоть в последнем крике выреветь, горечь обиженных жалоб».
– Ебать, – сказал еще раз Денис, – прекрати.
Я увлекся и продолжил читать про быка, уморенного трудом, и слона, что захотел покоя.
– Стасик, пожалуйста – перестань.
– Чего, – не понял я?
– Энергетика такая тяжелая. Сразу негативные эмоции начали появляться. Какая-то ненависть. Это кто?
– Маяковский. И нет никакой энергетики. Просто стихотворение про любимую женщину и тяжесть расставания с ней. Он же ее любил. «Если б поэта ты так измучала, он любимую, на деньги и славу выменял. А мне не один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени». Представляешь. Звон любимого имени.
И на этом, я перестал декламировать – Дениса, походу, и впрямь жутко напрягало это стихотворение.
Мы снова ненадолго замолчали. Я сидел, уткнувшись взглядом в траву, водил по ней рукой, наслаждался невероятными ощущениями. Казалось, что от одного легкого поглаживания по коже, пробирало приятной волнительной дрожью всю руку.
– Вот бы сейчас заняться сексом, – произнес я мечтательно.
– Да, девушки сейчас не хватает, – констатировал Денис.
Я пытался сообразить: если одна травинка вызывает такой прилив чувств, то насколько невероятны ощущения от секса с девушкой, которая, тоже под ЛСД? Каждый миллиметр тела получает удовольствие, которого не получал раньше; короткий миг растягивается в целую бесконечность; дыхание, в котором заключена симфония. А затем, спустя затянувшееся мгновение, не запятнанное понятием «время», яркая вспышка, и тело словно парализует волна, и ничего лучше ты не ощущал в своей жизни.
Поняв, что мои мысли слишком далеки от действительности, я постарался думать о другом. Нет, даже не так. Я постарался вообще не думать.
Я откинул голову к верху и закрыл глаза. Увидел яркое радужное мерцание. А затем, ослепляющей белизны свет заполнил все в моем сознании. Описать хотя бы малую часть того, что я почувствовал просто невозможно. Переосмыслить тоже. Однако в этот момент я понял, что постиг пустоту. Белую ослепляющую пустоту, которая была словно вспышкой, застывшей дольше обычного, но даже этих нескольких секунд мне хватило, чтобы утонуть в этой пустоте, чтобы раствориться в ней.
В тот момент, этот свет, эта сияющая белизной пустота внушала мне, что не обязательно находиться в мире, чтобы ощущать его и существовать. Что можно находиться в этой пустоте, разделять её, быть за пределами мира и испытывать настоящее, ни с чем несравнимое блаженство…
– Я же сказал, что они вернутся, – нарушил мое пребывание в пустоте Денис.
В воздухе моментально что-то изменилось. Я напрягся, поднялся и стал всматриваться вдаль. Со стороны города, по дороге, дружно смеясь и крича, шла оторвавшаяся от нас банда, банда, которая ушла около часа назад, банда, которая как я думал, уже никогда не вернется.
Состояние спокойствия, в котором я пребывал, пока мы сидели с Денисом, сменилось состоянием возбуждения.
Признаюсь, что мне было комфортнее сидеть вот так вот вдвоем, тихо и спокойно, периодически закрывать глаза и ощущать пустоту белого сияющего света. Но когда я увидел их, идущих по дороге, я начал ощущать прилив восторга и энергии. Будто мы были связаны энергетически, и сейчас они несли в себе позитивный заряд, который должен взорваться радужными красками, как только мы будем все вместе. Будто мы были связаны эластической нитью, и когда они ушли, нить не порвалась, но натянулась. А сейчас один конец нити отпустили, и он летел в меня с бешенной скоростью.
Компания приближалась и все тут же изменилось. Словно открылся новый уровень восприятия. Словно я вышел на новый уровень трипа, оставив квартиру с плывущими стенами, враждебный двор, в котором легко потеряться и страшно остаться одному, откровения с Денисом, белый свет… И сейчас, выйдя на новый уровень, начинается новый этап, когда мне хочется ощущать эту энергию, витающую в воздухе, ползущую от головы к руке.
Рома и Олег бежали к нам на встречу, и держали в руках, невероятно, держали бутылки со сладкой водой, мороженое и банан. Банан был спрятан в карман шорт Ромы, и был похож на желтый пистолет.
Увидев еду, я одновременно ощутил голод и жажду. Примечательно, что до того, как ее увидеть, я не хотел ни есть, ни пить.
– Ну и жутко там, – сказал Олег, передавая мне воду, – я еле выдержал магазин, пока мы это все покупали. Стены давят, люди давят, всё мрачное и серое.
Открыв бутылку, я сделал пару глотков, думая о том, будет ли эта вода самой вкусной водой в моей жизни. Не найдя нужного мне ответа на этот вопрос, я не стал ждать и тут же набросился на мороженое, которое сразу же заел бананом. Я думал, что мои вкусовые рецепторы испытают вкусовой экстаз, но, увы, мороженое, банан, вода были просто чуть вкуснее, чем обычно.
Пока я пил и ел, на поле выбежал Лёня, сразу же измерявший пространство безумным взглядом. Задержавшись на секунду, он рванул куда-то вперед, стал бегать с кочки на кочку, прыгать с холма на холм, выплескивать энергию, что копилась в нем бог знает сколько. Сняв футболку, очки и носки (которые я нашел у себя в кармане через час), к нему присоединился Денис – теперь они носились вдвоем, на радость своему первобытному началу. Сделав несколько кругов, они забрались на холм и стали балансировать на одной ноге – первым забрался Лёня, за ним повторил Денис.
– Подожди, братан, дай я тебя зафотаю, – Рома уже держал наготове телефон, и пытался сделать удачный снимок Дениса, с разведенными в разные стороны руками и ногами.
Сделав щелчок, Рома посмотрел на фотографию в телефоне и сказал:
– Вау, чувак, посмотри на эти линии – это идеальные линии! Смотри, как они расходятся в разные стороны от твоих рук и ног.
Я посмотрел в телефон, но не увидел того, чего ожидал. В голове у меня сложилась картина Дениса, снятого согласно всем правилам золотого сечения; я думал, что на фотографии действительно видны какие-то линии, которые будут расходиться. Но снятый общим планом Денис, просто стоял на одной ноге, с задранными в небо руками.
Постояв так еще немного, Лёня сорвался, и снова ускакал куда-то за поля, а чуть погодя, за ним погнался и Денис.
Рома рассказывал что-то Никите, Олегу и Ане. Что-то про то, как он с другом попробовал настоящий турецкий гашиш, и друга взяло так, что он начал трястись и исходить пеной.
– Ну все, – говорил Рома, – классная картина: сижу на лавочке я, а напротив жмурик валяется, круто че.
Потом он начал говорить про то, как стал бить своего друга по щекам, потом ему надоело его бить, он откинулся на лавочке с закуренной сигаретой и решил, будь что будет. А потом друг внезапно открывает глаза, приходит в себя и рассказывает, что видел все со стороны, а Рома понимает, что он не мог видеть, потому что был без сознания, и скорее всего его друг вышел из тела на какое-то время.
Мы продолжали взаимодействовать друг с другом. Наслушавшись Рому, Олег подсел ко мне, и мы с ним что-то долго обсуждали.
– Ну как тебе, Стасик? – скорее всего, спросил меня Олег, и я долго делился ему своими впечатлениями.
Денису надоело бегать, он вернулся к нам, отсел с Аней, повернувшись лицом к дороге начал с ней долго о чем-то разговаривать.
Лёня залип на холмике. То, что он делал, выглядело одновременно смешно и пугающе. Стоя на одной ноге, Лёня ловил равновесие. Все бы ничего, но только взгляд его был устремлен в какую-то точку, в которой мы не видели ничего, но Лёня видел что-то прекрасное. Для уверенности, он обвел это точку руками, крутил ее, словно крутят шар в руке, и завис так на очень долгое время.
В этот момент я стал осознавать, что меня потихоньку отпускает. Гул, словно гул от летящего над головой самолета, быстро пронесся у меня в голове, забрав все положительные эффекты. Шум колышущейся на ветру травы стал сходить на нет; чувство времени стало приходить в норму. Я начал понимать, что мы сейчас не в раю, а всего лишь на ебанном поле на ДД, обыкновенном захудалом поле, соединяющем два района.
Происходящее начало вызывать у меня отвращение. Мне стало казаться, что всё это глупости, что Рома рассказывает глупости, что я глупый, авантюра с ЛСД глупая.
Тупить при этом, я не переставал. Отойдя от компании в сторону, я замер, думая обо всем этом, и не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я осознал, что стою сейчас в поле, по колено в траве, с выключенным телефоном в руке, с очками на глазах и носками в кармане. И что человеку, которого уже отпустило, стоять так ну никак не положено.
Телефон, зачем я взял телефон? Наверное, затем, что раз меня опустило, можно было кому-то позвонить. Наконец-то он уже не расплывается у меня в руках так, как расплывался раньше.
Вспомнив всю последовательность включения, ввода паролей и набора контакта, я нажал вызов и стал ждать.
– Что ты?
– Ничего, – ответил Слава, – на работе сижу.
– Я короче попробовал, я попробовал, это такой пиздец! – начал рассказывать я с легким возбуждением.
– Да? Что конкретно?
– Я не знаю! У меня плыли стены, а сейчас мы в поле, в ебанном поле, в ебанном поле на ДД, и тут Денис бегает, и Лёня бегает, и короче ладно, я позвоню тебе потом, пока!
Разговаривая, я все же понял, что меня еще не совсем отпустило. Сбросив, я попытался понять, зачем это я вообще решил позвонить кому-то по телефону. Слава, сидевший на работе в одном кабинете со своим отцом, наверное, думал о том же.
Сообразив, что я снова стою посреди поля, словно столб, я решил, что разумнее всего будет сейчас развернуться и зашагать уверенной походкой к остальным.
Остальные, как и раньше, сидели и общались: Денис с Аней спинок к дороге, Рома с Никитой лицом к дороге, Олег снова куда-то убрёл, Лёня продолжал ловить равновесие, стоя на одной ноге и «вцепившись» в какую-то воображаемую точку.
– Нужно собираться и ехать на Хортицу, – озвучил неприятную для меня мысль Никита.
– Зачем тебе на Хортицу, – спросил Рома, – нам же всем и так хорошо и не нужно никуда ехать. Поле, природа – что тебе еще надо? Всем же хорошо?
Лицо Ромы озарилось, словно его осенило, он улыбнулся и продолжил:
– Погоди-погоди. Раз ты хочешь куда-то ехать, значит не всем хорошо. Да, пожалуй ты прав, нужно что-то думать.
Никита согласился довольным кивком. Рома еще раз улыбнулся и продолжил, заводясь еще больше:
– А зачем нам Хортица? Зачем Хортица? Может махнем на Доминикану. В чем проблема, полетели на Доминикану? Мы с батей там были в прошлом году – пляж, вода, природа – все супер!
Никита в ответ довольно закивал головой.
– Но стой, подожди, – продолжил развивать свою мысль Рома, – это же так просто не полетишь, да. Это же нужны деньги. Это же нужно оформлять загран-паспорт, делать визу. Это же нужно хоботиться. И кто наст туда вообще пустит? Мы хотим на Доминикану, но не можем полететь, потому что у нас нет денег и нет виз. Аха-хах-ха-ха, – громко засмеялся Рома, и Никита засмеялся вместе с ним, забыв уже про свою дурацкую идею.
Вернулся бродивший по дороге Олег, и присел рядом со мной.
– Ну что, как?
– Вроде отпускать начало, – сказал я.
Сидевшие напротив нас Денис и Аня, стали кричать, что нужно звонить Ване.
– У меня нет его номера, – сказал я, – Олег, у тебя есть его номер?
– Я без телефона.
Денис начал выкрикивать какие-то цифры. Я вбивал их в телефон с мыслью о том, что вот, попадем мы сейчас куда-то не туда, и услышит старушка в трубке смеющийся голос парня, что закинулся ЛСД:
- Ваня, это ты?
Но номер оказался отключенным, или вовсе неработающим.
– Денис, ты дал не тот номер.
– Какой номер? – спросил Денис, забыв уже о том, что что-то мне давал.
– Номер Вани.
– А, Ваня. Позвони Ване, – снова попросил Денис.
– Сейчас, я ему уже написала, – сказала Аня, – он спустится на школу через 10 минут.
– Что, будем собираться и двигать во двор? – спросил кто-то.
Все начали потихоньку вставать и отряхиваться. Рома достал из заднего кармана фольгу, развернул ее и сказал:
– Классный нюхач, да? Вот бы всегда был такой у тебя в кармане. Стало тебе плохо, ты его достал, развернул, оторвал кусочек, и тебе хорошо.
– Да, согласился я, – прикольно.
Собрались все, кроме Лёни. Он по-прежнему стоял на холме и извивался стоя на одной ноге, вцепившись в одну условную точку.
– А что с Лёней? – спросил я Рому.
– А что? У него свой прикол, он знает, что нужно делать, когда под ЛСД и умеет этому отдаваться полностью. Пусть стоит, не будем ему мешать. Потом за ним вернемся.
Так, оставив Лёню, мы побрели по тропинке в сторону города.
***
Возвращаясь назад, я чувствовал себя уже человеком. Пусть и не до конца, но способный на внятную речь, без галлюцинаций и подобных им эффектов, с вернувшимся в норму ощущением времени. Единственной проблемой для меня оставалась заторможенность и периодическая потеря мысли. Из-за этого я казался себе наркоманом, на каком-то трамадоле, который постоянно вертит головой, потому что забыл о том, что поворачивал голову влево только что, раз за разом пытающимся обнаружить в пространстве конкретное нечто, что лежит у всех на виду, прям перед носом, но чего не замечает, в следствие чего, вертит головой раз за разом…
Мы перешли дорогу, зашли во двор, подошли к подъезду, в котором жил Денис. Вроде как, под подъездом нас должен был ждать Ваня, но его нигде не было видно.
– А Ваня нас ждет? – спросил кто-то.
– Должен ждать, я ему написала, – ответила Аня.
– А где он должен нас ждать?
– Не знаю.
– А может его набрать?
– У меня нет его номера.
– А куда ты ему писала, если нет номера?
– В Контакт.
– Так напиши еще раз.
– Я написала, его уже нет в сети.
– Так давайте к нему зайдем.
И не только к нему – нужно было зайти еще и к Денису – забрать вещи, сумки. Мы долго стояли и решали: кто пойдет к Ване, а кто останется ждать его внизу. Его Ваню, если он вдруг спустится. В итоге, на улице остались Я, Рома и Олег.
У Ромы с Олегом закончились сигареты. К тому же нам жутко хотелось пить – вода, которую принесли из магазина на поле, ушла за полчаса. С торца дома был гастроном, который, как сказал Рома, располагает к себе:
– Все там дружелюбные, помогут выбрать, улыбнутся, скажут «спасибо, приходите еще».
Когда мы зашли внутрь гастронома, первое, что я почувствовал – это тяжесть пространства, которое давило со всех сторон – вроде бы гастроном и не был таким просторным, но нагромождение витрин, коробок, бутылок, полок – резало глаза. Два или три отдела, смежные холодильники, и ты просто не понимаешь из какого холодильника что брать и к какому продавцу это взятое нести.
И что хуже всего – я не знал, чего хочу. Если воды, то какой – сладкой или простой? Если сладкой, то какой конкретно – Кока-Колу или Швепс? А может сок?
Мы снова начали тупить, шатались по гастроному меж колонн и витрин, разглядывая прилавки отсутствующим взглядом. Мне показалось, что на нас дурно смотрят и я решил подождать на улице.
– Все там дружелюбные, помогут выбрать, улыбнутся тебе, скажут «спасибо, приходите еще», – сказал Рома, выйдя из гастронома, на ходу закуривая сигарету и откручивая пробку от бутылки.
Выйдя, мы какое-то время пытались решить, где будем ждать – под гастрономом или под подъездом. Решили стать у закрытого киоска, что был чуть левее от гастронома и чуть правее от подъезда. Тем более, на него можно было опереться.
Под киоском, Рома начал рассказывать про людей, единственный вид млекопитающих, который вынашивает своих детенышей после рождения чуть ли не полжизни.
В ответ я стал рассказывать про эволюционную необходимость, про наличие разума у людей. Пытался привести примеры с монофазным сном, мол, человек спит всю ночь не потому, что так лучше его организму, а потому, что на протяжении тысячелетий, искусственное освещение отсутствовало, и работать можно было только при естественном – когда светит солнце. Хотя каким образом монофазный и полифазный сон перекликается с человеком, единственным млекопитающим, что вынашивает своих детенышей после рождения чуть ли не полжизни, я так и не понял.
Вспомнив про Дениса и Аню, мы пытались понять, почему их так долго нет. Нам было интересно, чем они там наверху занимаются? Но потом вспомнили, что с ними еще и Никита, а возможно и Ваня, так что, скорее всего, ничем.
– Кстати, где Ваня? – спросил я.
– Должен быть на школе, – ответил Олег.
– Так пошли, – сказал Рома.
Мы направились к углу дома. Прошли мимо мамы с дочкой, что сидели на лавочке, и которые, как мне показалось, на нас странно покосились. На лавочке под соседним домом, я заприметил нескольких быдловатого вида не то алкашей, похожих на наркоманов, не то наркоманов, похожих на алкашей. С ними я себя не отождествлял – они были детьми подъездов и подвалов, себя я относил к детям цветов. Так или иначе, на этом районе все уже привыкли к тому, что целый день, сутра и до самой ночи, туда-сюда бесцельно шныряют потрепанного вида обдолбыши.
Дойдя до угла дома, мы решили, что Вани там нет, и лучше бы ему позвонить. Снова вспомнили, что ни у кого из нас нет его номера. Решили вернуться под киоск и ждать там Дениса с Аней. И с Никитой.
Перед тем как пойти к киоску, мы снова присели на лавочку. Олег рассказал, что примерно на такой, он и Денис уже закидывались ЛСД. И что, закинувшись, их очень не слабо корчило. И что с ними был трезвый вменяемый Ваня, который смотрел на это все и смеялся. И что ни на какое поле они в тот раз не ходили. И что то ЛСД было слабее этого раз в десять, а то, что мы попробовали сегодня – это вообще самая сильная вещь. Круто, че.
Мы вернулись к киоску. Минуты через две к нам спустились Денис с Аней и с Никитой.
– А где Ваня? – громко спросили мы.
– Ваня уже ехал на футбол, – сказала Аня, – он нас не дождался.
– Тогда пошли спасать Лёню, – предложил я.
– Точно, там же Лёня остался, – сказал Денис.
Возвращаться на само поле нам не пришлось. Выйдя со двора и пройдя метров сто, мы увидели, как по асфальтированной дорожке, нам на встречу бежал довольный и немного вменяемый Лёня. Довольный Лёня, и какая-то маленькая девочка, не то от него, не то просто перед ним. Так или иначе, бежать вместе с Лёней она не захотела. Не помню, было ли это на самом деле или нет, но, кажется, девочка со страхом в голосе кричала «Мама».
Первое что сделал Лёня, уже вроде как пришедший в себя, отобрал бутылку с водой, из которой сначала сделал несколько больших глотков, а потом полбутылки перевернул на себя.
Воссоединившись, ребятам захотелось в город. В квартиру, как я понял, мы уже не вернемся. Времени уже было около пяти часов. Я нашел способ удачно слинять.
Просто ребятам в город ехать не хотелось. Нужно было вызвонить барыгу, который всех накурит.
Мы вышли на остановку. На остановке Никита рылся в сумке, вытаскивал какие-то бумажки, тетрадки, презервативы, мобильные и сим-карты. Кажется, на одной из сим-карт, был забит номер барыги.
– Ебать, – сказал Денис, – ахаха, чувак стоит на остановке, роется в сумке, и пытается найти номер своего барыги, чтобы тот накурил пацанов под ЛСД.
Все засмеялись. Люди, что сначала просто оглядывались на нас с опаской, теперь начинали понемногу от нас отходить.
Чтобы мое бегство не выглядело таким уж прям неожиданным, я решил обменяться с кем-то телефонами. Денис свой оставил дома, свой номер мне продиктовал Олег.
Все уже залезли в маршрутку, моей 43-й нигде не было, мне махали в окно, мол, залазь и ты. В общем, какая разница, подумал я, доеду до центра, а там уже и пересяду.
В маршрутке мы шумели громче всех. Рома что-то рассказывал, матерился, кричал про Витю-АК и рэпчик. Рядом с Олегом на сидении сидели три бутылки воды. По мере того, как мы удалялись с района, в маршрутку набивались и люди. Когда уже мест не было, мы продолжали сидеть. На одной из остановок зашел пятидесятилетний хмурый мужик, с палочкой. Никто кроме меня его не заметил, и тем более не догадался уступить место. Я встать сначала просто боялся, потом мужик оказался где-то в середине, и надо мной стояли незнакомые люди. Чтобы не слышать криков, Ромы и компании, я достал наушники, включил недавно вышедший Ennue, и погрузился в музыку, стараясь попутно проанализировать весь сегодняшний день.
«Слабые люди, жадные голодные твари, пошли, бросай их, один хуй пока не догнали ...», – читал Пабло Прекрати. И я с ним полностью соглашался.
Настроение было препаршивое. Я чувствовал, как меня трясет и поламывает. Наше асоциальное поведение мне казалось неправильным и неприятным. Айфоны, корпорации, социум – но не нужно же вести себя как свиньи, галдеть как голуби и все время стараться удалбываться и напиваться. Да и вообще, думал я, что измениться в структуре мира в целом, от того что мы попробовали ЛСД и что-то там познали? И чего стоит это «что-то», если после того как нас отпустит, мы об этом сразу же забудем, а сохраним лишь силуэт, вялый и блеклый? И было ли это «что-то» действительно откровением, или же это было собирательной фантазией от впитанных нами эмоций, переживаний и слов? Как, например, моя пустота, которая переплеталась с «пустотой» Пелевина?
О том, что шесть человек попробовали и что-то познали, узнает от силы полсотни знакомых. Об этом не узнают в Китае, в Африке, в Канаде. Для семи миллиардов людей, думал я, о которых мы ничего не знаем, нет разницы, существуем ли мы, и что мы там впрыскиваем себе в носы.
Человеческое существование мне казалось бессмысленным. Семь миллиардов, только ныне живущих – это же невероятная цифра. Я думал, что осмысленным может быть существование десятка или сотни людей. Но не семи миллиардов, наделенных сознанием, тем сознанием, которое у большинства добровольно оседает под весом инстинктов. Семь миллиардов и каждый чувствует себя центром Вселенной. А сама Вселенная, только недавно начала свое существование. И Вселенная увидит смерть этих семи миллиардов. Увидит смерть нашей планеты, увидит смерть нашей Солнечно системы. И если перевести на человечески мерки, пройдет для Вселенной всего один короткий день.
Странно, но эта меланхолия, одолевает меня, и по сей день.
С этими мыслями я вышел на остановке в центре города, попрощался, пообещав выгулять собаку и вернуться потом к ним. Еще раз поговорил по телефону со Славой. Доехав домой, я закрыл двери, лег на кровать и в течение получаса ничего не хотел. Просто лежал, обняв собаку, и смотрел в пустоту неприбранной комнаты, медленно погружавшейся в сумрак.
