Привет!! Я немного волнуюсь, как будто это увидят миллионы, но не могу не поделиться маленькой штучкой. Я начала писать что-то из разряда уже-не-фанфик-но-ещё-не-книга и очень хочу поделиться этим. Мне было бы приятно прочесть хотя бы один маленький отзыв-критику. Совсем малюсенький, честное слово, этого было бы достаточно! Знаю, тамблер не та платформа, где стоит выкладывать это, но... мне больше некуда? Да, наверное, так.
Сегодня в 14:21 по новостному центру сообщили, что мальчик, ушедший из дома в неизвестном направлении, так и не вернулся обратно. Родители в ужасе. Они не знают, куда податься, чтобы вернуть своё дитя.
Начать с чего-то всегда было тяжело. Когда ты цепляешься за одно воспоминание и собираешься вести отсчёт от него, всегда находится другое, сбивающее то первозданное с ног, заменяющее его собой. Одно всегда вытесняет другое, и мне сложно понять, где же тот конец нити, с которого начинается клубок. Но с другой стороны, от какого бы отрезка я ни начал, конец будет одним, изменится лишь продолжительность и наполненность истории. И вот я думаю: начать ли мне за момент до последнего выдоха или дать себе время и оттянуть то нерастяжимое насколько хватит сил? Выбрать второе — значит проявить эгоизм и жалость по отношению к себе. Но выбрать первое — это словно спустить курок и не почувствовать выстрела, только уловить звук, пронзающий тишину. Как умереть, будучи уже без сознания.
Иногда (слишком часто) я мечтаю, чтобы выбор был сделан за меня. Потому что проще подчиняться и самообманываться отсутствием других перспектив, чем брать ответственность за что-либо. Это отягощает, и я не могу избавиться от мысли, что можно было сделать лучше, поступить лучше, высказаться лучше. Лучше, лучше, лучше. Мне никогда не будет достаточно. Эта погоня за мнимым совершенством однажды уже выбила почву из-под ног, швырнула на землю и смачно избила. В тот день я чуть не задохнулся, так сильно горели лёгкие и щемило в носу. Я смотрел вверх на, как казалось мне в тот миг, обрушивающийся на меня потолок, и не мог вздохнуть, моргнуть, шевельнуть пальцем. Всё внутри сжирало отвратительное чувство обречённости и безнадёжности. Я будто перестал быть реальным на долгие секунды, превратившись во что-то неосязаемое. Несуществующее. И если бы Лео, мой маленький братишка, забежал в комнату с воплями о помощи, я был бы бессилен и ничего не смог сделать. Я ненавидел бы себя за это.
Вообще-то, я уже ненавидел себя только от одной мысли о бесполезности своего существования. Неоднократно мне хотелось расшибиться об стену, но помочь своим родным всем, чем только возможно, но понимание, что не всё в этой жизни мне под силу, приводило в ярость и отчаяние. Я ненавидел это. Я все ещё ненавижу.
Быть разумным существом с руками и ногами, частью прогрессирующего общества, чертовой верхушкой эволюционного развития и быть безоружным против ударов судьбы — самое паршивое, мерзкое чувство, которое только можно ощутить, осознав свою хрупкость и мелочность перед мирозданием.
Ему было 11. Это важно для понимания его неопытности и невинности перед огромным, ещё неизведанным миром. Всего лишь мальчишка со множеством витиеватых дорог, по которым он мог бы строить будущее. Счастливое и безмятежное, как предсказывали родители. Они считали себя обязанными возводить воздушные замки из грёз о самых простых и безболезненных лазейках, приводящих к месту под солнцем, и, конечно же, никогда не упоминать, даже не думать, что все может обернуться иначе. Что не будет никакого «легко» и «безболезненно», не будет мягких углов, о которые не страшно удариться, и «места под солнцем» тоже не будет. Кто в здравом уме станет представлять такое, воображая взросление своего ребёнка? Они, наверное, предпочитали на время забыть о собственном взрослении, со всеми вытекающими обидами, ушибами и колючей злостью на несправедливость жизни. Их путь был пройден по большей части, впереди угасал маячок новых свершений. Им не нужно было больше преодолевать горы препятствий, чтобы твёрдо стоять на земле, они своё отвоевали. Но их дети ещё нет. Поэтому так приятно было помечтать о солнечном пути становления самодостаточным, независимым человеком своего ребёнка, с непоколебимой верой в эту сказку.
Моему брату было 11. Он вышел из дома в весенний день 23 мая и больше не вернулся домой. Его нашли на берегу Честера. Сказали, что волны вынесли тело не так далеко, как могли бы. Они не добавили «ему повезло», но в воздухе остро ощущалась эта недосказанность. Конечно, это не было везением. И если это слово было бы произнесено вслух, оно резануло бы всех оплакивающих. Оно превратилось бы в насмешку. В дьявольский смех обращённый к мертвому ребёнку.
В тот день я словно замер в петле с шатким стулом у себя под ногами. И как бы опасно-скрипуче не раскачивался бы этот стул, я продолжал своё пустое существование, утратив способность видеть что-либо вокруг и, как прежде, дышать полной грудью.
Мир накрыли темной вуалью, заглушающей любые звуки извне, сквозь неё невозможно было разглядеть что-либо. Но я не хотел бы, чтобы ее сняли. Мне было спокойно со своей тихой скорбью вдали от кипящей жизни.
Когда всё замерло и перестало пульсировать, когда ураган ненависти, злости и отчаяния вдруг стих, оставляя за собой обломки тех чувств, что однажды, не так давно, были присущи человеку — мне, присущи мне, — и одиночество среди бесконечного мрака стало казаться чем-то близким, а не чужим, когда оно практически природнилось и стало неотъемлемой частью меня, кто-то неожиданно задергал за кончики вуали, попытался стянуть ее. Я не позволил. Сперва показалось, что это были родители. Они никогда не оставляли меня одного, старались отдать последние частички своего тепла, своей любви, что уже безобразно иссушилась, и я принимал, честно принимал их небрежные попытки оставаться родителями для ещё живого ребёнка. Я старался отдавать всё, что осталось во мне от меня прежнего, любящего их в ответ, и эти жалкие перекидывания каната по спасению друг друга превратились в нечто настолько привычное, что на короткий миг стало легче. Нам всем вдруг почудилось, что не было той бесконечной, всеобъемлющей боли, не было промозглых страшных лет существования на автопилоте, не было ничего, что поколечило, ободрало нашу душу. Я вдохнул в один момент — мама с папой тоже вдохнули. Не было того мальчика, без которого мы не представляли себе жизни, который был самым ярким, вечно хохочущим светом, придумывающим и делающим самые безумные вещи, на которые только и способны дети. Я не смог выдохнуть. Они тоже не смогли. Канат оборвался, истончившись от яростного трения, в порыве унять новые, неумолимо поступающие приливы боли. Эта короткая передышка и глупая игра в нормальную, не знающую горя семью показалась мне предательством по отношению к Лео. Тогда-то я осознал в полной мере, что мы больше не умеем любить, как прежде, мы не умеем переживать эмоции, которыми так обыденно упиваются люди. Эта способность, подобно угасающим нервным импульсам тяжелобольного, гнила в нас. Она доживала свои последние дни. Я был готов к этой потере, она была не страшнее той пережитой. Наверное, ничья больше смерть не показалась бы мне столь непереносимой, несправедливой, уничтожительной.
И я до сих пор твёрдо убеждён в этом.
Когда я, поступив в университет в другом штате, ушёл из дома, мои родители не были тронуты этим. Они отпустили меня со словами, которые принято говорить в этой ситуации, но от которых ничего не ощущаешь. Просто игра слов ради иллюзии порядка. Я думаю, они ждали этой минуты с первого осознанного дня после смерти брата. Быть может, им даже удалось выдохнуть с облегчением. Они остались одни у себя; я был далеко, вне досягаемости, а значит — тоже потерян. Но это была та потеря, которую они готовы были принять, чтобы не обжечься сильнее, чтобы окончательно не сгореть в моем присутствии. И я тоже отпустил их, хотя чувствовал, как тонкая, совсем слабая нить продолжает удерживать нас, несмотря на тысячи километров между нами. Мне было спокойно. Это то спокойствие, которое перетекая в тишину внутри тебя, служит напоминанием того, чего ты лишился и никогда более не сможешь обрести. Оно сродни посттравматическому остатку — уже ничего не значащий факт.
Это случилось, и всё в тебе — последствие.
Я затянул вуаль вокруг себя потуже. Я закрыл глаза, чтобы наверняка ничего больше не уловить.
И только многим позже я понял, что стягивали вуаль вовсе не родители, и вновь поставить меня на ноги пытались не они. Не они хотели научить меня снова быть человеком, ведь сами превратились в зыбкое, неровно дышащее существо, притворяющееся человеком среди других людей. Возможно даже, среди себе подобных.
Мои глаза оставались закрытыми, я не слышал слов, что пытался донести тот человек, но чувствовал, как конец вуали упрямо дёргают. Она вот-вот слетит с меня. Этого нельзя было допустить. Нельзя было допустить, чтобы она порвалась. И тогда, мне ничего не осталось, как самому приподнять ее концы и выглянуть наружу. Чужое лицо, в котором читалась абсолютная уверенность в своих действиях и безграничная вера в себя, смотрело на меня тем взглядом, которым смотрят на загнанного в угол зверька, нуждающегося в помощи, но боящегося ее получить. Я не отдернулся, не спрятался дальше, глубже, чем мог, даже не отвёл взгляда. Я смотрел в ответ и осознавал, что всем своим видом даю понять, что позволяю себя спасти. Хотя бы попытаться.
Сейчас я понимаю, что это было бы неизбежно. Что он не ушёл бы, даже если я отвернулся или вовсе начал сопротивляться. Он бы оставался со мной до тех пор, пока я полностью не вышел наружу. Пока не дал бы себя научить снова быть человеком, которому не чужды эмоции, быть может, даже проявления любви.
Кажется, я только что определил начало своей маленькой истории.
