excerpts of entries

someone's headache. fandoms, drabbles, scraps, parallels.

[indifferent-and-tired]

Give Reynold some sedatives.

[indifferent-and-tired]

Чонхек чувствует себя преданным, обреченным, брошенным, кажется, единственным к кому он сумел по-настоящему прикоснуться.

Ким Докча его одурачил.

Улыбался искренне, жертвовал снова и снова, сохранял его разум, заставляя не умирать, оставляя в живых всех, кто когда-то Чонхека уже покинул. Просто для того, чтобы ему было спокойнее.

Ким Докча обвел его вокруг своих хрупких дрожащих пальцев.

В груди разливается боль неприятия, мерзкого отторжения и горячей ненависти. Он вычитал его жизнь из жалких тысяч страниц, тянул его шкуру по переплету, глаза — по чернильным строчкам.

Использовать кого-то так просто, верно?

Ангелы шипят, словно бешеные собаки, сладко смеются демоны гортанными хрипами, но Ю Чонхек все еще прав. Ю Чонхека все еще обманули, ударили в спину и вышвырнули за дверь.

Та-ак одиноко, глупо и совершенно бессмысленно.

Истории вьются перед глазами пеплом опустошенного несовершенства, пылью и грязью, поднятых в небеса. Где во всем этом мире он его разбитым оставил? Где он оставил растрескавшегося Ким Докчу?

Не пророк, будущего не видит, прошлого — тоже. Использует все, что поду руку, почти скрипящую, попадется, пишет планы на стенках в незашоренной голове и никогда не оглядывается. Чего он хочет?

Ю Чонхек смотрит на кисти, покрытые шрамами, на тяжелую рукоять меча.

Насколько умирать было больно?

Под черепом зудит непонятное чувство, собирается под ногтями, в хрящах и деснах, зудит, не прекращая, сводя с ума. Чонхек вспоминает провалы глаз и тонкие поджатые губы. Ощущать вину ему абсолютно не за что.

Он переводит взгляд на небо, усыпанное бесконечными ледяными зверствами, полыхающими белыми бликами.

Разве не жестоко вот так пытаться его спасти?

Ю Чонхек чувствует себя преданным, преданным верностью Ким Докчи.

[indifferent-and-tired]

Иногда Кейл вел себя, как гребаная истеричка.

И Альберу каждый раз немел, застывал на месте, невидящим взглядом упирался в кричащего на него парня. Он не мог разобрать половины слов, уже ставший хриплым голос что-то непрекращающе скулил, завывал и без конца проклинал. Бесконечно.

Кейл буквально вопил в пустоту, пока Альберу отрешенно смотрел на валяющуюся на полу бутылку чего-то крепкого.

Главнокомандующий королевства, блять.

-Что случилось?

Во мраке помещения чужие глаза превращаются из карих в багровые, оттенками бордовых простыней отражаются в бронзовых искривленных телах канделябров.

Кейл может пугать, не своим голосом — одним только взглядом. Бесчувственным, абсолютно ко всему безразличным. И все эти крики вместе с замершим дыханием Альберу превращаются в пустоту, наигранную тишину претворяющейся оболочки.

Он так умеет. Пробирать до дрожи, не прикасаясь.

-Как давно ты, ублюдок, целовался?

Его Высочество хмыкает, кривит губы в ядовитом жесте, облизывая медленно кромку. Взгляд Кейла едет вместе с языком в водоворот абсурдной страсти.

Опасно.

-Сегодня утром я целовал руку одной прекрасной леди.

Опасно, вот так его провоцировать. Но Кейл лишь расслабленно выдыхает, смотрит замыленным взглядом и заходится истеричным секундным смехом на грани выдоха.

Он выглядит так, будто все его крики были легким помутнением передозированного алкоголем рассудка.

Смотри, — Кейл сочится смертными грехами, как и цветы ароматом — у меня есть оправдание.

Альберу на это только делает шаг вперед, хватаясь за потрепанный воротник. Кейл не создан из радужных лепестков, нежных стеблей и позвякивающей пыльцы, он создан из перегноя для этих самых растений.

Алкоголь, что вода: когда закончится, Кейл просто-напросто сдохнет, изойдется трещинами, превращаясь в каменное изваяние своего собственного надгробия.

Треск ниток не кажется им чем-то особенно впечатляющим.

От губ веет терпким спиртом. Прикосновение к ним не моветон — обыкновенная блажь, пересилить которую нет возможности, смысла, желания.

Ничего нет.

-Я думал, ты ревнуешь.

Кейл дышит истерикой вымирающего в его приоткрытый рот.

-Нет, мне плевать,- он смотрит резким и трезвым взглядом ему в лицо, заставляя Альберу сходить с ума.- Я просто тебя провоцировал.

Его Высочество недоверчиво вглядывается во мрак чужих глаз и невесело усмехается.

Он обманул его, вырезал в мозгу неверную установку, нитью из оговорок опутал шею. Он хотел поцелуя, хотел, чтобы Альберу первым сделал кривой шаг в измерение падали, пыли и страсти.

Снова.

И Его Величество рвет чужой воротник, вгрызаясь в землю греховного тела губами.

Иногда Кейл вел себя отвратительно.

[indifferent-and-tired]

У Чонхека глаза мутные, взгляд брошенный в никуда, руки — ветки не переломанные, а тело — роспись искусная по холсту лезвиями бесчисленными.

У этого Ю Чонхека в голове обломаны механизмы.

Докча касается пальцев трепетно изуродованных и одним только взглядом просит его быть ближе, и Чонхек — кукла без ниток — слушается.

Вокруг пустота из плоти вывернутой разрушенных городов, холод сумрачный текущий по шее вниз вместе с топким жаром между сомкнутыми ладонями. Тьма тает безразличием на губах, и Докча медленно к чужой щеке прижимается ссохшимися губами.

У 1863 регрессии Ю Чонхека веки судорожно размыкаются. Он тих и безмолвен. Докча зарывается пальцами в его жесткие волосы, голову к груди прижимая. Дыхание едва заметное скользит по коже, вызывая дрожь и горечь на языке терпкую.

В груди тянет отчаянно и хочется плакать, но Докча только губы кусает лихорадочно, раздирая ранки незаживающие.

Чонхек цепляет медленно его талию, вжимаясь ближе, и сердце от этого действия рвется болью колкой от самых клапанов.

Его несчастный, несчастный, несчастный, разбитый Чонхек, 1863 раза ошибившийся и умерший в нигде, чтобы в нигде воскреснуть. Докче страшно, страшно отпускать руку теплую и пустой разум.

-Пожалуйста, обрети свой ■ ■, прошу тебя.

В глазах Чонхека тлеет свет мрачный, невозгорающийся, искрящийся от ритма частого. Он слышит стук в груди различимый родного сердца, и снова закрывает глаза.

[indifferent-and-tired]

Обломки скользят под пальцами, осколками режут воспоминания. В этом не-своем мире он все еще жив, он все еще может исправить. Спасти.

Альберу рычит над ухом, и от одного только этого чувства Кейлу хочется рассмеяться.

Теперь его принц большой и пушистый волк, несоразмерная плюшевая игрушка, которую в пору бояться, а не любить. Лелеять, как самое дорогое.

Кейл кладет на огромную морду руку, заставляя Альберу недовольно фыркнуть.

-Ты везде одинаковый.

Утробный и мрачный голос с ног до головы окунает в бездну из королевских пережеваний, из мыслей, из хаотичного бардака, в котором только, куда не глянь, — одна сплошная разруха.

Они оба, кажется, держатся на каркасе из ломких костей и пустых ожиданий.

-Разве может быть по другому?- Кейл улыбается грустно, треплет скомканный мех.- Я всегда буду делать все, чтобы потом отдыхать до конца своих дней.

Альберу смотрит на маленького человека, сломать которого можно одним движением, дыханием, взглядом, а починить — нельзя. Он молчит, наблюдая за тем, как Кейл провожает кровавое солнце, разрывающее себя об острые пики разрушенных зданий.

Они залиты солнечной болью.

Альберу хочет спросить, но не может.

Считаешь ли ты смерть покоем, которого так сильно жаждешь?

[indifferent-and-tired]

Чонхек видит в глазах Докчи отблески звезд, застывших в поднебесье, и чернота зрачков больше напоминает кровь, пущенную из этих тел ради одного только его в них отражения. Вены на шее Докчи скручены голубыми переплетениями, струнными линиями натянуты жилы, к которым даже прикасаться больно от вибраций сердца, заходящегося в секунды и на мгновения.

-Чего ты хочешь?

Чонхек смеется истерически, растягивая губы в улыбке широкой и нелепой до крайности, но ему ни капельки не смешно — страшно.

Страшно, как хочется притянуть к себе.

-Ты собираешься возвращаться? Если нет, то так и скажи, и я исчезну.

А Чонхеку хочется сказать «да» безоговорочно на все, что тот только захочет ему предложить, и безумие в голове вертится непереносимыми ударами слов собственных, которые он не в силах произнести.

Он молчит, и тишина эта давит на Докчу сильнее, чем на него его мысли блядские, скомканные разочарованием и потерей.

Ему уже все равно, кто он и кто его возлюбленный.

Докча поджимает губы тонкие, цепляется за воздух длинными пальцами, бледный в своем пальто белом, словно лист чистый, на котором Чонхек должен оставить пятна чернильные своего существования.

-Так не хочется отвечать мне?

В горле ком застывший из крови и горечи, сознание пустое вертится по оттискам высеченных скул, срывается на ключицы, видимые из-за надорванной кофты. У Докчи много шрамов, которые он бы хотел забрать себе, на свои запястья.

-Мне просто уйти?

Чонхек зубы сжимает, пытаясь вырвать из себя слова, но онемевшие мысли застыли на образе человека, которого он оставил.

Как будто Ким Докча виноват в том, что мир сошел с ума.

И Докча брошенный разворачивается, пока Чонхек поспешные шаги вперед делает, хватаясь за запястья хрупкие, но так и звука не произносит.

Его касания до одури нежные плавят мозг, и губы расходятся жарким эхом, пока чернильная кровь созвездий отражается в их глазах, и Докча также нелепо смеется дыханием хриплым, своим сорванным существованием.

Чонхек ему отвечает, так нелепо и глупо, как делает только он, сквозь гребанный поцелуй:

— Я пойду за тобой, куда угодно.

[indifferent-and-tired]

У Юхена трясутся руки.

Опять. Опять. Опять.

На бледных руках синяки, на бледном лице царапины, а в глазах — полное безразличие. Тут даже не в сопротивлении к страху дело. Его хен просто такой, весь изнутри переполненный слезами и полностью опустошенный.

Неправильный.

Скалящий клыки на чудовищ, протягивающий руки к монстрам. Слишком слабый просто для того, чтобы находиться рядом.

Стеклянный. Стоит тронуть лишь раз, и покроется трещинами, рассыпит концы, оставляя кривые обрубки, сплетенные из не спадающих вниз осколков. Но Юджин смотрит так, будто не видит в чужих глазах собственного отражения.

С ним все хорошо. Он уже ничего не чувствует.

У Юхена кривая рана поперек предплечья, и он хватает широкое запястье, лихорадочно за зелье цепляясь и исцеляя края. Юджину никогда не страшно за самого себя, и от этого только хуже.

-Почему ты так неосторожен? Ты же Лидер Гильдии. О чем ты вообще думал, когда полез туда?

У Юхена трясутся руки.

-О тебе.

Юджин переводит взгляд на брата, смотрит как-то потерянно, нить между их глазами переплетается, сворачивается в тугой узел.

-Я мог справиться сам.

-Мог,- он не отрицает, изучает линию сжатых губ, ощущает дрожание кончиков пальцев, ослабевшую хватку на его исцеленной руке,- но ты не в порядке.

И Юджин честно хочет оспорить, но почему-то не может. Он просто не знает, что ощущает. Не понимает.

-Хен.

Мысли путаются в голове болезненно и невыносимо, накручивая себя самого, выворачивая наизнанку. Кажется, его внутренности — это все, что он может дать.

-Посмотри на меня.

И Юджин смотрит, лезвием скользит по собственному сознанию, потому что он совсем не важен, не нужен, не необходим, он существует лишь для того, чтобы с его братом все было в порядке, чтобы держать одну жалкую мысль в голове — не дать ему умереть.

Взгляд разломанный, абсолютно пустой, разбитый. Юхен видит, склоняется ниже, касаясь нежно и осторожно сухих и израненных губ.

У него все еще трясутся руки, потому что Юджин не шевелится. Он не может избавиться от мысли, что держит стеклянную оболочку, покрытую сотнями трещин.

А затем дрожащая ладонь ложится на сгиб локтя, только слегка отдаляя, позволяя их дыханию смешиваться.

-Юхен.

-Да?

Он может поклясться, что слышит треск, когда кончики тонких губ расходятся в едва заметной улыбке.

-Спасибо.

Юджин смотрит на лицо, переполненное беспокойством, и закрывает глаза. Он ощущает тепло и бьющееся в чужой груди сердце.

Спасибо, что выжил.

Спасибо, что защитил меня.

[indifferent-and-tired]

The Detective Is Already Dead

inside

[indifferent-and-tired]

Кейл ведет взгляд по Альберу, высекает в воздухе боль пьяную и абсолютную безнадежность.

Кейл думает, что люди, «глушащие моральную боль физической», — полные идиоты. Красивая только фраза для драматичности, для жалости большей, хотя в действительности она ничего не значит.

Зачем ты спрашиваешь, раз даже не пытаешься понять меня?

-Ты можешь мне ответить?

Его тошнит. Злость бессильная волной дрожи прокатывается по телу, оставаясь отпечатком вечным на его штрихах тонких, спрятанных под рукавами.

Он не хочет раскрывать рта. Ему страшно.

-Почему ты это делаешь?

Кейл и сам не знает почему.

-У тебя что-то случилось? Произошло нечто плохое?

Он качает головой отрицательно, поджимая губы. Альберу цепляется за локти собственные, руки на груди складывая. Его Величество глаз не отводит, гневом холодным прожигая в мозгах дыры.

Кейл не думает, что должен перед Альберу объясняться и что он просто не знает, что ему объяснять.

Это спокойствие. Это безмятежность. Это самоудовлетворение.

Эгоизм в чистом виде, которого у Его Высочество просто не может быть.

-Ты расскажешь мне или как?

Альберу выглядит как родитель, которому не все равно, но которому лучше бы было все равно, потому что любые твои слова он не поймет или даже не попытается услышать.

Кейл не видит в этом никакого смысла.

Альберу давит, давит всей своей сущностью, особой опекой и заботой на самом деле не отличающейся, и от этого еще тяжелее.

Почему сейчас ты решил не оставлять меня незамеченным?

И Кейл судорожно размыкает рот:

-Так легче.

-Не вижу причин, по которым тебе могло бы быть тяжело.

Чтобы тут же его сомкнуть.

Кейл смотрит на Альберу болезненно-насмешливым взглядом и улыбается криво. Он засучивает рукава, напоказ выставляя руки свои собой же и изуродованные, и, склонившись в небрежном поклоне, выходит за дверь.

Его Высочество пустыми глазами ведет в пустом пространстве. Он переполнен неясностью.

Если в твоей жизни нет трагедий, нет печалей, нет безнадежности, разве у тебя могут быть хоть какие-то причины, чтобы вот так поступать с собой?

Альберу смотрит на место, где только что стоял Кейл.

Он действительно не понимает, как боль может приносить облегчение.

[indifferent-and-tired]

Кейл стягивает петлю между пальцами, изрубленную, узлами тысячными перевязанную, восстановленную по частям.

-Солнце светит.

Кейл шатается в странном вальсе по пустому залу, покачиваясь пьяно из стороны в сторону. Стук дребезжит в ушах, разносится праздным эхом в пустых стенах.

-Яркое-яркое солнце прячет луну.

Кейл на колено падает перед троном пустым, на шее стягивая петлю, кожу собственную уродуя.

Безобразно, безобразно, безобразно.

Осточертело.

-Как так вышло, Ваше Величество?

Горят легкие, губы пульсируют сердцебиением, даря мучение вместе с воздухом бесконечное. Веревка рвется снова, снова. Такая хрупкая.

Хлипкая.

Глаза темные, волосы темные, темное тело.

Сколько раз он спрашивал о том, имеет ли это вообще значение? Не имеет. Ты меня вообще слушал?

-Солнце не умрет без Луны. Луна умрет без Солнца.

Он прятался, трусливо бежал от всего и в итоге сдался. Эльф на четверть, на три четверти эгоист жалкий.

Кейл смотрит в голубое небо за сотней стекол, на снова повисшую за шею Луну.

-Весело тебе было, Альберу, на этой петле качаться?

[indifferent-and-tired]

-Эй, Юхен, ты сейчас смеешься?

-Нет.

Юхен прячет улыбку на дне стакана, прикрываясь колеблющимся полотном терпкого алкоголя. Юджин на это только коротко усмехается, раздумывая о том, не стоит ли ему включить обратно сопротивление к ядам.

Брат скользит по жилам истинным осквернением, ядом безумия сладкого, разум уничтожая. И, наверное, никакой легендарный ранг не сможет исправить пьянство в его крови.

Юджин двигается ближе, словно ребенок, карабкается на стуле в чужую сторону, улыбаясь весело и развязно.

-Ты редко смеешься.

-Ты редко шутишь, хен.

Он дует губы обидчиво и тянет к бутылке подрагивающие руки. Мир скользит пространством для них полностью обреченным, и Юхен цепляет аккуратно запястья тонкие, отводя их в сторону — свою сторону. Юджин на это брови в слегка непонимающем жесте приподнимает.

-Хватит, ты уже пьян.

-Зато ты нет.

Глаза черные в упор смотрят, изучают черты лица плавные, почти расплавленные, и становятся ближе. Ресницы почти ресниц касаются, дыхание касается влажных губ горячей радостью.

-Ты ошибаешься.

Юхен улыбается сладко, языком проходясь по кромке зубов белоснежных, сверху безбожно всем свои телом наваливаясь.

-Я уже давно не помню, когда в последний раз был трезв.

Юджин распахивает глаза недоверчиво, цепляется за широкие плечи длинными тонкими пальцами, жмется ближе к грани, заглатывая в себя близкое существо.

Стул печально скрипит, печально скрипит стол, и Юджин смеется в терпкие губы.

-Тогда мне больше не следует покупать твое любимое вино?

-Нет,- у Юхена непривычно пылают щеки, пылает чернильная радужка, шепот вкрадчивый скользит по телу,- в следующий раз я куплю тебе сам то, что посчитаю нужным.

Юджин улыбается криво, голову запрокидывая назад, когда в шею вгрызаются острые зубы.

Кажется, в следующий раз ему будет жизненно необходимо включить сопротивление ядам бесполезного легендарного ранга.

[indifferent-and-tired]

Он ведет по запястьям неосторожно, цепляя края обугленной кожи. Сознание шепчет ему назойливо:

У тебя паранойя, тварь.

У сознания его лицо, его глаза и его губы. У сознания жестокий смех и голос хриплый, сорванный криками. Его сознание — лишь белое полотно, содранное в пустое нечто.

Из глаз течет кровь, из царапин на руках — слезы.

Он пытается не оборачиваться.

-Кейл.

Сумасшествие вертится на языке, язвами от ожогов стелется внутрь горла. Каблуки бьют по кафелю, истошно вопя, скользя ножом заточенным по рукам, распростертым для теплого объятия.

-Кейл, ты торопишься?

Он смотрит в глаза, в их самую пропасть, где тел нет утопленных — только кости, изросшие водорослями и изъеденные зубами острыми, в глаза, что призваны быть искусственными.

Что ты под их ледяной коркой прячешь?

-Выглядишь не очень. Ты в порядке?

Меня?

У Кейла ил под сердцем из-за знания этого крошится, сухой коркой сворачиваясь вокруг тонких клапанов. Альберу — корабль затонувший и неразграбленный, ненужным золотом вымощенный в улыбке слабой и беспокойной.

-Кейл?

Губы сцеплены, оплавлены слова жидким оловом, кизил, растертый между кончиков пальцев, кислый и горький напоминает траву гнилую в начале марта. Кейл прекращает тереть фаланги, оставляя разводы красные.

У Альберу что-то к нему есть, что-то, чего он не знает.

-Все в порядке. Прости, задумался.

-Ничего. Ты уже очнулся?

Он что-то от него хочет. Это что-то ядовитой слабостью ползет по векам.

-Что?

Альберу смотрит на него океанами, водой толщами, этим нечем иллюзорным и несуществующим. Альберу кладет руку ему на плечо, ведя спокойно и нежно от края к ключицам, скрытым лишь тонкой тканью, к горлу и выше, касаясь высоких скул.

-Я спрашиваю тебя,- голос Его Величества — крик из-под глади топкой, избитой волнами,- ты торопишься просыпаться?

Кейл смотрит на иллюзию тени в чужом лице и чувствует руки, спустившиеся на талию.

Альберу чего-то от него хочет, потому что двойные касания отзываются безумием у него в голове. Настоящий Альберу все за этим зеркальным повторяет в точности где-то в реальности, и Кейл знает, что сейчас ему не нужно открывать глаза.

Нельзя.

Кейл оборачивается, бросая косой взгляд за спину, прежде чем любой Альберу вгрызается в его губы.

Сознание тихо шепчет ему его голосом:

-У тебя паранойя, Кейл.

[indifferent-and-tired]

Ты как ржанка.

Сун Хендже всегда умел подбирать слова. И Юджин смотрит на него безразличным взглядом, создавая иллюзию полного непонимания.

-Ты готов притвориться мертвым.

Юджин считает, что это — глупость, потому что ради защиты своих он готов на все.

-Ты готов обманывать.

Лгать без конца влюбленным в него глазам, хватая поцелуи с неостывших губ.

-И наблюдать из далека до конца своих дней.

Он способен отказаться, оторвать от себя эту часть, если Юхен найдет того, кто будет ему предан, кто будет понимать его, кто будет для него правильным.

Юджин словно конструктор разобранный с потерянными детальками — радости не приносит, одни только огорчения, и он улыбается Сун Хендже, глазами, искривленными в полумесяцы, доказывая его правоту.

-И что с того?

Лидер гильдии Сесен не отвечает, жмет губы, растягивает, приподнимая заостренные кончики, и снова сжимает. Молча. Кажется, Хендже впервые на его памяти не может ничего ответить.

Потому что все это правда.

Юджину лучше всего жить на мелководье, и, даже если он вынослив чрезвычайно, самый короткий срок жизни ржанки — 12 лет. Хендже думает, что такими темпами он проживет еще меньше.

-Ты правда сможешь его отпустить?

Золотистые глаза в полумраке тусклом печально светятся. Юджин усмехается криво, склоняя голову.

Он уже не уверен в том, что только кролики умирают от одиночества.

[indifferent-and-tired]

Дьявол.

Ким Докча был настоящим Дьяволом, потому что всегда знал, чего они все хотят, чего желают по-настоящему, и в ответ только улыбался.

Так криво, будто кто-то прошил его нутро ядовитыми нитями.

Созвездия мерцали лихорадочно, болезненно шептали имена, светили разрозненными огнями в попытках коснуться его плаща.

Крылья рушили пространство, рога упирались в нависшую тьму острыми концами. Его слегка хриплый бархатистый в полутонах голос заставлял дрожать небеса.

Тихо.

Кончики пальцев, истерзанные, покрытые десятком невидимых шрамов упираются в чужую груди, давят на кости.

Чонхек определенно сильнее, но прямо сейчас ему кажется, что он разрушается, бессмысленными осколками падает вниз, к ногам преемника адских пустынь. Дышать нечем, с губ слетают обрывки историй от сбившегося где-то в легких дыхания.

Докча смотрит чернильными провалами в его душу, выковыривая наизнанку, наматывая поволоку из крови на тонкие кисти.

Нимб над чужой головой уже давно сломан, блестит раздробленными краями золотого праха в унылом мраке.

Дьявол дышит ему в шею, губами слегка касаясь холодной кожи.

Чонхек застыл, его руки застыли на лопатках под острыми перьями черных крыльев, на зубьях торчащих ребер. Он чувствует дрожь забытого сердцебиения в собственном горле, мечущегося, жаждущего коснуться греховных уст, вены языком очерчивающие.

Созвездия плачут до содрогания, потому что от них отказались.

Ким Докча не отказался от Ю Чонхека.

И Чонхек благодарен, благодарен настолько, что никогда не сможет признаться. Он может только вдавливать в себя хрупкое тело, считать позвонки, опалять внутренности жарким дыханием.

Ему страшно. Чонхек вгрызается зубами в дырявое сердце, имитируя близость и нежность.

Докча улыбается, полумесяцы темных глаз останавливая на звездных бликах и медленно склоняясь ниже, теряясь в простынях неразрушенных мечт.

Чонхеку хочется Дьявола.

Чонхеку страшно желать.

[indifferent-and-tired]

никто не может видеть тебя насквозь

[indifferent-and-tired]

Её демон

Чарли бросает взгляд небрежный из-под ресниц, наблюдая, как пальцы тонкие пуговицу расстегивают на рубашке, оставляя полосы развязанной бабочки болтаться на шее. Кожа бледная, безупречная, мраморная в бликах адского солнца кажется полотном пустым, миром отдельным, злым богом выжженным.

К нему всегда хочется прикасаться.

Она облизывает губы, сглатывая шумно и откровенно, телом подаваясь вперед и цепляясь зубами за ткань тонкую. Язык ластится, размазывая кровь и сладость, нугой расходящуюся по деснам. Чарли чувствует, как он дышит.

Аластора хочется кусать, целовать и любить бесконечно.

Она хватается за его плечи, мурлычет почти утробно и жмется ближе, пока демон скользит когтями заточенными по ее спине, собирая складки хлопковой блузки. Он позволяет ей все, что она захочет.

Чарли кажется, что даже смерти от ее рук Аластор не будет сопротивляться.

В его руках, в его костлявом теле тепло и больно и от этого смешно и грустно. От него пахнет засохшей листвой деревьев, сложенной между страниц книги старой, отставленной на полку дальнюю, воском горячим, застывшим мягкой нежностью на кончиках озябших пальцев, накаленными проводами в древней керосиновой лампе.

Аластор напоминает собой место, покидать которое совсем не хочется.

Чарли слышит его сердцебиение: отрывистое и больное, несуществующее почти и расслабленно выдыхает.

Ее демон не плачет, бросает пустые улыбки, глаза бордовые закрывая, и она касается его век губами, ладонями притягивая к себе.

Ниже.

Аластор смеется, создавая помехи в пространстве, пуская вибрации вместе с мурашками по лопаткам, и Чарли вздрагивает, отрываясь и всматриваясь в чернильные линии зрачков заходящихся стрелок.

-Принцесса слишком устала, чтобы работать?

Его голос сводит с ума от ужаса тысячи и сводит ее с ума от трепета и отголосков хриплых, отражающихся в горле. Она скользит по его бедрам, цепляя швы, чтобы оказаться ближе.

Теснее.

И касается губами нежно его топких уст.

Ее демон курит тонкие и безвкусные, ее демон пьет чай фруктовый и колумбийский кофе. Ее демон любит смотреть, как она работает, часами бесконечными нашептывая ее имя.

[indifferent-and-tired]