манти @mamantikora - Tumblr Blog

Posts

И от мимо проходящей бабушки в огромных черных очках пахнет духами Dolce Gabbana с гжелью, моими любимыми - лимон и соль и море. И в мае шторм, и дождь, и ветер, как будто я снова в Питере, в своём красном пальто и смешных кюлотах. И я иду к тебе с просекко и пивом и представляю, как улыбнусь, и увижу улыбку в твоих глазах — иногда ты смотришь на меня с тем же добрым прищуром, с каким смотришь на бездомных кошек, (бездомные кошки все тебя обожают) — и вставлю тебе наушник с тем, что слышала в этом море, и небе, и лимоне.

И солнце через тучи зелено-серое, и девочку-велосипедистку в длинном шарфике сносит ветром, и на мне красные конверсы, в которых почему-то ужасно легко романтизировать свою жизнь, и очень хочется целовать своё запястье и представлять, что это твоя шея, потому что текста уже не хватает

Мы проснулись в послеводочном похмелье и весь день несли хуйню. Выясняли, становятся ли вещи милыми, если их увеличить («— Какие чувства вызывает у тебя таблетка В12 размером с пятиэтажку? — Лучше бы Дудь такие вопросы задавал на интервью»). Позавтракали хумусом и поехали гулять в Кфар Сабу (почему в Кфар Сабу?)

Выяснили в электричке, что Петах Тиква названа в честь библейской цитаты («Значит бог нас точно покинул, если он допустил такое»).

Гладили всех проходящих мимо котов, и мне удалось убедить тебя в существовании котов зелёных. Одного чуть не забрали с собой, как раз зелёного.

Сидели на гигантской бетонной черепахе, пили старопрамен смешанный с апельсиновым соком, спорили о пришествии машиаха: только ли головы праведников покатятся в Иерусалим для возрождения или тела целиком?

Играли с пианино (почему в Раанане так много уличных пианино?), подошёл дядечка с сумкой-почтальёнкой, замахал толстыми ручками: “continue, continue”, мы замахали в ответ «it’s okay, да мы так». Он сел и сыграл своими толстыми проворными пальцами что-то ужасно знакомое (Моцарт? Вивальди?). Я прослезилась и вдруг как-то очень отчётливо почувствовала себя живой.

Что это я, а не кто-то другой, стою на этой площади и аплодирую Вивальди. Что моя свободная воля меня сюда привела. Что я не смотрю на себя со стороны чужими глазами, а нахожусь в этом теле, и оно чувствует красоту и лёгкость, и болят ноги в белых конверсах, и апельсиновое пиво уже тёплое, и тянут лямки рюкзака с рабочим ноутом, и солнце припекает грудь и макушку, и ничего не хочется, кроме как быть собой здесь и сейчас, совсем ничего не хочется.

Если не ты, то наверное только текст. Ты пришёл в мою жизнь как символ, логично, что только символ может тебя заменить. Поэтому когда я спрашиваю, могу ли прийти, а ты говоришь, что у тебя планы, я отвечаю небрежным «удачи)» и иду писать роман. Я бы предпочла пить с тобой дешёвое пиво, бегать в бомбоубежище, смотреть как ты закатываешь глаза, слушать твои рассказы про велосипеды и уйти, едва держась на ногах, но my next best option это не другой человек и не смотреть Друзей в кровати, поглощая тазик мороженого, а письмо.

Когда я пишу, я чувствую тень той жизни, которую я чувствую с тобой. Писать — это желать, это быть влюблённой. Спасибо, что возвратил мне это желание, это сладкое ананасовое покалывание в губах, эту боль, и дрожь, и трепет. Я думала, я больше не умею так чувствовать — не в моём теле, не в моём возрасте, не в этой искусственной эпохе сгенерированных текстов.

А тут гляди — родилось живое. Что-то шевелится во мне, когда я слушаю по кругу твои песни. Только теперь я знаю, что оно может уйти в любой момент. Как старый скряга, я цепляюсь за него, я перебираю все сокровища, приобретённые в этой любви: ты научил меня ходить в походы, и кататься на велосипеде, и играть в нарды, и чувствовать, и жить, и теперь вот писать.

Вернее будет сказать, что я сама себя научила, используя тебя как инструмент, но какая разница, других инструментов у меня нет. И я с ужасом жду, научусь ли я ещё чему-то перед тем, как наскучу тебе или утрачу способность тобой пользоваться.

Я стою перед полкой супермаркета с кучей батончиков Kinder Bueno и жду, пока моё тело вспомнит, что значит «хотеть». Рассматриваю товары. Остывший салат с пастой. Газировка Dr Pepper (она мимолётно напоминает мне о школе, и тень желания вспыхивает, но тут же гаснет). «Может, алкоголь?», — думаю я. Но за последние годы, счастливые и сытые, в мозгу выстроилась такая устойчивая связь между алкоголем и близостью: нашими интимными разговорами в Яффо, на скамейке с видом на закат, прерываемыми муэдзином; нашими посиделками на крыше по шесть часов, прерываемыми домашней пиццей. Сейчас никакой близости не предвидится; я хочу включить «Друзей» и отключиться; сама эта невыносимость, как последние минуты до оргазма, приближается к удовольствию. Тело не вспоминает, и я выхожу из супермаркета.

На моей левой руке, под костяшкой, красный, как родимое пятно, аккуратный сигаретный ожог — и эта часть меня буквально горит желанием.

На последней сессии говорили с аналитессой о том, что М. своими выходками просто зовёт маму. И в его случае мама вполне реальна — она может взять билет и приехать, и обнять, и помочь, и порешать, и заплатить.

Кого я тогда зову своими выходками? К кому обращается мой сигаретный ожог, моё демонстративное саморазрушение? К богу, к мужу или к господину?

Мы сидели в кафе и начался дождь. Я как раз рисовала лягушку, а М. читал мемуары ливанского коммуниста. Рядом поляки пьют вино и о чем-то весело болтают. Официанты начинают убирать стулья. Из соседнего кафе со стопкой тяжёлых тарелок пробегает, согнув колени, кудрявый официант. Женщина в тонкой прилипшей к телу рубашке медленно идёт через двор, выглядит величественно, как карандашный набросок одной линией.

Во мне что-то пляшет от восторга. Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видела летний дождь, и понимаю, что это было до войны.

В свою пятую поездку в Тбилиси наконец отдыхаю, как всегда мечтала: просто живу, как будто здесь мой второй дом. Завтракаю бенедиктом с лососем в одном и том же месте; пью кофе на Фабрике, рисую, читаю; обедаю салатом и двумя хинкалями в Дафне; вечером смотрю кино в Синематеке. Рутина отдыха, отлаженная, как работа, жаркие длинные дни, идущие ровным потоком, как большие рыбы. От этого накрывает ощущение вневремения и вненаходимости: как будто я спряталась в эту складку между мирами, в щель между эпохами, и наблюдаю за новостями со стороны; как будто войны это просто волны; как будто смерти нет.

coktailmolotov

Скучаю по интернету, который был местом. Уютной родительской квартирой, где всегда в запасе несколько видов чая, играют пластинки, разговоры на кухне тихие и тёплые, а вид из окна - на океан. Такой вид, что аж дух захватывает. Я просыпалась перед школой, чтобы зайти в свои любимые паблики в контакте, прости господи, списаться с подружками из других часовых поясов, посмотреть документалку про группу, о которой недавно узнала, и прочитать новую главу классного фанфика . Мне хотелось творить и показывать, потому что было безопасно, принимающе, дружелюбно. Сеть не была окошком в реальный мир, наоборот, она была домиком на дереве, куда можно сбежать от всего. Читаю я этот ваш Дом, и понимаю, что для меня таким домом был экран компьютера. Все красивые моменты тщательно фиксировались, чтобы сохранить и показать другим, поделиться большой радостью. Это был такой глобальный, связывающий опыт.

Сейчас есть этот блог - по сути, последнее место, где я могу расслабиться в сети и побыть собой без страха осуждения и отвержения. Потому что там, за пределами тамблера, большой злой капитализм поглотил всё, что было возможно и нет. Но даже здесь я чаще воплю о том, насколько мне больно, а не собираю красоту и благость. Потому что не вопить я не могу, а красота будто особенно никому не нужна. Нужна Эстетика, этикетка. В том числе, и мне самой. И так грустно от этого, так больно. Продать - продать - продать: образ счастливой жизни, аутентичность, хорошесть. Всё продать за всеобщую любовь.

А я просто хочу делать вещи и говорить о них, хочу снова комьюнити, хочу ненадолго вернуться в то самое, самое прекрасное детство. Клянусь, мне нужен об этом проект - о попытке вернуться в детство и личном переживании ностальгии. Потому что я из неё состою.

Заплаканными, заспанными глазами читаю стихи на крыше. С пяти утра были сирены, потом объявили перемирие, мы выползли из подвала наверх, как освобождённые заключённые, пить красный терновый джин и энергетики без сахара. Через неделю война уже рутина, бытовуха. Как же приятно и спокойно, когда бомбят тебя, в тысячу раз хуже, когда твоя страна убивает, а ты ничего не можешь сделать — холодный кофе, изнурительное лето, у них там голод, фотографии их мёртвых детей, бесконечные списки с именами мертвецов (первые три страницы списка — младенцы, сообщает сухая сводка) — а ты продолжаешь жить.

Как же приятно и спокойно, когда падает ракета рядом с домом, когда сидишь в подвале и дрожишь, как будто страх — это ограниченный ресурс, и своим страхом ты немного отъедаешь у страха соседского.

И стихи хочется писать такие, чтобы звучали как колыбельные; как те страшные колыбельные, которые поют о смерти и о пограничье смерти; о тёмном, беззвёздном, глубоком будущем, которое открывается тебе иногда летней ночью, когда лежишь без сна, и вся компенсаторная ложь, которой себя окружал, вдруг рассыпается, как скорлупа, и остаётесь только вы и небо.

И стихи хочется писать такие, чтобы воспевали родных и близких, и ваши внутренние шутки, и привычки, и словца, и короткие любови; такие, чтобы были проникнуты каламбурами и смешками, и курабье, поданным к чаю в красивой вазочке, когда друг приходит к тебе в дождь без предупреждения рассказать о разбитом сердце.

И стихи хочется писать такие, чтобы сокращали пространство; чтобы дыхание в дыхание, но не как поцелуй, а как близость двух друзей, засыпающих в одном спальнике для тепла под стрёкот сверчков холодной летней ночью.

Не знаю почему, но я совершенно не могу испугаться смерти. Нарциссизм меня, что ли, защищает. Стоим тесной кучкой в обитом бархатом подвальном помещении. Душно и жарко. И., соседка сверху, как настоящий тревожник, в моменты атак самая спокойная — прилегла поспать. Остальные стоят, уткнувшись в телефоны. Читаем по кругу одни и те же новости в пяти разных телеграмм-каналах. Сколько убитых, сколько раненых. «Прилёты в Тель-Авиве и Рамат-Гане». Смотрю на фото сгоревших домов, выглядят совсем как мой. И всё же невозможно представить, чтобы мой был на их месте.

Когда стены начинают трястись и слышен громкий звук падения, смутная тень страха ещё возникает во мне, но быстро сменяется усталостью и простым животным желанием спать.

“Квартира Мег была обставлена с типичным студенческим шиком, так, словно девушка еще не выбрала, читать она предпочитает или выпивать”

Ричард Руссо, Непосредственный человек

Мой любимый друг, еврейкам запрещено петь в присутствии мужчин. Женское пение считается слишком соблазнительным. Женское искусство считается чем-то порочным.

Петь можно только для мужа, а если мужу твоё пение не интересно, то остаётся молчать. Я впитала с молоком матери знание о том, что моё письмо, моё искусство — это что-то порочное. Это разврат и вульгарщина. Хорошим девочкам это неприлично.

Писать становится можно только изнутри бунта, урагана, сносящего устои, как Вера Мусаелян — бросайте мужей нелюбимых, жён несчастливых, сбегайте к морям. А если я не хочу сносить устои и сбегать к морям, если я хочу, свернувшись калачиком с любимый, смотреть Смешариков под одеялом — то я благонравная.

А благонравные женщины не пишут. Они прячут свои волосы под платок, прячут, как моя бабушка, дневники на антресолях, если пишут — то тайком, не выставляя напоказ. Потому что письмо это удовольствие. Потому что писать значит желать. Чтобы писать, необходимо быть странной, взбалмошной, соблазнительной, яркой — какой угодно, только не благонравной.

Аналитесса спрашивает у меня, почему мне так сложно совместить эти позиции — писателя и жены — почему кажется всегда, что нужно делать выбор. И я не знаю, как ей объяснить, что это что-то, что зашито в прошивку, с песнями Веры, с бабушкиными дневниками, с Настасьей Филипповной, с любовницей французского лейтенанта, с Вирджинией Вульф — замужняя девушка не может петь.

Я помню, как мы сидели в Старбаксе на Литейном, и я сказала с неловким смешком «Ну, что-то я слишком много о себе», а ты пожал плечами и сказал, как будто это разумеется само собой: «Про тебя всегда интересно».

Я очень часто вспоминаю эту сцену, потому что это «Про тебя всегда интересно» – не только про меня. Это про то, что нас всегда тянет прочитать чужой дневник, когда мы замечаем его оставленным на столе. Человеку невозможно любопытен другой человек. Человеку неизбежно хочется – острым желанием, физической тягой – заглянуть в приоткрытые ворота чужой души.

Писатели только этим и живут, только эту жажду и используют, чтобы производить литературу. Открываются нараспашку настолько, что почти выворачиваются мышцами наружу. И люди ходят, как по выставкам Пола Тека, смотрят с ужасом на вывернутое мясо, и не могут оторвать глаз.

Письмо – это крик в пустоту, через широкую пропасть, в надежде, что с другого края тебе ответят «И у меня! И у меня так!». И чтобы на другом краю откликнулись, надо вложить в крик самое сокровенное, самое стыдное, то, что больше всего хочется припрятать, то, что сложнее всего показывать.

Говорили вчера с Д. о главном симптоме его депрессии — что ничего больше не вызывает радости. Что он смотрит на красивый закат, на узкую итальянскую улочку, и думает, что раньше его бы это разъебало в щепки, а теперь ничего не разъёбывает — просто закат, просто море, просто улица, подумаешь, сколько таких уже было.

Когда я говорю, что хочу вернуться в свой 2014, я обычно говорю про это — про то, как я скучаю по обострённости чувств.

Перечитывала недавно свои старые стихи из этих лет — ну что сказать, ужасно написано. Но какой в них огромный порыв сбежать, выбраться, вырваться из уральского тополиного лета и перенестись куда-то в Биг Сур, в Портленд, в чистое Воображаемое. Закат разъёбывает в щепки, потому что это не просто закат, а закат, о которым ты напишешь, и это делает его уникальным, и каждое мгновение жизни и мановение чувств взывают к символизации, и поскольку мир такой ещё свежий, кажется, что взывают лично к тебе.

Чтобы с такой силой мечтать вырваться, нужно страстно презирать и ненавидеть свою жизнь. Я думаю, ближе всего к этому состоянию я приближаюсь в пыльное, цвета арака, утро на пустой кухне, когда страшно хочется бросить всё нахуй и уехать куда-то в Берлин, и жить там в анархистской коммуне лесбиянок, и лизать чью-то волосатую пизду, и носить кожаную куртку из винтажного магазина, и слушать граммпластинки, и орать во всю глотку — главное подальше, подальше, подальше отсюда.

Весьма утилитарный взгляд на вещи снизошёл на меня к тридцати годам. Что помогало мне писать в 17? Уральская весна? Розовое пальто? Одиночество, такое глубокое, что крикни - и слово ухнет эхом вниз? Влюблённость в Н. или влюблённость в другую Н.? Боль, которую мне это переплетение влюблённостей наносило?

Или просто - всё было в первый раз, поэтому обо всём хотелось говорить и петь? Каждая весна была как будто впервые.

Мой любимый друг, весна в Израиле такая, как вымученный оргазм после долгой дрочки. Неуловимо теплеет и зеленеет, и ты вяло замечаешь эту едва заметную перемену.

Я часто вспоминаю те зимы, от которых хотелось плакать и такую весну, которая приходила, как войска с фанфарами входят в освобождённый город. Весну, которую хотелось приветствовать, как конец войны.

В 17 я думала, "Если мы живём накануне большой войны, как мы о ней когда-нибудь напишем? Кажется, всё уже сказали Хемингуэй, Ремарк и Василь Быков". Оказалось - никак. О войнах пишут военкоры и либеральные журналисты. Оказалось, можно ходить в офис, покупать хипстерский кофе, рисовать цветы в блокноте, говорить фразы "Когда началась война" или "Это ещё до войны было", и ничего никуда не писать, кроме бесконечных репостов. Оказалось, что два твоих государства могут совершить геноцид, и всё что из этого родится - пьяные споры с друзьями и шутки вроде "Если мы переедем в Швейцарию, они тоже пойдут войной на Польшу?".

Оказалось, белому человеку война забивает рот виной, и никакая благодарность через неё не раздаётся. И от этого не избавиться и не отмыться.

Оказалось, спустя три года уже почти ничего не чувствуешь, кроме ярости и отчаяния.

Trending Blogs

Recently Viewed Blogs

манти