Что же это я несу? Тирамису!

Трам-пам-пам, товарищи!

[nesu-tiramisu]

внутри моей головы

все время жужжит болтовня.

а мне бы хотелось

подружиться с острыми белыми звездами,

пылающими без слов

чистым сиянием.

как же мне подружиться с ними,

через вселенную пустоты,

в которой нет ни единого слова?

на краю пустыря, ночью,

глядя вверх, неподвижно стою,

выкидывая слова, стараясь стать пустой,

пока счастье, а может дружелюбный покой

почти не поглотили меня.

когда я очнулась,

позади меня ветер закружил листья.

я почувствовала это спиной.

земля сотнями тысяч голосов

окружила меня. далекие птицы

за черным холмами

кричали мне угрожая и любя.

однажды в чаще леса

я нашла череп зверя,

наполненный бесконечным молчанием.

однажды я увидела неподвижно стоящую выдру,

завороженную тишиной.

что же нам делать

посреди наших будней,

глубоко дыша, готовыми к восприятию?

слушайте, слушайте, сто раз слушайте!

слушайте реку, слушайте касание звериных лап в чаще,

слушайте кукушку и синичку, слушайте мать-и-мачеху!

и тогда слово прорастет как дар,

как оно прорастает сейчас.

во тьме, в чистой черной тьме,

движутся звезды пока я стою,

пока я смотрю вверх,

настоящие слова начинают прорастать одно за другим.

мэри оливер

[nesu-tiramisu]

Здравствуй, октябрь, мой жеребенок рыжий, в золоте сквера тающий поутру, ты так доверчиво нынче подходишь ближе, сахарный иней ешь у меня из рук, я ощущаю кожей твое дыханье — обманчиво-тихий, застенчивый холодок, здравствуй, октябрь, мой молодой и ранний, под листопадом пляшущий ветерок. Здравствуй, октябрь, странный и одинокий, имя тебе — конь рыж, говорят, к войне… Пока ты бежишь, деревья тебе под ноги бросают горсти медных своих монет, пока ты растешь, забывая тепло и нежность, сердцем черствея, путаясь в сотнях лиц, сквер, как невеста, снимает свои одежды — и отдает тебе все, до последних птиц, пока ты становишься гордым, могучим зверем — и все тяжелее поступь твоих копыт, я продолжаю кормить тебя с рук и верить в подкову, которая помнит твои следы, и продолжаю не думать, что будет дальше, пока ты резвишься в оранжевых брызгах дней… Здравствуй, октябрь — конь рыжий, святой и страшный, ведущий следом пару других коней.

[nesu-tiramisu]

Ты больше не участвуешь в борьбе

И не нужны ни громкость и ни сила.

Жизнь тихо собирается в себе

И как кристалл светящийся застыла.

[nesu-tiramisu]

С перехлестом здесь волны, Господи, нынче ветрено. Я сижу на краю империи, как завещано. Воздается всегда по заслугам, а не по вере нам. Из моих заслуг - на каменном сердце трещина. В эту трещину свет сочится янтарной патокой, наполняет меня до кромки, теснит дыхание. Осень все изменила в округе, и небо падает, накрывает дождем залив, корабли и здания. Здесь такие крепости, Господи, неприступные, и под каждой стоит дозором святое воинство. Нынче луки и копья, а раньше - звенели струнами, позволяли себе такие простые вольности. Мое сердце здесь бьется медленно, заморожено, словно не было с нами лета, ни сна, ни дня его. Я тебе пишу, и это письмо тревожное. Я бегу по ступенькам к морю, и ритм меняется.

Останови меня, Боже, поймай, согрей меня.

Обещано чудо страждущим и болящим.

Что страшнее всего - я не знаю, в каком ты времени.

Прошлом,

будущем,

настоящем.

[nesu-tiramisu]

Взрослый: Старые деревья - наши учителя,

Ребенок: У меня никогда не было учителя, который был бы деревом,

Взрослый: О да, старые деревья - наши учителя,

Ребенок: Что они знают?

Взрослый: Они знают, как наклоняться, как стоять,

Ребенок: Ну, я знаю, как стоять,

Взрослый: А ты знаешь, что твои корни держат тебя?

Ребенок: Я тоже умею сгибаться,

Взрослый: А ты сможешь самостоятельно стоять во время грозы?

Ребенок: Ну, в некоторые деревья во время грозы попадает молния,

Взрослый: Вот почему старые деревья - наши учителя,

Ребенок: Я понятия не имею, что вы имеете в виду.

Взрослый: Они учат нас мириться с возможностью внезапной смерти... и не бояться махать руками, наклоняться и кланяться в любом случае.

La Maestra доктор Кларисса Пинкола Эстес Рейес, сборник стихов La Pasionaria 1962 (пока так и не вышедший)

[nesu-tiramisu]

Будет день неподвижен и кроток

над глубоким молчанием вод.

В небе осени вдруг зимородок

синей искрой вдали промелькнёт

над увядшей травой приозёрной

и сухими ветвями ракит,

над ветлою, кривою и чёрной,

что как крик омертвевший стоит.

Пролетит над земною он дрёмой,

сев на сук, ненадолго замрёт,

и стремительно в жуть водоёма,

словно в смерть ледяную, нырнёт.

И появится вновь, и плотвица,

плавниками бия и дрожа,

будет в клюве его серебриться...

И моя встрепенётся душа.

Ведь и ей надо в смертную стужу,

в глубину безъязычья нырять,

и серебряный трепет наружу,

в неизбежную жизнь извлекать

[nesu-tiramisu]

Порою мы как будто из стекла,

чуть тронутого снегом и туманом.

И смертная тогда подходит мгла

к скрипящим рамам.

И что же видит?

Луковичный всплеск —

зелёное растёт из золотого.

Стакан гранёный вспыхнул и воскрес,

и обратился в слово.

И в небо превращается проём,

и вестью вещь становится нетленной —

и как тогда мы, Господи, поём

самозабвенно.

[nesu-tiramisu]

Хоть жизнь проста,

как хлебный ломоть в миске,

как яблоко рябое на столе,

но чувствуешь порой, что где-то близко

чудесное творится в полумгле.

И что оно? Смещённый угол зренья?

Незыблем быт и все предметы с ним.

А хлеба вздох и яблока свеченье

лишь держатся вниманием твоим.

[nesu-tiramisu]

Тяжко мне, и воды мои мутны,

яблоки водянисты в моих корзинах,

старый друг приходит из тишины,

руку жмёт — и веет холодной глиной".

А она в ответ: "Мне во сне вчера

ласточки всё виделись на закате —

он был розов, будто сосны кора,

или как моё, если помнишь, платье.

Знаешь, и было мне так легко!

Птицы проносились под облаками,

тёплыми, как бабушкино молоко.

Птицы с обжигающими глазами!

Всё летали рядом, касались лба.

Было много ветра и много света."

И в пару дыхания все слова

обретали вес и объём предметов,

и, светясь, позванивали в тишине.

И тогда я чувствовал, что едины

ласточки, пролетающие во сне,

паданцы золотистые из корзины

[nesu-tiramisu]

В нехоженом небе – представь на мгновенье –

шиповник,

заката откос

и мы за столом,

и у наших коленей

слоняется времени пёс.

Мерцающий праздник

на рюмочных ножках,

креплёное счастья вино,

холщовая скатерть,

и вензель на ложке

значенье утратил давно.

И бабочку грусти, что кротко сидела

у вечности в твёрдой горсти,

спугнёшь ненароком, промолвив: «Стемнело…

И надо бы лампу нести…»

И грусть запорхает, легонько касаясь

морщинистых лбов,

и в ночи

к земле, словно тропкой, пойдём, спотыкаясь,

лучом поминальной свечи –

к дверям и оконцам субботнего рая,

где те, кого нету родней,

сухие рубашки с верёвки снимая,

играющих кличут детей.

[nesu-tiramisu]

В нехоженом небе – представь на мгновенье –

шиповник,

заката откос

и мы за столом,

и у наших коленей

слоняется времени пёс.

 

Мерцающий праздник

на рюмочных ножках,

креплёное счастья вино,

холщовая скатерть,

и вензель на ложке

значенье утратил давно.

 

И бабочку грусти, что кротко сидела

у вечности в твёрдой горсти,

спугнёшь ненароком, промолвив: «Стемнело…

И надо бы лампу нести…»

 

И грусть запорхает, легонько касаясь

морщинистых лбов,

и в ночи

к земле, словно тропкой, пойдём, спотыкаясь,

лучом поминальной свечи –

 

к дверям и оконцам субботнего рая,

где те, кого нету родней,

сухие рубашки с верёвки снимая,

играющих кличут детей.

[nesu-tiramisu]

В конце октября

 

Соберу много груш золотых

под ветвями, входящими в сон.

Приготовлю я брагу из них,

буду чистый варить самогон

 

в день субботний – уже в ноябре,

будет иней на ветках белеть.

Печь лозой разожгу во дворе,

а потом стану долго смотреть

 

как по ниточке капля течёт,

даже пальцем её подхвачу,

и легонько язык обожжёт,

и отведать ещё захочу …

 

Будет праздник у нас золотой,

будут окна пустые и даль.

Выйду в ветер с хмельной головой,

и слетать будет с неба печаль,

 

то есть снег на метёный порог…

Нет любви, чем и жив человек…

Но и этого вдосталь и впрок –

только снег,

только снег,

только снег.

[nesu-tiramisu]

В душе,

на самой её окраине,

себе я построю дом,

небольшой,

вроде хижины.

И затеплю свечу,

и огонь разведу в очаге –

прочту любимое стихотворение.

[nesu-tiramisu]

Давай загадаем желание сбыться, встретиться, где-то столкнуться лбами, в списке попасть на одну страницу, к одной иконе прильнуть губами, давай почувствуем это «вместе», нутром, молекулой миокарда, давай случайно — в пролетах лестниц, на полке старенького плацкарта, на фотокарточке летних улиц из полароида иностранца; давай загадаем, чтоб нас вернули — и наконец-то начнем сбываться.

[nesu-tiramisu]

Vera incessu patuit dea

[nesu-tiramisu]

Мостки уплывают в озеро, в кувшинки и гул стрекоз, по звездной дороге возят нам небесное молоко, туман над долиной стелется - Велламо достала сеть, а мы образуем стеллиум в вечерней святой росе. Планета моя огромная, планета твоя - сильней, нам выданы гром и молния, лабазника белый снег, ракита и дуб качают нас, скрывают в своей тени, извечное неслучайное ночным серебром звенит. Мы помним, как жить прозрачными, бесплотными, налегке, мы кем-то сюда назначены и скоро узнаем, кем, мы молимся тихой музыкой, и рифмой, и танцем рук, сердечные наши мускулы скрывают свою игру. На том берегу ни хижины, ни лодки, ни огонька, за нами следили хищники, но мы впереди пока, вода расступилась теплая, ладонь приняла в ладонь - и брызги сверкнули стеклами, и мир уместился в дом.

Нагретые доски лавочки янтарные, будто мед.

К тебе прилетают ласточки. А сердце твое - поёт.

[nesu-tiramisu]

Я воткнул летнее солнце, словно лютик,

в петлицу своей рабочей блузы.

Я повесил осеннюю ночь вокруг себя,

словно чёрное траурное покрывало.

Я был так мал, что сидел на брови у Бога,

как комар. Я был так велик, что

вселенная светилась зелёными огоньками

внутри моей темноты,

словно глаза рыси в ночном лесу.

Ханс Бёрли