With every constellation A lighted path leading to you I shut my eyes To the night sky Something I never thought I’d do But I can’t risk such temptation
Don’t get too close to the brightest star, it burns the hottest by far

#extradirty

⁂
Jules of Nature
KIROKAZE

Product Placement

oozey mess
cherry valley forever

@theartofmadeline
tumblr dot com
Xuebing Du
sheepfilms
Peter Solarz

pixel skylines
Today's Document
let's talk about Bridgerton tea, my ask is open
Game of Thrones Daily

JVL
styofa doing anything

ellievsbear

if i look back, i am lost
seen from United States
seen from Germany

seen from Germany

seen from United States

seen from Türkiye

seen from Romania
seen from Ireland

seen from Malaysia
seen from Australia
seen from Egypt

seen from Romania
seen from Türkiye

seen from Canada
seen from Germany
seen from France
seen from United States
seen from Italy

seen from Malaysia

seen from Malaysia
seen from Ireland
@poetrycards
With every constellation A lighted path leading to you I shut my eyes To the night sky Something I never thought I’d do But I can’t risk such temptation
Don’t get too close to the brightest star, it burns the hottest by far
I sleep with a galaxy under my pillow, Illuminating the way to dreams. Sometimes others see the glow, Seek a private light show– I’m not welcoming wanderlusters to my bed. Turndown service, with a smile Of disbelief, if you expect me To grant you a visit to my body When you have other bodies left On your bucket list to cross off. Passport and key ring required To gain intimate access to me. If you prove worthy, Gazing at me with genuine wonder And treating me like the brightest Celestial body in your life, We’ll reach heights to put the stars In the sky. It will take many nights Of passion, exploration, And love in action.
If you can’t travel light years with me then you can’t share my bed with me
A Poison Tree
By Poison Blake
I was angry with my friend;
I told my wrath, my wrath did end.
I was angry with my foe:
I told it not, my wrath did grow.
And I waterd it in fears,
Night & morning with my tears:
And I sunned it with smiles,
And with soft deceitful wiles.
And it grew both day and night.
Till it bore an apple bright.
And my foe beheld it shine,
And he knew that it was mine.
And into my garden stole,
When the night had veild the pole;
In the morning glad I see;
My foe outstretched beneath the tree.
Можно тебя на пару ночей? Можно на пару снов? Тёплыми пальцами на плече, солнцем, что жжёт висок. Тенью, проникшей в дверной проём, правом на поцелуй, спешно украденный под дождём из острых взглядов-пуль. Можно тебя на короткий вдох, выдох, мурашек бег? Время плести из мгновений-крох, стряхивать с шапки снег. Общими сделать табак и чай, поздний сеанс в кино. Петь под гитару, легко звучать музыкой общих нот. Можно тебя в неурочный час, в самый отстойный день? Куртку неловко стащив с плеча, молча отдать тебе. трогать ботинком осколки льдин, времени сбросив счёт. По переулкам пустым бродить до покрасневших щёк. Можно тебя на недолгий срок в комнате для двоих? Следом руки украшать бедро, выстроив ровный ритм. Звёзды ловить, захватив балкон, кутаясь в темноту, и перекатывать языком вкус твоих губ во рту. Можно тебя, крепко сжав ладонь, вывести за порог? Выменять скучно-спокойный дом на пыль больших дорог. Взять напрокат развалюху-додж и превратить в постель. Громко смеясь, выносить под дождь жар обнажённых тел. Можно тебя приучить к себе и приручить тебя? Мнению, обществу и судьбе бросить в лицо снаряд. Делать лишь то, от чего в груди будет пылать пожар, юными, смелыми обойти весь необъятный шар. Можно тебя без тревог и мук, без бесполезных фраз? Знаешь, я всё говорил к тому: можно тебя сейчас?
Знаешь, Мэри, в моей голове звери. Они бы тебя съели, если бы я разрешил. Но я их гоню из прерий, на ключ закрываю двери. Сидят на цепях звери, на ржавых цепях души. А звери мои ночью, рвут кожу и плоть в клочья. И каждый их клык заточен. Играют на струнах жил. Но все-таки, между прочим, /пусть я и обесточен/, ты вся, до ресниц и точек - причина того, что я жив. Беги от меня, Мэри, /прижмись же ко мне теснее/. Спасайся скорей, Мэри, /ничто тебя не спасет/. Коснувшись тебя, Мэри, попробовав раз, звери, живущие в моем теле, хотят еще и еще. Ты знаешь, Мэри, есть истина в вине и теле, религии и постели. Но я отыскал в тебе. И пусть сегодня другой одеяло грею, но спят мои злые звери, тебя видя в каждом сне. Поверь, я больше не буду зрителем, скрываясь в своей обители, до самых последних дней. Я прилечу с Юпитера, в квартиру твою в Питере. Мэри, стань укротительницей моих диких зверей.
Я выменял вечную молодость на паперти зыбкого сна. Из кольта тяжелого в голову мне выстрелила весна. В моем беспокойном черепе отныне растут цветы. Громоздкую поступь времени сменил мягкий шум воды. Когда я склоняю голову, то падают лепестки. Нектаром пропитаны волосы, шипы не щадят виски. Я нынче общаюсь с травами, я пчёлам хороший друг. И солнце меня расслабленно качает в объятьях рук. Я снами делюсь с ромашками, желая принять свинца. Не помня из дня вчерашнего ни утрени, ни конца. А были ли люди? Или же я призраков целовал? И крестик, лежащий в вырезе, и плавный лица овал? И чьи же фантомы зыбкие скользят по квартирной тьме? Щекочут глаза улыбками и пальцами льнут ко мне. Я душным цветочным запахом отравлен и опьянен. Гортензии машут шапками, из стен прорастает лён. И вечная моя молодость, как роза в саду богов, нетронутой и непознанной стоит посреди веков. Но если ты взглянешь пристальней, увидишь всего на миг: укрыт под густыми листьями согбенный, седой старик.
...вот опять я слышу, как жук-древоточец пожирает стены моей темницы. Как приветливый ветер юго-восточный проникает в открытые окна-глазницы. Как жужжит в паутину попавшая муха, и как бьется в стекло быстрокрылая птаха. Каждый шорох выходит за грань ультразвука, погружая в пучины бездонного страха. Я перила и лестница. Тяжесть ботинок по хребту моему отзывается стуком. Червь щекочет стопу мою в погребе винном, ржавый гвоздь острым зубом впивается в руку. Я есть ставень истлевший, скрипящий уныло, я покрыт черепицей разбитой и старой. Я крыльцо, на котором, усталость отринув, заблудившийся путник раскурит сигару. Я вздыхаю, и двери трепещут от вдоха, и разносится гулом насмешливым эхо. И луна, обнажив гладко бритую щеку, нависает над крышей моей островерхой. Не пугайся, здесь нет приведений прозрачных, злые духи не прячутся под половицей. Я лишь дом позаброшенный, спрятанный в чаще, Стань моим редким гостем, ступи за границу. И когда ты войдешь, туфли вымазав пылью, ветер листья встревожит и страшно завоет. ...я захлопну дубовые двери входные, и уже никогда, никогда не открою.
Двигаться как комета, точкой среди полос. Быть дуновеньем ветра, прядью твоих волос. Ссадиной на колене, трещиной на губе. Выдохом, вдохом, тенью, складкой между бровей. Смело идти по встречной, медью в руке звеня, и целовать предплечья любящей не меня. Трогать ладонью небо, смешивать пыль и пот, быть до того нелепым, чтоб надорвал живот Бог, что сидит на туче, слушая птичью трель, краской чернильных ручек разрисовать постель. Вдруг автостопом в Ригу, а до Москвы пешком, и на стекле разбитом выстоять босиком. Сделать тату на шее, в драке разбить кулак, облик чужой примерить, бешеных злить собак. Полировать дороги твердой резиной шин, с каждым безумцем спорить, пробовать горечь вин. Петь, раздирая горло, в полночь мешая спать, от разозленных копов с хохотом убегать. И раздирать ладони, падая на асфальт, ту, что с утра не вспомнить, с жадностью целовать. Свешивать ноги с крыши, выбрить себе виски, стать на неделю рыжим, в чащу войти Тайги. Рвать гиацинты в парке, громче других смеясь. Видишь? - я очень яркий. Ну же, заметь меня.
"Не ходи, Аглая, в запретный лес, где туман, как свежее молоко. Где не видно месяца и небес из-за тьмы нависших древесных крон. Не ходи, Аглая, там счастья нет, там нет места сильным и молодым. Ты же помнишь Якова? - Был как свет, а вернулся сгорбленным и седым. И молчит теперь - в рот воды набрал, только, знай, сидит, тускло смотрит вдаль. Будто кто-то сердце его украл... До чего был весел! А нынче - хмарь''. Только что, ей, бабушка, твой совет? Говорят подружки, что в том лесу, есть цветок, что дарит на сотню лет бесконечно сладостную мечту. И избу оставив, в полночный час, прочь идёт Аглая, накинув шаль. Лишь трепещет брошенная свеча, да слезу роняет - ей девку жаль. Вот поселок маленький позади, и маячит темной громадой лес. Слышишь, рать древесная, расступись! Человек идёт, гость идёт к тебе. Не боясь ни лешего, ни дриад, раздвигает ветки своей рукой. Не шумит Аглая, ведь говорят, будто этот лес, как она - живой. Да ступает в чащу, где тьма царит, в сердцевине самой цветочек тот, и прекрасней он утренней зари, ароматнее всех земных цветов. Но хохочет филин в густых ветвях, скалится лисица, глодая кость: ''вот гляди, Аглая - судьба твоя''. ...а цветок горит, как Жар-птицы хвост. Но коснувшись пальцами стебелька, ощущает зябкую в теле дрожь. И пленяет душу её тоска, будто бы в грудину вонзили нож. Вот стоит Аглаюшка на ветру, и сверкают дико её глаза. Да, цветок тот дарит дурман-мечту... Но её исполнить ты должен сам. Воротилась девка, бледней Луны, на плечах седая лежит коса, а наутро сгинула, словно дым, и не стали люди её искать. И пока не выйдет та сотня лет, ей плутать с проклятием за спиной. На любой земле есть Аглаин след, всё идёт она за своей мечтой.
Прошлое - это прекрасно, моя Мари, только с собой его, милая, не бери. Лучше оставь его в бабушкином сундуке, или у мамы в шкатулке, но в рюкзаке, что ты несешь за плечами, его не храни, слишком тяжелый камень, моя Мари. Прошлое - это как детство, скажи прощай, изредка воскресеньями навещай. Но никогда в глаза ему не гляди, прошлое - это зараза, моя Мари. Белый осколок чашки, причуда, пыль, и на земле лежащий сухой ковыль. Это товар без возврата, пробитый чек, смуглый мальчишка с родинкой на плече, что целовал под саваном темноты, первый бокал мартини, табачный дым. Всё, что когда-то выгорело костром: истина, безмятежность, невинность, дом. Ты не святая, зачем тебе этот крест? - сотни отпущенных рук, опустевших мест. Всё, что не прижилось и не проросло, даже вот это ангельское крыло. Выбрось его с рождественской мишурой, смело шагай под звёздами, громко пой. Прошлое - это так больно, моя Мари, всё, что нельзя исправить и изменить. Каждое грубое слово, кривой совет, тот утонувший в море цветной браслет. Слёзы на выпускном и последний вальс. Что-то хорошее тоже, но в том и фарс: это есть якорь, что тянет тебя ко дну, в прошлый четверг, в растаявшую весну. Если не сможешь и не шагнешь вперед, то, что давно истлело, тебя сожрёт. Брось его в пламя, гляди, как оно горит, полку освободи для другой любви. Прошлое - это прекрасно, моя Мари, только с собой ни за что его не бери.
Запомни меня таким, как сейчас - беспечным и молодым, в рубашке, повисшей на острых плечах, пускающим в небо дым. Неспящим, растрепанным, верящим в Джа, гуляющим босиком, не в такт напевающим регги и джаз, курящим гашиш тайком. В разорванных джинсах, с разбитой губой, с ромашками в волосах, глотающим жадно плохой алкоголь, пускающим пыль в глаза. Показать полностью… Нагим заходящим в ночной океан, пугающим криком птиц, с десятками шрамов, царапин и ран, с укусами у ключиц. Бесстрашным, отчаянным, смелым и злым, не знающим слова ''нет'', на толику грешным, на четверть святым, держащим в ладонях свет. Запомни мой образ, когда в полутьме целую твое лицо, запомни мой голос и след на стекле от выдоха хрупких слов. Запомни меня сидящим в метро и мокнущим под дождем, стихи напевающим богу ветров, и спящим, и пьющим ром. Смотрящим на то, как в костра дым и чад врезаются мотыльки. Горячим, горящим, влюблённым в тебя - запомни меня таким. И если когда-то, спустя десять зим, ты встретишь меня в толпе, найдешь меня серым, безликим, пустым, ушедшим в чужую тень, схвати меня крепко, сожми воротник, встряхни меня за плечо, скажи, что я трус, неудачник и псих, брани меня горячо. Заставь меня вспомнить ночной океан, рассветы, ромашки, джаз. Прижми свои губы к холодным губам, заставь меня вспомнить нас. © Джио Россо
Сегодня очень странная луна, я не уснул, пересчитав баранов. И ночь, и снег, и город из окна, всё кажется придуманным и странным. Но чу! - услышь шаги по мостовой, там Смерть идёт. Скорей за занавеску! И глаз его единственный, кривой, вращается, осматривая местность. И полушубок на худых плечах, и драная шапчонка из овчины, всё утлое, и кажется сейчас лицо его ваянием из глины. Он тянет пальцы к пьяному хлыщу, что волочится еле из пивнушки, и соль души, и всю прогорклость чувств, он тянет из него, как из подружки ты слухи вынимаешь по чуть-чуть, и юноша вдруг падает в сугробы. А Смерть глядит, его кривой прищур меня невольно заставляет вздрогнуть. Смотри, а там, под желтым фонарём, стоит унылый ангел в белой робе. (Укутай под халатиком бельё, не то нас отнесёт к дурной породе). И колокольцы на его руках звенят печальной погребальной песней, он весь - не жизнь, а будто пыль и прах, а ведь бескрайнего блаженства вестник. Он Смерти предлагает закурить, они дымят, колечки выпуская. И город, понимающий, молчит, отправив спать последние трамваи. Всё-всё исчезнет, люди отнесут покойниц-ёлок в мусорные баки. И вместо торта - повседневный суп, в шкафы повесят праздничное платье. Как всё бессмысленно и как легко! И у судьбы повадки первой шлюхи. А червь-король, что нынче под стопой, устроит после пир на нашем брюхе. И мы, не видя, ненавидя всех, и презирая нищих, слабых, хилых, мы прожигаем свой короткий век, в бесцельной злобе истощая силы. Но разве мы не созданы любить? А впрочем, знать ли мне творенья тайны? Я лишь могу ту малость сохранить, что в своем сердце вырастил случайно. Но ангел докурил, ступает прочь, и Смерть уходит в тьму, поправив шапку. Какая всё же сказочная ночь! Огни на ёлках как сверкают ярко! Давай отправимся в кровать с тобой, утешь меня, ладонями лаская. Пусть город спит, безликий и кривой, укутанный Рождественской печалью...
Смотри, какая здесь темнота - луна под бархатным колпаком. Скривив невесело угол рта, умело травишься табаком. Вокруг отличнейший антураж: промозглый ветер, противный дождь. И кожа щёк до того бела, что мнится, тронешь - как лист прорвёшь. Давай, соври, что ты камень, сталь, что ты не сломлен, не слаб сейчас. И что не липнет к тебе печаль, как к материнской груди дитя. За ворот свитера льёт вода, стекает прямо на теплый бок, а в пальцах, что холоднее льда, трясётся спичечный коробок. И где-то там, в глубине зрачков, где волны плещутся о гранит, сигналом бедствия, громким SOS, твой внутривенный огонь горит. Так замечательно быть для всех, одним за всех, за тебя - никто. Ты отгоняешь, как муху, смех, предпочитая лежать пластом. И рухнет небо, и рухнет мост, в конечном счёте, так рухнешь ты. Шагай по городу, мистер Фрост, тащи на тросе припай и льды. Пусть ''как бы'' хочется теплоты, и ''как бы'' хочется стать водой, но за кулисами мрак и стынь, и ты подмостков гнилых король. Смотри, какая здесь темнота - куда черней твоего пальто. Огромный город шуметь устал, гоняет тени в пустом метро. А ты, дружище, ещё дитя, не ровня тяжести вековой. Запомни: всё на земле - пустяк, пока ты жив и стоишь прямой. Беги легко мимо грубых фраз, насмешек колких, чужой молвы, и мимо тех любопытных глаз, что кожу скальпелем с головы. Достань огонь из глубин зрачков, вспоров алеющий капилляр, и растопи ледяной покров, свой айсберг-груз подари морям. Стань крепче, звонче, ещё сильней, не верь бессмысленной болтовне, и вопреки беспроглядной тьме, иди по солнечной стороне.
Беги. Нас двоих не удержит земля - такие уж мы титаны. Последнего выдоха не даря и взгляд отведя упрямо, накинув пальто на сутулость плеч, согбенных чужой любовью, и рыжих волос озорную медь резинкой связав тугою, шагни за порог, водрузив ключи на скрюченный гвоздь в прихожей. Беги так легко, обгоняй ручьи, и сумкой сбивай прохожих. Беги, там подхватит тебя метро, а после - трамвай усталый. И грея ладони горячим ртом внутри дребезжащей тары, забудь обо мне, раствори меня, как сахарный кубик в кофе. Последними всполохами огня закат пробежит по кофте, и рухнет у ног, опалив искрой лодыжку в чулке прозрачном. А после, смешавшись с густой толпой, найди в сигаретной пачке тайм-аут на пару скупых минут в борьбе с мировым гипнозом. Войди в сонный дом, где тебя не ждут, и где на обоях розы истерлись, поблекли, где мрак и пыль, где место под самой крышей. Но это - твой берег, твой порт. Там штиль, там слышно как стены дышат. И в нём, за шестнадцать кварталов до, вдохни глубоко и жадно, где нет ни меня, ни моих следов, и привкусом шоколадным ликёр пусть согреет твою гортань, тугие узлы развяжет. Сгори. Возродись. Из костра восстань, и кожу отмой от сажи. Скорей. Нас двоих не удержит земля - такие уж мы титаны. Пусть щеки и губы мои горят, пусть вскроются снова раны, но я побегу по ступеням вниз, сдвигая ладонью стены. Считая мерцающие огни, пульсацию слыша вены, я брошусь на улицу, врежусь в дождь, ускорившись до предела. Меня прожуёт и проглотит ночь, зубами раздавит тело, и тенью безмолвной швырнет в толпу снующих полночных пташек. И я ещё яростней побегу, туда, где рассвет не страшен. Здесь цель - равновесие всех планет. Нам рядом нельзя - разрушим. И если захочешь найти мой след, и город вдруг станет душен, запри себя в комнате на замок, прижмись к батарее тёплой. Я там, где граничат песок и мох, где лица туманом стёрты. Я буду спасаться, спасая нас. Я буду гореть, сгорая. Оставив сомнения про запас, держаться на шаг от края. Но двигаясь точкой, теряя нить, меняя Арктур на Вегу, я буду упрямо тебя любить весь срок своего побега.
Когда увидишь мой смятый след, услышишь выстрелы за спиной, поймешь, что против меня весь свет, поймешь, что мир на меня войной, оставь дела и запри в сундук, вели соседке кормить кота, рассеяв выдохом тишину, иди к знакомым тебе местам. Лови сигналы на частоте, чужие сбрасывая звонки, (приметы: родинка на щеке и раздражающие шаги). Ищи меня в сводках новостей, в строке бегущей, в пустом окне, меня, продрогшего до костей, меня, стоящего в стороне. Меня, потерянного в себе и вечно спорящего с тобой, пускай меняется континент и пояс движется часовой. Пускай плывут под водой киты, а буревестник взлетает вверх, пока ты видишь мои следы, пока не продан последний смех, иди за мной, отыщи меня, в открытом космосе, среди льдин, от бега быстрого пусть горят глаза и щеки, и нет причин, чтоб защищать меня от судьбы и слепо следовать по пятам. И пусть на куртке осядет пыль, и пусть ботинки сотрутся в хлам, пока ты веришь в меня - я жив, и пусть тебе говорят, что я - всего лишь сказка, безумный миф, мозг пожирающий страшный яд, пускай меня отрицает свет, пусть от меня отказался бог, пусть я безмолвен, и глух, и слеп, и с губ слетает последний вздох, пускай меня замели пески, пусть под ногами дрожит земля, не отнимай от меня руки, не отрекайся, держи меня. И до тех пор, пока ты со мной, пока ты веришь в меня еще, и на губах твоих моря соль, кусает ветер поверхность щек, а сердце гулко стучит в груди, и твой румянец затмил зарю, иди за мной, лишь за мной иди. Ищи. Я тоже тебя ищу.
Старый город целует в затылок седой туман, и в кустах придорожных тихонько поют сверчки. Под ладонями сердце, под сердцем - большой обман, и бегут по земле серебристые ручейки. У Тадеуша - быт размеренный, как часы. Не сказать, чтобы ярок, но не сказать, чтобы сер. Он заботливый брат и очень хороший сын, не придирчив и весел, в меру красив и смел. Он удачлив в работе и спорится дело в руках, как и все в его жизни, привычно со знаком ''плюс''. Только Бог продолжает куда-то его толкать, на ему одному лишь ведомую стезю. Да, Тадеуш влюблен. Но, впрочем, неглубоко, (до тех пор, пока не увидит ее лица). Он глядит на нее через ширму больничных штор. И ни слога не вымолвить, ни словца. У Кристины веснушки, и шрам посреди груди, (где чужое сердце по венам гоняет кровь). Он тихонько касается бледной ее руки. Незаметно, нечаянно, вновь и вновь. Он талантливый доктор и лучший в стране хирург. Быть его пациентом - удача, большая честь. Но Кристина устало шепчет: ''ведь я умру?''. И Тадеуш никак не может ответить ''нет''. Да, она безнадежна. И шанса почти что нет. Но вот это ''почти'', заставляет идти вперед. Хирургический скальпель старательно режет Смерть. И в глазах у Тадеуша - тихий и твердый лёд. Он ложится спать, и рядом ложатся сны. И мучительно-быстро подходит срок. Но у самой границы последней для них весны, в его комнату тихо заходит единорог. Это сон. Но очень хороший сон. После тяжких кошмаров - глоток ледяной воды. В голове раздается негромкий звон, расплывается комната, всюду растут цветы. И в туманной дымке, серебряной и живой, странный зверь несмело жмется к его рукам. Пустота отступает, и ''скорой'' стихает вой, создавая покой, так нужный его мозгам. Сны становятся чаще - раз в месяц, неделю, день. И все время к нему приходит единорог. Этот сильный, волшебно-прекрасный зверь, провожает его по тропам иных дорог. Они ходят порой по солнечной чешуе, по планетам далеким, идут по морскому дну. И как будто бы, боль остается во сне, пробуждая его, наполненным сил, к утру. У Кристины дела все хуже, и ''десять дней'' - говорят на коллегии созванных докторов. Он пытается больше не думать, забыть о ней. ''Пациентка, всего лишь. Нет, выдумка, не любовь''. Только взгляд ее, олово и руда, проникает под кожу, касаясь незримых струн. ''Операция послезавтра, и я всегда побеждал, покоряя саму Судьбу''. И бушует гроза перед страшным днем. У Кристины остался последний шанс. Он ложится спать и забывается сном. Будто в самый, самый последний раз. Снова сад и сотни цветущих роз. Белоснежная грива чудесного существа. В его умных глазах таится немой вопрос. ''Будто бы он видит суть моего естества''. ''Помнишь сказки, Тадеуш? Из детских далеких лет? Будто рог этой твари излечит любую хворь. - этот дьявольский голос щекочет в его голове. - Что ты выберешь? Преданность или любовь?''. Скальпель мелко дрожит в руке, (и откуда он здесь?), белоснежную шкуру запачкала алая кровь. ''Есть ли смысл убить его только во сне?'' Рог, тяжелый и гладкий, со стуком летит на песок. Пять утра, будильник стрекочет вновь. И Тадеуш, с трудом разлепив глаза, видит свежую простынь, выпачканную в кровь, и отломанный рог, в дрожащих своих руках. Но не время для мыслей, настала пора для дел. Через час острый рог превращается в порошок. Операция в девять, Тадеуш торопится к ней. К своей нежной Кристине, сквозь тысячи миль дорог. Он дает ей напиток из белого порошка.''Выпей. Это лекарство'' - подносит к губам стакан. И чуть позже, она засыпает в его руках, он целует ее, касаясь щеки слегка. Операция очень успешна. Твердят: ''Талант, совершил невозможное, словно какой-то бог''. Но Тадеуш, как будто не слишком рад, и пульсирует болью его висок. Перед выпиской он не приходит к ней. Он не ищет, не пишет и не звонит. Пусть пройдет вереница печальных дней. И Кристина не вспомнит его любви. Он порочен и грязен, он сломанный и кривой. На руках его - кровь невинного существа. Пусть Кристина выходит замуж не за него. Но она теперь счастлива. И жива.
Эдгар Аллан По / Перевод К. Бальмонта
Аннабель Ли
Это было давно, это было давно, В королевстве приморской земли: Там жила и цвела та, что звалась всегда, Называлася Аннабель-Ли, Я любил, был любим, мы любили вдвоем, Только этим мы жить и могли.
И, любовью дыша, были оба детьми В королевстве приморской земли. Но любили мы больше, чем любят в любви,— Я и нежная Аннабель-Ли, И, взирая на нас, серафимы небес Той любви нам простить не могли.
Оттого и случилось когда-то давно, В королевстве приморской земли,— С неба ветер повеял холодный из туч, Он повеял на Аннабель-Ли; И родные толпой многознатной сошлись И ее от меня унесли, Чтоб навеки ее положить в саркофаг, В королевстве приморской земли.
Половины такого блаженства узнать Серафимы в раю не могли,— Оттого и случилось (как ведомо всем В королевстве приморской земли),— Ветер ночью повеял холодный из туч И убил мою Аннабель-Ли.
Но, любя, мы любили сильней и полней Тех, что старости бремя несли,— Тех, что мудростью нас превзошли,— И ни ангелы неба, ни демоны тьмы, Разлучить никогда не могли, Не могли разлучить мою душу с душой Обольстительной Аннабель-Ли.
И всетда луч луны навевает мне сны О пленительной Аннабель-Ли: И зажжется ль звезда, вижу очи всегда Обольстительной Аннабель-Ли; И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней, С незабвенной — с невестой — с любовью моей- Рядом с ней распростерт я вдали, В саркофаге приморской земли.