Вера Инбер — маленькая женщина, у которой губы пахли малиной, грехом и Парижем…
Ты проходишь, ты ищешь, ты жаждешь плениться,
Ты пленяешься издалека.
Я же вишне подобна, надклеванной птицей:
Я сладка и горька.
После лета, слежу в облаках и туманах
Зарожденье осеннего дня.
Если ищешь плодов безупречно-румяных,
Не трогай меня.
Значит, это не ты, предназначенный роком,
Кто придет из-за гор и морей,
Чтоб упиться моим опороченным соком,
Горечью сладкой моей.
—
Вера Инбер, 1920
Много близких есть путей и дальних,
Ты же отвергаешь все пути.
И тебе от глаз моих печальных
Не уйти.
Я тебя улыбкой не балую,
Редко-редко поцелуй отдам,
Но уж не полюбишь ты другую,
Знаешь сам.
Через дни твои и ночи тоже
Прохожу, как огненная нить.
Говоришь ты: "Тяжело, о боже,
Так любить".
Я ж гореть готова ежечасно,
Быть в огне с утра до темноты,
Только бы любить, хоть и напрасно,
Как и ты.
1915
Забыла все: глаза, походку, голос,
Улыбку перед сном;
Но все еще полна любовью, точно колос
Зерном.
Но все еще клонюсь. Идущий мимо,
Пройди, уйди, не возвращайся вновь:
Еще сильна во мне, еще неодолима
Любовь.
1919
Надо мной любовь нависла тучей,
Помрачила дни,
Нежностью своей меня не мучай,
Лаской не томи.
Уходи, пускай слеза мешает
Поглядеть вослед.
Уходи, пускай душа не знает,
Был ты или нет.
Расставаясь, поцелую, плача,
Ясные глаза.
Пыль столбом завьется, не иначе
Как гроза.
Грянет гром. Зашепчет, как живая,
В поле рожь.
Где слеза, где капля дождевая -
Не поймешь.
Через час на вёдро золотое
Выглянет сосед
И затопчет грубою стопою
Милый след.
1919
Уехал друг. Еще в окне закат,
Что нам пылал, не потускнел нимало,
А в воздухе пустом уже звенят
Воспоминаний медленные жала.
Уехавшего комната полна
Его движеньями и тишиною,
И кажется, когда взойдет луна,
Она найдет его со мною.
1920
Как сладостно, проживши жизнь счастливо,
Изведав труд и отдых, зной и тень,
Упасть во прах, как спелая олива
В осенний день.
Смешаться с листьями… Навеки раствориться
В осенней ясности земель и вод.
И лишь воспоминанье, точно птица,
Пусть обо мне поет.
1920
ШКАТУЛКА
Я прячу письма от знакомых женщин…
Их лёгкий смех, их бальную тоску
В шкатулку, что досталась мне от деда,
На дне её - нагая Леда, мизинца меньше, на шелку.
Шкатулка пахнет старыми духами,
Она скрывает все мои капризы,
Мои провалы, финиши и призы,
Как я любил, и как я был любим.
Когда окно в прозрачной дымке тонет,
Концерт окончен, замер шум кулис
Читаю письма я из стёганой шкатулки
От двух сестер, живущих в Смирне в узком переулке,
От двух больных актрис.
Когда мой телефон молчит среди гардин,
Слуга ушёл, и кошка на охоте,
Все письма женщин в позолоте
Прелестно лгут… и я один, один.
Но два письма единственных, безумных
Я положил в сафьяновый Коран.
Бывают дни: я болен, счастлив, пьян,
Я так томлюсь, как пленная вода,
Но их я не читаю никогда.
1945
ЧИТАТЕЛЮ
Читатель мой, ненадобно бояться,
Что я твой книжный шкаф обременю
Посмертными томами (штук пятнадцать),
Одетыми в тисненую броню.
Нет. Издана не пышно, не богато,
В простой обложке серо-голубой,
То будет книжка малого формата,
Чтоб можно было брать ее с собой.
Чтобы она у сердца трепетала
В кармане делового пиджака,
Чтобы ее из сумки извлекала
Домохозяйки теплая рука.
Чтоб девочка в капроновых оборках
Из-за нее бы не пошла на бал,
Чтобы студент, забывши про пятерки,
Ее во время лекции читал…
«Товарищ Инбер ,— скажут педагоги,—
Невероятно! Вас не разберешь.
Вы нарушаете регламент строгий,
Вы путаете нашу молодежь».
Я знаю — это не педагогично,
Но знаю я и то, что сила строк
Порою может заменить (частично)
Веселый бал и вдумчивый урок.
Теченье дня частенько нарушая
(Когда сама уйду в небытие),—
Не умирай же, книжка небольшая,
Живи подольше, детище мое!
1963
сборник стихов
Мигдаль Times №10
Парижские моды, советские годы…
Алена Яворская
Вера Инбер — маленькая женщина, у которой губы пахли малиной, грехом и Парижем…
Очаровательная Верочка… Ее нельзя назвать писаной красавицей, но ей был присущ редкий талант — быть Женщиной.
Барышня смотрит с фотографии, загадочно улыбаясь — ах, какая жизнь впереди! Чтение, путешествия по свету и беседы с друзьями — так вспомнит Вера Инбер десятые годы двадцатого века.
Единственная дочь известного одесского издателя Моисея Шпенцера и директрисы гимназии, учительницы русского языка и литературы Ирмы Бронштейн, двоюродная сестра Льва Бронштейна (Троцкого). И если первые двадцать с небольшим лет ее жизни определялись положением единственной дочери, то последующие пятьдесят — родством с «врагом народа» №1. О годах ее юности можно сказать — искусство жить, о зрелых — искусство выживать.
Девочка, выросшая в семье литературной, не могла не писать. Так уж сложилось — южный город, звездное небо, дом возле моря и молодые люди — много ли их было или надо? Скорее всего, много. Но выбирает она Натана Инбера. И фамилию эту сделает если не знаменитой, то очень известной — на всю страну (но это потом, уже в советские годы). А пока… в первое время одесситы, открывая газету, просто хватались за голову — опять Инбер! Их можно понять. Ведь ее свекор — известный в Одессе литератор, муж — талантливый журналист, а тут еще и Вера. Поэтому неудивительно, что поначалу она придумала очаровательный псевдоним: Вера Литти (маленькая) или подписывалась Vera Imbert.
Вера была невысокого роста. Многие женщины сделали бы из этого проблему. Она же ввела свой рост в моду: «Маленькая собачка до смерти щенок». Мои далекие подруги, маленькие женщины, не сердитесь на меня, ибо и мой собственный рост не превышает полутора метров с каблуками. И я не хочу обидеть вас своей поговоркой. Я хочу только сказать, что мы, обиженные ростом, но вознагражденные долгой моложавостью, должны идти по отведенной нам природой дороге».
Муж увозит молодую жену из Одессы на два года. Два года в Париже! И одна из статей Натана начинается так: «Одна маленькая женщина, у которой были свежие, немного припухлые губы (от них пахло свежей малиной) и настоящий поэтический талант, очень часто и очень мило удивлялась: «Скажите, почему никогда, никогда не надоедает слышать: «Я люблю вас?» И заканчивается воспоминаниями о «поцелуях маленькой женщины, у которой губы пахнут малиной, грехом и Парижем…»
Из Парижа Вера Инбер посылает очаровательные статьи о модах. Например, о проблеме выбора бального платья: «…я запуталась в этих красивых вещах, у меня закружилась голова… Конечно, я несу это сладкое иго охотно, но поймите, что в каждом платье мне надо быть другой. Надо иначе ходить, иначе подавать руку и помнить острые фразы другого писателя… Если слова созданы для того, чтобы скрывать свои мысли, то платья существуют для того, чтобы показывать свою душу. По крайней мере, ту сторону души, которую хочешь показать».
Думается, одесские модницы с нетерпением ожидали очередной статьи о парижских модах, так легко, увлекательно и немного кокетливо повествовала о них Vera Imbert.
Мы не знаем, ломился ли от публики зал театра «Унион», где 19 апреля 1913 года выступала Вера Инбер с лекцией «Цветы на асфальте. Женские моды в их прошлом и настоящем». Сохранилась программка. Так и хочется сказать: «благоуханная», хотя пахнет она уже не парижскими духами, а музейной пылью. Но, когда ее читаешь, дурманящие запахи кружат голову. «Звериный мех. Парижское солнце и петербургский снег. Современные женщины — последние яркие цветы на сером асфальте города.
Хитон Мэнады. Застывшие складки римлян. Ризы Византии. Платье на престоле Ренессанса. Догаресса в маске. Версальская пастораль в шелках. Танагра в Париже. Сияющая нагота. Тридцатые годы. Триумф лоретки. Власть улицы».
Ну, кто еще мог бы в двух абзацах описать моду за три тысячи лет? Только она, Вера. Интересно, во что была одета маленькая женщина? Ответ в программке: «Мода этой весны: все в цветах».
Она пишет стихи, мудрые, трогательные. Названия первых ее книг напоминают о мудрости Коэлет (Экклезиаста): «Печальное вино», «Горькая услада», «Бренные слова». Что это — предвидение, игра, литературная мода? Скорее всего, мода.
Начинается мировая война (Первая, но кто же об этом знает?). Потом гражданская. Поэт Александр Биск вспоминал: «Дом Инберов был своего рода филиалом Литературки. И там всегда бывали Толстые, Волошин и другие приезжие гости. Там царила Вера, которая читала за ужином свои жеманные, очень женственные стихи».
Потом краткая поездка в Константинополь, похоже на разрыв с мужем — она вернулась, он остался в эмиграции. Бурное время 20-21-х годов описано ею самой в книге «Место под солнцем». В те годы на вопрос о том, не родная ли она сестра Троцкого, Инбер отвечала: «К сожалению, двоюродная».
В 1928 Троцкого выслали из страны. Инбер жила уже не в Одессе. И о том, что было потом, говорить не хочется. А хочется, как в книге с плохим концом: пропустить, перелистать страшное — тридцатые годы, блокадный Ленинград, смерть внука. Уже после войны — смерть дочери. Да, конечно, было и хорошее — любящий муж, книги, которые выходили, поездки за границу. Но ее стихи уже не были ее стихами. Она выживала — и должна была отказаться от части себя, чтобы спастись.
Тот же Биск писал в конце 1940-х в Америке: «Вера Инбер стала большим человеком в Советской России. Справедливость требует признать, что она сумела найти приемлемый не подхалимский тон в своих произведениях». Говорят, со стороны виднее. Но все же женщина выжила, а поэтесса не смогла. В поздних стихах нет той капельки игры, живости, непосредственности, которые так завораживают в ранних.
Но до сих пор поют песенки о девушке из Нагасаки, о маленьком Джонни, Вилли-груме. И никто, кроме литературоведов, не знает, что написала их маленькая женщина, у которой губы пахли малиной, грехом и Парижем…
Princess Natalia Pavlovna Palei with Lilies, 1935, artist Oliver Messel
Аромат для княжны Палей. История любви и ненависти.
О ее аромате писать трудно. Ей посвящали именные духи, но по мнению некоторых критиков она не любила ни один аромат до конца. Меняла ароматы и парфюм также небрежно и изысканно, как и любовников. Правда, нечасто. Может быть, любовники более присутствовали в пылком воображении публики?
Натали Палей. Наталия Павловна Палей – Романова. Выросшая во Франции русская княжна императорской крови, внучка Александра Второго, дочь Великого князя Павла Александровича от его второго, морганатического, неравного, ничтожного по выражению Александра Третьего, брака с Ольгой Карнович – Пистолькорс.
От матери Натали унаследовала изысканный вкус, тонкое восприятие мира и незаурядные способности выражать свои мысли на бумаге, очаровывая слух и воображение тех, к кому она писала.
Среди адресатов матери княжны, Ольги Валериановны Карнович - Пистолькорс, был только узкий придворный круг: адьютанты, полковые друзья ее первого супруга, блестящие кавалергарды империи российской и сам Государь Николай Александрович, шутливо называвший ее «мама Леля». И, конечно, его дядя, Великий князь Павел, потерявший голову от любви к супруге своего подчиненного.
А среди адресатов писем к Натали Палей обретались, существовали, оставили яркие и безумные признания поэты, писатели, режиссеры, актеры, законодатели вкуса и мировой моды: Жан Кокто, Антуан де Сент - Экзюпери, Серж Лифарь, Эрих Ремарк, Поль Лелонг, Поль Моран..
Жан Кокто, например, писал ей своим летучим и тонким пером стилиста, создавшим вкус и слог Франции середины двадцатого века, с пламенной искренностью до безумия влюбленного:
«Я переродился целиком и полностью. Я тебя обожаю. И это неодолимая сила. Если ты любишь меня — это вторая неодолимая сила. И что тут можно предвидеть? Смешно. Наши звезды позаботятся обо всем, они не хотят, чтобы вмешивались в их работу. Я полностью доверяюсь тебе…» А она отвечала ему:
Она была для многих словно изысканное вино, с манящим и пряным вкусом…. Она была их мучительной головной болью, искусом сердца, невероятной, головокружительной высотой.
.Люсьен Лелонг, выдающийся парфюмер, стилист, создатель модного дома Франции, увидев ее на одном из светских вечеров, был ошеломлен, обворожен и потрясен настолько, что принялся немедленно ухаживать за нею, почти преследовать, покорять и создавать для нее.
Среди созданного им были: платья, вечерние наряды, аксессуары - сумочки и шарфы. Но самым удивительным и непостижимым среди сотворенного Люсьеном Лелонгом, капризным и придирчивым маэстро от Кутюр, были ошеломляющие, невероятные по почерку и стилю собранного аромата, духи.
Они назывались немного странно: « Нескромность», но полно и ярко выразили суть их странного с русской княжной - изгнанницей романа, будоражащего общество всерьез: между ними была огромная разница в возрасте. Ей - двадцать с небольшим (даты колеблются в разных мемуарах), ему - тридцать шесть.
Создавая для Натали Палей эксклюзивный парфюм Лелонг сумел эмпатически тонко и довольно дерзко уловить саму суть натуры русской девушки с удивительно трагической судьбой, которая запечатлелась во времени и стала в какой то мере его ярчайшим символом, его, клише, печатью, факсимиле.
Натали Палей была похожа на загадочного сфинкса, на сдержанное пламя под коркой льда, на прохладную ночь, окутанную дерзким дуновением лилии, томным и дразнящим.
И в своем аромате, наколдованном ее образом Люсьен выразил именно это: затаенный восторг от пламени и прохлады аромата, в котором затаился лимон с его горечью, терпкий и страстный бергамот, с его щекочущим сердце волнением, окутанный едва прочерченной горьковатой прелестью тонкой розы. Окутанной смолистым шлейфом, уснувшей пихты, сосны, чьи нижние ветви припудрены слегка росистой влагой лепестков ириса.
Этим дерзостным приношением своего первого мужа, избранника Лелонга, Натали восторгалась долго, ничем особо восторга не выказывая, и мучительно дразня супруга перепиской и вдохновенным общением с другими мужчинами: Дали, Кокто, Поль Моран, Серж Лифарь, гений балета.
Духи «Elle” – « Она» Лелонг создал в разгар их ссор и отдаления друг от друга, хотя Натали, по прежнему, оставалась главной моделью его сезонов, его коллекций пред – а порте: на нее все равнялись, ее выхода в свет, ее приглашения в их общий с Полем дом - ревниво ожидали, ее секреты старались разгадать. А секреты. Секреты воплощались в создании горьких, фантазийных нот аромата «Elle” .
Его составляющими были: кожа, запах с твердой, плотской нотою, одетый в цветочную пыль: тонкую розу, переплетающиеся с ароматом стойкой гвоздики и дерзкой циветты, сочетание томной свежести, вопроса, загадки. Аромат духов - недорисованный, изысканный, словно серебряным карандашом, лишь слегка намеченный, портрет Натали.
Поль Лелонг рисовал и писал его для нее не как тонкий упрек, а как симфонию своего растерзанного, удивленного, разбитого разлукой сердца. Но симфония была далека до завершения. Последним, самым торжественным и пронзительным аккордом в ней стали духи «Ле Эн».
«Ненависть. Натали. Навсегда", Каких только легенд не создавали вокруг этого аромата!
В прощальной симфонии от Лелонга для его богини Натали были поистине чарующие, горькие, моцартиевские ноты: холодный аромат ириса, нежный, горьковатый, как туманное видение, в серебряных брызгах туманной воды, свежесть срезанного фиалкового листа, апрельский пронзительный ветер. Первая версия духов была создана в двадцать восьмом, потом Лелонг не раз тщательно их переделывал, добавляя отдельные ноты, но неизменно возвращаясь к основным: лиловый белый ирис, фиалковый лист, едва срезанная сирень, ее чуть горьковатый, ивовый привкус, привкус вечного, томительного девичества. Это то, чем всегда веяло от Наташи Палей. Веяло и тогда, когда он в первый раз увидел ее. Это было давно. На излете, острие Серебряного века.
Когда Натали Палей - Лелонг, во втором браке Уилсон, уже уходила из этого мира, то последним, к чему она прикоснулась, была бумага, слегка надушенная ароматом «Ле эн», загадочных духов, волнующих время. На ней Натали написала несколько слов и затем приняла снотворное. Ее отвезли в больницу, делали операцию. Она умерла, не приходя в сознание. Аромат витал над нею, запомнился окружавшим ее.
Лелонг не знал этого. Он ведь умер давно, еще в 1958 году, в мае, от острого сердечного приступа. Он давно стал призраком. Это она осталась жить вечно. В его духах. , ароматах, силуэтах платьев. В росчерке сияющей вечности.
