Discover Top Posts Tagged with #badly translated

here are the snippets of captured maglor!au

(baldy translated)

(the original, in Russian, is under the cut)

torture and descriptive language below

— — — —

The orange eyes, which were the only light in the dark room, methodically pulled out his nails, one by one, exposing the tender, wet flesh, occasionally stroking his dirty cheek with his thumb as he sobbed loudly. A heavy, metal collar was tightened around his neck, the tears flowed down the cheeks in hot streams.

'Why make a fuss, hmm? There's no need to make a fuss.' Long fingers gently squeezed the skin, silencing him, sinking into the fire like a coal. With a soft crack, the last nail on his little finger fell off. The flesh was enveloped in cold and a moment of pain, followed by a burning sensation. His other hand rested on the filthy stone, curled into a relaxed fist, touching the remnants of his fingers with the back of his hand, causing an endless tremor.

The elf nodded slightly as it was released, watching as the stars rose, silently moving away from him, and then, with a creaking sound, they disappeared, leaving him to be consumed by the darkness.

— — — —

At some point, it became easier to keep the eyes closed and the hands pressed firmly against the ears, which, although covered with a dark, dried crust, still felt every sound like a slap worse than any slap, whose echo would linger in their shells for a long time. The room was small, like a closet, and just as colorless, although darkness has no color, and never has. The floor was cold and sticky with thick blood, and in the corner sat a shadow, faceless and afraid of everything.

Maglor, like an animal, squeezed himself between two walls, covering his head with his bitten, disfigured hands, and his crow's-nest curls barely reached his chin. The elf's fingers were gnawed to the point of bleeding, and his nails were chewed down to the pink, slightly moist flesh beneath. The pads of his fingers were rough and torn from the countless strings that had been plucked at some point in the past. However, Makalaurë did not know what that time was.

Some sounds were rumbling in the darkness, and the elf pressed his hands harder against his bitten and lopped ears, trying to burrow deeper into the corner, curl up his legs, and cover his head.

Like thunder, the sound of metal on metal echoed through the room, and Kanafinwe froze, bringing his head back to its original position, sucking in the dry, cracked air with his lips, which were still oozing liquid, a mortal air that smelled of orc saliva and something salty and sour. A crude collar was wrapped around the elf's neck, with chains attached to the wall, not long enough for him to lower his head. Right under the chin, there was an emblem of the dark Vala, which easily tore into a sharp chin.

Once again, strange, bright orange images flashed before his closed eyes, mesmerizing with their beauty and repulsive in their own way. Once again, goosebumps danced across his skin, like Sauron's nails, wrapping around his insides, tugging at invisible threads.

He longed to return home, anywhere where it wasn't so dark, but all he could do was close his eyes tightly and press himself against the cold stone.

There was no strength left to whine, because one thing had been clearly stated: if he made even the slightest sound, he would see his brother's broken, slender neck lying at his feet like a silent doll, and all he would have to do was gather his body as close to him as possible, rocking him back and forth like a baby, kissing the top of his red head with no weight behind it, because tears would not flow.

— — — —

For a while, all that could be heard were screams coming from somewhere far away, tearing at the eardrums, uprooting them, and then a rotting stench of something persistent and unwashed filled the nostrils. The throat refused to cooperate, and the ears throbbed as if a torn body had been dipped into a vat of boiling oil and then doused with ice-cold water.

His back met with a cold, stone wall. Dried blood lay on the floor in splinters, mixed with sour sweat. In the corner, the remnants of something lay crumpled in a ball, whining like a mangy dog, just as pitiful and repulsive. The heavy metal doors creaked, but the dog only cowered deeper into itself as a pool of thick, velvety-red blood oozed out. The orange eyes gleamed in the night like two suns, and they whistled something, then closed the bolt with a crunch as they left.

- - - -

Makalaurë woke up in a pool of his own sweat, sticky as blood, his clothes clinging to his body, lying on something soft, his bones sinking into it, which he knew were a slightly grayish color. His hair, roughly cut in a hurry, spread out over the low pillow in black, curly waves, reaching up to his cold forehead. His fingers ached with a dull, almost imperceptible pain.

The moon was shining from a high window, in the brilliance of which the elf was choking with all his might, keeping his coal eyes wide open, so that she would not disappear, so that she would not disappear from sight. His throat was wrapped in white bandages, the skin was stuck to them, and it would need to be soaked to remove it without opening the wound, without opening the eye that glowed on his adam's apple, while three peaks shone above him, burned out under his chin.

Maglor closed his eyes, trying to breathe through the pain. His head was spinning, and he saw orange eyes again. The nothingness mercifully took him into its chambers.

— — — —

На русском (in Russian):

Оранжевые глаза, что являлись единственным светом в темной комнатушке, методично вырывали его ногти, вытягивая один за другим, оголяя нежное, мокрое, мясо, иногда поглаживая его грязную щеку большим пальцем, при сильно громких всхлипах. Шею сдавливал тяжёлый, металлический, ошейник, а слезы выходили горячими ручьями.

'Зачем же шуметь, хм? Шуметь не надо.' Длинные пальцы чуть сдавили кожу, заставляя замолчать, впиваясь углем в огни, утопая в нем. В руки, с тихим треском, вылез последний ноготь, что был на мизинце. Плоть обдало холодом и секундной болью, потом - лишь жжение. Вторая ладонь лежала на отвратном камне, согнутая в расслабленный кулак, прикасаясь к остаткам пальцев тыльной стороной, вызывая лишь нескончаемую дрожь.

Эльф чуть кивнул головой, стоило ей быть отпущенной, наблюдая за тем, как звёзды поднялись, неслышно отдаляясь от него, а затем, за скрежетом, исчезая вовсе, оставляя его на растерзание темноте.

— — — —

После какого момента, глаза стало легче держать закрытыми, а руки - крепко придавленными к ушам, что, хоть и были изнутри покрыты темной, засохшей коркой, воспринимали каждый звук как хуже пощечины, чье эхо ещё долго бы томилось в их улитках. Комнатка была маленькой, как чулан, и такая же бесцветная, хотя у темноты цвета-то и нет, да никогда и не было. Холодный, липкий от вязкой крови, пол был выложен камнем, а в углу сидела тень, безликая, всего боящаяся.

Маглор, словно животное, втиснул себя меж двух стен, покрывая обкусанными, изуродованными дланями голову, а вороньи кудри еле доходили до подбородка. Пальцы эльфа были обглоданные до крови, ногти - сгрызанны до розового мяса, чуть влажного. Подушечки были грубыми, рваными от неисчислимых струн, которые дёрнули в свое время, какое-то время назад. Какое, Макалаурё не знал.

Какие-то звуки гремели не в тьме, что-то издавало ноты, эльф лишь сильнее придавил ладони к покусанным, местами обрубленным, ушам, всеми силами пытаясь углубиться в угл, поджать под себя ноги, да и макушку укрыть получше.

Словно гром, прозвучал в комнате шелест металла о металл, Канафинвё замер, возвращая голову в прежнее положение, заглатывая сухими, потрескавшимися губами, из которых, то и дело, ещё вытекала жидкость, смертный воздух, что лишь вонял орчьей слюной, да чем-то солёным, кислым. Вокруг шеи эльфа был обвит ошейник грубой работы, цепи которого крепились к стене, недостаточно длинные для того, чтобы он смог опустить голову. Прямо под подбородком было, заходящая за края, эмблема темного Валы, что с лёгкостью порвалась в острый подбородок.

Снова перед закрытыми глазами замелькали чужие, ярко-оранжевые, завораживающие своей красотой отталкивающие ею же. Вновь по коже заплясали мурашки, подобные ногтям Саурона, что обволакивали его нутро, будто дёргая да невидимые ниточки.

Он хотел домой, куда-нибудь домой, туда, где не так темно, но оставалось лишь плотнее закрыть глаза и вжаться в холодный камень.

Сил скулить не было, ведь было четко сказано одно - хоть один звук, и он увидит лишь сломанную, тонкую, шею брата, что будет лежать у его ног безмолвной куклой, и останется лишь собрать его тело как можно ближе к себе, убаюкивая, качая из стороны с сторону, будто младенца, как когда-то, целуя рыжую макушку совсем невесомо, ведь слезы не польются.

— — — —

Какое-то время, были слышны лишь крики, исходящие откуда-то издалека, рвущие барабанные перепонки, выкарчовывая их с корнем, а затем в ноздри ударила гниющая вонь чего-то стойкого, несмываемого. Горло не слушалось, в ушах пульсировало, будто рваное тело опустили в чан с раскаленным маслом, а, затем, облили его ледяной водой.

Спина встретилась с холодной, каменной стеной. На полу, осколками, желала засохшая кровь, смешиваясь с кислым потом. В углу лежали, скомканные в клубок, остатки чего-то, да скулили будто паршивая псина - так же жалостно да отвратительно. Тяжёлые металлические двери заскрипели, но собака лишь глубже вжалась в себя, пока из-под вытекала лужа густой, бархатно-красного цвета, крови. Оранжевые глаза блестнули в ночи, словно два Солнца, и что-то просвистели, а, затем, с хрустом, закрыли засов, уходя.

Макалаурё проснулся в луже собственного пота, липкого словно кровь, с одеждой прилипнувшей к собственному телу, лежащий на чем-то мягком, утопая в нем костями, что, знал он, были чуть серого оттенка. Волосы, грубо обрубленным на скорую руку, разметались по низкой подушке черными, кудрявыми, волнами, залезая и на холодный лоб. Пальцы рук зубило тупой болью, почти что не ощутимой.

Из высокого окна светила луна, в блеске которой эльф захлёбывался что было мочи, держа угольные глаза распахнутыми, лишь бы та не исчезла, лишь бы не скрылась из виду. Горло его было обмотано белыми бинтами, кожа к которым прилипла, размачивать ее надо будет, дабы снять, не открывая раны, не открывая того глаза, что светился на кадыке, пока три пика сияли над ним, под подбородком, выжженные.

Маглор закрыл глаза, силясь дышать через боль. Голова кружилась, вновь мерещились оранжевые очи. Небытие, милосердно, приняло его в свои покои.