coma white

megami yabuki, 97-line, ru/eng, mdni

[yabukimegami]

мегами ябуки — 97-line| она/её|18+

nsfw & dark content friendly | MDNI | пожалуйста, прочитайте правила прежде чем подписываться masterlist | tag system | rules | about me

!все разрешения на переводы получены! » LOVE LETTER — проект с текстами о фандомах, фандомных проблемах, фандомной культуре и писательстве

[emiliajen]

"Калеб, я полагаю, ты не… навещал Бабушку с тех пор, как присоединился к Флоту?"

Калеб, который без промедления соглашается пойти с нами куда угодно, находящий возможности — даже будучи Полковником Флота — дабы связаться с нами несколько раз в день, если потребуется, но при этом ни разу не посетивший могилу человека, считавшегося его семьей?

И даже когда мы оказываемся на кладбище, создается впечатление, будто Калеб "поддерживает диалог" с Джозефиной лишь ради того, чтобы мы не грустили. Конечно, каждый человек реагирует на горе по-своему, а учитывая обстоятельства Калеба, можно предположить, почему его реакция именно такая, однако он действительно не выглядит как тот, кого вообще заботит тот факт, что один из членов его семьи погребен на кладбище.

Все это время его внимание уделено нам. Он не улыбается, потому что мы не улыбаемся. На его лице появляется улыбка только тогда, когда мы сами дергаем уголки его губ вверх и Калеб, заметив, что мы все же улыбнулись, поддержал это настроение. Позже следуют наши игривые перепалки, однако в самой сцене не представлены никаких слов по типу: "Бабуль, мы очень скучаем по тебе".

Получается единственный раз, когда мы видим Калеба грустного на кладбище — это лишь в тот момент, когда грустим мы. Не похоже, что Калеб испытывает какие-либо теплые чувства к Джозефине, несмотря на то, что она также считается его семьей.

Иначе зачем Калеб позаботился еще и о том, чтобы мы имели с ним отдельный дом, в котором не жила Джозефина и куда мы приезжали на каникулы вдвоем?

Возможно Калеб с самого начала пытался стать лучшим не только в учебе и спорте, но и в остальных вещах, дабы иметь возможность создать для нас убежище на случай…

Если Джозефина не исчезнет, как бы Калеб не старался.

[emiliajen]

▼TW: упоминание трупов

Маленький Сайлус, который не понимает, что такое смерть, поэтому пытается играться с охладевшими трупами родителей, получая в ответ лишь тишину и мерзостный запах, который с каждым днем становится все хуже. В какой-то момент он просто уходит в другое место, когда быть рядом становится невыносимо для ребёнка.

Юный Сайлус, который впервые сам убивает, не понимая, что он действительно творит, попросту из-за недостатка знаний в различиях между силой дракона и человека. Он просто пытался защититься, почему этот мужчина внезапно смолк и не двигается?

Повзрослевший Сайлус, который не осознает вес человеческой жизни, поэтому отбирает её с легкостью, встречаясь с молчаливой смертью уже с раннего детства. Он пытался быть хорошим, но если эти люди делают из него монстра, почему бы ему не соответствовать?

Сайлус, который впервые понимает, стоит только вспомнить о проклятии, пока он находится рядом с тобой, зная, что должен убить. Это не должно быть сложно, он ведь проделывал это сотни раз, сейчас, одну секунду, ещё хотя бы одну секунду нужно провести с тобой, прежде чем ты умолкнешь на веки, как и его родители.

От мальчика, не понимающего, что такое смерть, юноши, убивающего людей, до мужчины, который отдаёт свою жизнь в обмен на твою, потому что ты — единственное, что имеет значение.

[yabukimegami]

you say the word, im on the way // скажи только слово и я в пути

original here by prettyboykatsuki

cw: нездоровые отношения, от бывших к возлюбленным, грязные разговоры, упоминания измены

пока ты ждёшь его на обочине, стена дождя вымачивает тебя до нитки. ты убегала в спешке, успев прихватить лишь небольшой чемоданчик с вещами. батарея на телефоне стремительно умирает — остаётся не больше двадцати процентов, или даже меньше, — а ближайшее место, где можно подзарядиться, находится довольно далеко. особенно учитывая текущую погоду. ждать автобус тоже бесполезно, так как уже слишком поздно.

да даже если бы ты решила пойти пешком, на улице уже кромешная тьма, повышающая риск опасности. у тебя и без того сердце колотится в районе горла, а от уличного фонаря, который должен освещать хотя бы часть улицы, нет проку — он находится далеко. поэтому здесь и сейчас ты совсем не чувствуешь себя в безопасности. в этом городе — родном городе твоего бывшего парня — ты не знаешь ни одного человека, за исключением, разве что его родителей. но сейчас ты не очень уверена в том, что смогла бы с ними встретиться, даже если бы очень захотела.

так что да, дело не в том, что ты желала звонить эрену. или что хотела, чтобы он видел тебя в таком состоянии — вымотанной, обезвоженной и эмоционально подавленной. хотя, по правде говоря, даже будучи в своей лучшей форме, ты бы вряд ли жаждала с ним увидеться. потому что знаешь, стоит эрену приехать и он тут же начнёт спорить и ругаться с тобой. последнюю четверть часа ожидания ты тратишь на то, чтобы мысленно подготовиться ко всем его колким замечаниям.

увы, ты не в том положении, чтобы выбирать. с ним, по крайней мере, будет безопаснее, чем добираться одной, на такси или попутке, убеждаешь ты себя. тем более эрен твой должник, и сейчас — лучшее время напомнить ему об этом.

не передать словами облегчение, переполняющие тебя, когда ты видишь подъезжающую к обочине знакомую машину. чёрный, спортивный автомобиль резко отличается на фоне других проезжающих, — типичный эрен, желающий выделиться. ты протираешь глаза, чтобы получше рассмотреть его. эрен сидит внутри, на лице маска, на голове — чёрная кепка.

твои ноги буквально тонут в грязи, когда ты шагаешь к машине, но эрен опережает тебя — настигает посреди этой глубокой ночи с гневом, который ты ощущаешь, даже не глядя ему в глаза. в руках у него дождевик из тонкого пластичного материала.

ты не успеваешь даже рта раскрыть, как эрен натягивает тебе на голову эту непромокаемую накидку, а затем крепко хватает за запястье и тащит к машине. ты наспех подхватываешь чемодан и волочишь его по грязи, пока плетешься за своим бывшим.

— к чёрту это всё, эрен! — твой голос звучит хрипло для возражения, но ты всё равно перекрикиваешь шум дождя, пока выкручиваешь своё запястье из его крепкой хватки. — отпусти меня.

и когда он действительно отпускает тебя, ты спотыкаешься, но упрямо шагаешь вперёд. эрен садится в машину на водительское кресло, прежде чем ты успеешь рассмотреть его лицо. слишком уставшая, измождённая, ты не задумываешься обо всём этом и стараешься не зацикливаться на том, нарочно ли он это. ты просто смиряешься. а затем слышишь, как открывается багажник.

ты всматриваешься в тонированные стёкла в надежде рассмотреть выражение лица эрена, но, увы, даже при свете фар и ближайшего фонаря тебе этого не удаётся.

с твоих губ срывается вздох. ноги увязают в мягкой земле, пока ты пыхтишь и пытаешься впихнуть свой чемодан. и тебе всё-таки это удаётся! захлопнув наконец багажник, ты спешишь поскорее сесть в машину и открываешь дверь, чтобы встретиться лицом к лицу с эреном.

вот только он даже не поворачивает голову в твою сторону, полностью сосредоточенный на дороге. ты разглядываешь интерьер его машины и морщишься от мысли, что придётся заплатить за то, что перепачкаешь здесь всё грязью. но это выбор без выбора, — в конце концов, ты уже в его машине. дождевик на сидении говорит о том, что эрен, возможно, продумал всё заранее. и ты не уверена, должно ли это тебя утешить.

когда ты садишься, дверца за тобой закрывается с мягким стуком. шум дождя остаётся снаружи, оставляя тебя наедине с практически безмолвным радио и эреном, держащим руку на руле. ты пристегиваешься и устраиваешься поудобнее, а затем разворачиваешься лицом к окну. напряжение в воздухе тяжелое, ощутимое. вязкое настолько, что задохнуться можно.

в машине эрена пахнет мятой. ты вдыхаешь её, ожидая, что в любой момент тебя начнут отчитывать за причиняемые неудобства или еще что-нибудь. в конце концов, ты позвонила ему, рыдая в трубку и попросила о том, чего, — ты уверена в этом, — он предпочёл бы не делать вовсе.

но вот вы здесь, и эрен заводит машину, жмёт на газ и разворачивается, пока не выезжает на дорогу, ведущую домой.

он не произносит ни слова и даже не смотрит на тебя. возможно, напоминание о том, что он перед тобой в долгу, означало, что он отнесётся к этому вашему взаимодействию, как к исключительно деловому, что определенно тебе на руку. так будет лучше для вас обоих. ты облегчённо выдыхаешь, начиная дрожать. эрен включает обогреватель, не дожидаясь твоей просьбы.

ты не решаешься заговорить, только бросаешь на него взгляд, полный признательности. эрен не отвечает на этот жест, оставаясь бесстрастным.

в кармане твоих брюк жужжит телефон. ты достаёшь его и совершенно не удивляешься — всего лишь твой уже бывший парень. куча пропущенных звонков и сообщений. по глазам больно режет яркий свет, пока ты не привыкаешь к нему и не отправляешь короткое сообщение вроде «прекрати мне писать сегодня», а затем убираешь телефон подальше. тебе хочется выбросить его в реку, и себя заодно. уплыть куда-нибудь подальше отсюда, притвориться, что ничего не произошло. стоит белому шуму дождя прекратить заглушать твои навязчивые, тоскливые мысли, как ты обнаруживаешь, что с трудом сдерживаешь слёзы. рана внутри всё ещё свежа. всё ещё болит, все еще кровоточит.

у тебя всегда был плохой вкус в парнях.

но ты думала, что в этот раз всё будет иначе. он был другим. терпеливым, внимательным и таким заботливым. в ваших отношениях всё было стабильно и гладко. чёрт возьми, ты ведь даже познакомилась с его семьёй! его мама, папа и сестра — все они хорошие люди. он — выпускник колледжа с медицинской страховкой и отличным домом, где есть гараж. он был из другого места, не такого, откуда ты и твои друзья.

да, страсти не было, но ты думала, что так даже лучше. проще. и приложила столько усилий, чтобы всё сработало. удовлетворяла себя самоуспокоением и отмахивалась от всех друзей, когда они настаивали, чтобы ты начала встречаться с кем-нибудь получше. с кем-то, кто подходил бы тебе больше.

может быть, с кем-то вроде эрена. от одной только этой мысли у тебя скручивает желудок.

но твой бывший не был плохим парнем. все было не так просто, как кажется на первый взгляд. он был безопасным вариантом. а после твоего предыдущего опыта в романтических отношениях безопасность не была чем-то, от чего ты могла легко отмахнуться, потому что заслуживаешь большего. это большее было слишком абстрактным и неосязаемым. таким неопределённым, выскальзывающим из рук. а с ним ты была на своём месте и поэтому осталась. говорила себе, что всё, чего ты хочешь, — стабильности.

и твой бывший был последним, от кого можно было ожидать измены. и, как неудивительно, — это оказалась девушка из его родного города, о которой он рассказывал тебе раньше. клялся, что давно порвал с ней, забыл обо всём. ты чувствуешь себя такой глупой, смеешься раздраженно и озлобленно. это твоя вина, что ты так старалась. за то, что довольствовалась малым, пытаясь превратить это в нечто большее, значимое.

твоя вина потому что ты поверила, что этой малости будет достаточно, чтобы попытаться. возможно, ты лучше, чем кто-либо другой, знаешь, что есть люди, с которыми ты никогда не сможешь быть вместе, не сможешь сблизиться. этот рассеянный, отсутствующий взгляд у него, когда вы оставались наедине, всегда беспокоил тебя. но такой парень, как он, не был похож на изменщика.

ты никогда не ошибалась так сильно.

у тебя урчит в животе, когда ты прикрываешь глаза, вспоминая ссору. в довершении ко всему ты вовсе забываешь о том, что эрен сейчас с тобой в машине. его присутствие отходит на второй план. на твоём лице появляется страдальческое выражение, когда ты вспоминаешь все извинения бывшего. казалось, он сожалеет.

но ты не из тех, кто может забыть или простить такое. поэтому вы расстались. и это только всё усложняет. потому что вы уже расстались, но тебе всё ещё нужно собрать свои вещи, найти место, где можно остановиться на месяц, потому что возвращаться домой сейчас слишком дорого. ты вычеркнула его из своих социальных сетей, удалила отовсюду, и возможно, снова обратишься к психотерапевту. подробный и длинный список того, что нужно сделать после расставания, — наверное, самая неприятная и выматывающая часть в этом всём.

эмоциональное исцеление и сомнения откладываются в долгий ящик до тех пор, пока ты не сможешь по-настоящему принять и «распаковать» их. после того как первоначальное опустошение зарубцуется, болезненное, снедающее чувство тоски вернётся с удвоенной силой, с возмездием, — ты уверена в этом. но это будет позже. а сейчас хандрить — твоя несбыточная мечта, учитывая, что ты находишься в точке, где у тебя нет никого и ничего. единственный человек из живущих здесь, которого ты знаешь, это эрен. но после сегодняшнего вечера ты не ждёшь, что он станет помогать снова. может быть, максимум дня через три, если он будет достаточно великодушен.

по крайней мере, эрен, должно быть, испытывает к тебе хотя бы сочувствие. с той минуты, как ты села в машину, он не проронил ни слова — ни грубых, надменных замечаний, ни саркастичного ворчания. и как и раньше, ты не можешь понять, о чём он думает. по его лицу невозможно ничего прочесть, и это отзывается горечью у тебя во рту.

горчит как одолжение, как воспоминание, — ты проводишь языком по зубам, чтобы избавиться от этого привкуса, но он остаётся.

ты опускаешь взгляд на свои руки, пока пальцами нервно сдираешь кожу с кончиков ногтей. через минуту или две вы останавливаетесь около светофора — блики красного отражаются на твоих кроссовках, заполняют машину эрена.

— итак, — начинает он с привычной резкостью в голосе, — как там твой парень?

вот и оно! эрен почти обезоружил тебя своим молчанием на протяжении всего этого пути. это всё ещё довольно странный способ начать отчитывать кого-то, но ты никогда по-настоящему не понимала, почему эрен делает это раз за разом. ты вздыхаешь, а затем откашливаешься, но ком от слёз, выплаканных за вечер, всё ещё остаётся там, саднит.

— бывший парень.

светофор мигает зелёным, и эрен выкручивает руль, поворачивая направо. ты думала, что он живёт немного ближе.

— ну и? как ты умудрилась облажаться на этот раз?

обычно то, что эрен настаивал на том, что во всем виновата только ты, разочаровывало и чертовски расстраивало, но он всегда так себя вел. это всегда была одна и та же игра под названием проецирование. всё время, пока вы встречались, и особенно — в конце этих отношений.

однако сейчас твоё желание и способность спорить и бороться утихают, превращаются лишь в тлеющие угли и пепел. пожимая плечами, ты легонько смеёшься.

— понятия не имею, — в твоём тоне чуть больше честности, чем ты бы хотела вложить. — я просто… не знаю.

и теперь эрен вздыхает. когда он вновь начинает говорить, в голосе слышится мягкость. и именно это сочувствие бьёт куда больнее, чем его гнев. потому что лишь сейчас до тебя доходит, насколько, должно быть, жалко ты сейчас выглядишь.

— … что случилось?

озвучить это оказывается гораздо сложнее, даже если ты знаешь, что это всё правда. обличать звуки в слова ощущается сейчас подобно подъёму в горы. откинувшись на подголовник машины, ты отворачиваешься к окну, всматриваешься с особым вниманием в проезжающие мимо автомобили. на губах у тебя мелькает улыбка.

— он мне изменил. с девушкой, кажется, из его родного города, — ты говоришь это довольно прямо, не скрываясь. сейчас тебе хочется надеяться лишь на то, что жалость заставит эрена быть с тобой чуть мягче.

— я пришла домой и застала их в нашей с ним постели.

ты физически ощущаешь, как эрен рядом с тобой напрягается. и в тот же миг понимаешь, что всё, что он сейчас скажет, на самом деле будет не таким уж горьким. тупая боль внутри перешивает всё, что могло бы прилететь тебе в спину.

— и?

— и… я не знаю. она просто ушла. а мы поссорились. я порвала с ним, сказала, что давно подозревала и… просто на самом деле не хотела находиться с ним в одной комнате, — ты вздыхаешь, потирая кожу под глазами. — я собрала свои вещи и немного побродила по округе, чтобы проветриться и понять, что делать дальше. а тебе позвонила, когда заметила, что уже очень поздно.

— надо было позвонить мне раньше, — говорит эрен так, словно это что-то само собой разумеющееся. ты усмехаешься.

— например, когда?

эрен фыркает:

— сразу же. я бы забрал тебя из его квартиры, подрался с ним или что-нибудь в таком духе.

ты улыбаешься мрачно, удручённо.

— сначала я хотела сделать так, но потом подумала, что это его расстроит. и не стала.

— это так на тебя похоже, — эрен фыркает насмешливо, в его голосе звучит гнев. хотелось бы тебе с ним не согласиться.

— да уж, — киваешь ты, не зная, что ещё можно ответить на это. — думаю, что и правда похоже.

— что собираешься делать теперь?

ты делаешь глубокий вдох, прежде чем заговорить снова.

— я не задержусь у тебя надолго. попробую забронировать отель и переждать. возвращаться домой сейчас будет слишком дорого.

— ты могла бы пожить у меня, если мы говорим о нескольких неделях. — предлагает эрен довольно непринуждённо. — авиабилеты сейчас стоят куда дороже, чем поезд, разве нет?

— а твоя девушка не будет против? ты ей сказал, что поехал забирать меня?

эрен впивается взглядом в дорогу, его зубы стиснуты, челюсть напряжена.

— мы расстались.

— что случилось?

— не твоё дело.

теперь усмехаешься уже ты.

— ох, ну конечно нет! — отвечаешь со злостью, которую едва ли можешь контролировать. — твоя личная жизнь никогда меня не касалась. вот уж прости, моя оплошность. подзабыла уже, как это всё устроено.

— хватит, — голос у эрена настолько холоден, что по коже у тебя пробегают мурашки. он скрипит зубами, сжимая в руках руль. — даже не начинай.

— я не пытаюсь ничего начинать. но с твоей стороны довольно лицемерно спрашивать о том, какое дерьмо случилось в моей жизни, и при этом ни слова не сказать о том, почему ты расстался со своей девушкой.

— я всего лишь возвращаю долг, — оправдывается эрен без особого энтузиазма, но к этому ты уже успела привыкнуть. — я заслуживаю знать.

ты сдавленно смеёшься, услышав это.

— ты заслуживаешь грёбаного пинка под зад! — выплёвываешь ты, отсмеявшись, внезапно вся содрогаясь от злости. — так сложно сказать «это долгая история» или «я не хочу сейчас об этом говорить»? этого было бы более, чем достаточно!

— ты всё так же хорошо начинаешь ссоры... — подначивает эрен, кривя губы в усмешке. — его ты тоже пилила? может, поэтому он и приполз обратно к своей первой любви.

это перебор. эрен зашёл слишком далеко. и он прекрасно знает об этом, потому что всё написано на его лице, прикрытом маской гнева. ты бросаешь на него убийственный взгляд, скрестив руки на груди. и внезапно на глаза наворачиваются слёзы, поэтому больше ты смотреть на эрена не в силах, да и не можешь. конечно, это была ошибка. тебе не следовало морочить самой себе голову. ты сама виновата в том, что ожидала от эрена чего-то, даже если этим чем-то была элементарная вежливость.

в конце концов, дружеские отношения, которые связывали вас, давно иссякли.

ты прикусываешь язык.

— ты самый ужасный человек из всех, кого я знаю, — всхлипываешь ты, закрывая глаза. — просто подбрось меня до отеля. не хочу находиться рядом с тобой. я сама виновата, что думала, будто ты можешь вести себя нормально.

— скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь, — голос эрена сочится сарказмом. пальцы сжимаются на руле сильнее. — думаю, сейчас я веду себя достаточно вежливо.

— твою мать. тебе так нравится доводить меня? нравится задевать мои грёбаные чувства? — голос срывается крик, потому что в этот момент ты уже не в силах сдерживать гнев. — мне только что изменили, чёрт возьми. и я осталась в центре города, в котором не знаю ни одного человека, кроме тебя. а ты, напомню, последний, кого я хочу видеть, эрен. последний!

— так почему ты позвонила мне в слезах?

— у меня не было другого выбора! если бы был, я бы позвонила кому угодно. жану, конни или армину, буквально кому угодно. любому, кто не был бы грёбаным тобой.

— лгунья, — эрен прищёлкивает зубами, улыбается. и уверенность в его голосе заставляет тебя застыть. — ты бы всё равно позвонила мне. даже если бы все, кого мы знаем, жили в городе.

осознавать, что эрен прав, довольно больно, но отрезвляюще. силы бороться и спорить иссякают, рассыпаются.

— и что, если так? какая разница, что первым, о ком я подумала, был ты? в конце концов, это всегда была моя проблема. как ты там сказал однажды? — с твоих губ срывается громкий, почти истерический смешок. — это всё ещё моя вина. мне просто стоит перестать ожидать чего-то от тебя, разве нет? и перестать ожидать чего-то от кого бы то ни было. всё дело во мне.

эрен выглядит немного напряжённым после твоих слов, возможно, даже раскаивающимся. ты лишь усмехаешься.

— так что да, — бормочешь ты, измотанная всей ситуацией. — ты прав. мне не следует ничего ожидать от кого-либо. неважно насколько зарубцовывается всё внутри, насколько я исцеляюсь, или как сильно я стараюсь сделать всё правильно.

— послушай…

— я работала над собой. — продолжаешь ты, в горле становится сухо, шкребёт. — ходила на терапию. даже перестала ходить на свидания в принципе. я делала всё! и тем не менее… всё ещё. я всё ещё не могу найти человека, который относился бы ко мне достойно. поздравляю, йегер. всё так, как ты и хотел.

тишина, наступившая после твоих слов, говорит гораздо больше, чем ты могла бы когда-либо сказать. возможно, эрен действительно прав, и ты сама на это напросилась.

— прости, что накричала на тебя, — добавляешь ты наконец, голос всё ещё звучит напряжённо. — но я всё ещё хочу, чтобы ты высадил меня около отеля.

— почему?

ты смеёшься:

— а ты как думаешь? мы сможем делить один дом в течение нескольких недель? не прошло и часа, а мы уже поругались.

эрен задумался — ты видишь это по его выражению лица, по напряжённой линии челюсти, нахмуренным бровям. ты не видела его уже несколько лет, но эта близость, она всё равно остаётся. ты слишком хорошо его знаешь. и даже сейчас, ссорясь с ним, всё не кажется таким уж незнакомым и далёким.

эрен совсем не изменился, и это совершенно очевидно.

— ты думаешь, что тебе не стоило звонить. что было бы лучше переохладиться, дойти до ближайшего мотеля пешком.

а затем эрен продолжает:

— в том, что тебе изменили, нет твоей вины, — кажется, что это его способ извиниться, жалкая попытка утешить тебя. — знаешь, парни просто подонки.

зацикливаются на своей первой любви или что-то в этом духе… это не редкость. и он не исключение.

ты даже не знаешь: плакать тебе или смеяться. хотя, если быть честной, у тебя не хватает сил ни на то, ни на другое.

— тебя это тоже касается? — ты пытаешься свести всё к шутке.

но, к твоему удивлению, он действительно смеётся — голос звучит хрипло, почти обиженно. но, что важно, не на тебя.

— да, — отвечает эрен, не глядя на тебя. — особенно меня.

это первый раз, когда он так много говорит о себе, когда ты рядом. до этого казалось, что ты не понимала его или что у тебя не получалось. и пока слишком сложно отказываться от этой мысли, но надежда внутри вспыхивает, искрится. на что и почему — ты не очень хочешь знать. поэтому просто киваешь понимающе.

— особенно тебя, — подтверждаешь ты с лёгкостью. — ну, по крайней мере, ты сам знаешь.

и на этот раз эрен по-настоящему улыбается тебе, пускай и едва заметно. весь этот разговор, всё это дружелюбие с его стороны похоже на хождение на цыпочках, такое хрупкое, осторожное. и вы оба это знаете.

эрен нарушает молчание первым, пока перестраивается на другую полосу.

— останься сегодня у меня, — предлагает он. — хотя бы сегодня.

тебе непонятно, почему он так настаивает. но затем с твоих губ срывается громкий зевок, и любое желание возразить тает. дрожа всем телом, ты всё же киваешь. голова кажется слишком тяжёлой.

— если ты настаиваешь, — ты чувствуешь на себе чей-то взгляд, прежде чем сон овладевает тобой, накрывает подобно тёплому приливу. возможно, эрен и правда смотрит на тебя, но в этом горячечном бреду сложно сказать, что правда, а что нет. тебе не требуется много времени, чтобы окончательно провалиться в сон.

подъехав к своему дому, эрен осторожно будит тебя, чтобы ты могла войти внутрь. на этот раз он забирает твои вещи из багажника прежде, чем ты успеваешь попросить, и помогает добраться до крыльца.

дом у эрена по-настоящему роскошный: одна из квартир с швейцаром. это в несколько раз шикарнее и богаче, чем ты могла себе представить. в вестибюле вас встречает огромная люстра, а по бокам ты замечаешь двери в тренажёрный зал и бассейн. проходя по такому месту в обуви, хлюпающей от грязи, ты чувствуешь себя виноватой, но эрен выглядит абсолютно невозмутимым.

вы поднимаетесь на лифте на седьмой этаж, а затем поворачиваете направо в коридор. эрен достаёт из кармана ключи, отпирает дверь и отступает в сторону, чтобы впустить тебя.

квартира выглядит как самая настоящая холостяцкая берлога — это первая мысль, которая приходит в голову, когда ты заходишь в его дом.

интерьер оформлен в стиле минимализма, но при этом чувствуется дороговизна. здесь всё такое по-мальчишески экстравагантное, заваленное не дешёвыми вещами, которые мог купить только эрен йегер. чёрные диваны, белый ковёр, и всё это вкупе с большими окнами с видом на город.

телевизор с плоским экраном диагональю 125 дюймов занимает большую часть комнаты. ты замечаешь кухню, но выглядит она так, будто ей не пользуются вовсе.

квартира чувствуется обжитой: повсюду разбросана одежда и обувь. такой беспорядок, который складывается, когда ты проводишь где-то время, но при этом здесь нет ничего, что говорило бы о том, что здесь живёт девушка. ты бы заметила сразу.

на одной из стен в квартире — картина, изображающая обнажённое женское тело. выполнено со вкусом. судя по тому, что ты помнишь о бывшей девушке эрена, она бы свернула ему шею за нечто подобное.

эрен за твоей спиной откашливается. а когда ты поворачиваешься, чтобы посмотреть на него, он выглядит немного смущённым.

— расстались не так давно, да?

эрен выглядит удивлённым твоими выводами, смотрят непонимающе. ты киваешь головой на картину.

— она бы надрала тебе зад только за то, что ты только придумал повесить нечто такое.

и судя по выражению лица эрена, это действительно так.

после того, как ты заканчиваешь осматриваться, вся сенсорная перегрузка наконец накрывает с головой. ты натягиваешь рукава своей промокшей толстовки посильнее, но всё равно мёрзнешь. глаза эрена расширяются от осознания.

— вот чёрт, я принесу тебе полотенце. и включу отопление, чтобы ты согрелась.

— спасибо, эрен.

прозвище слетает с твоего языка по привычке, но у тебя нет возможности как-то оправдаться или добавить что-то ещё, потому что эрен, шаркая, уходит, чтобы принести тебе обещанное полотенце.

это не занимает много времени. ты наблюдаешь лениво, как эрен включает обогреватель, прежде чем поспешить обратно к тебе с полотенцем в руках. ты снимаешь с себя пончо и протягиваешь ему. а затем обтираешься, насколько это возможно, пока эрен уносит дождевик сушиться.

— не возражаешь, если я приму душ?

эрен качает головой:

— я бы начал беспокоиться, если бы ты не решила его принять. я могу приготовить что-нибудь или заказать нам еды, пока ты будешь там.

— это очень… заботливо с твоей стороны. я была бы благодарна. переведу тебе…

садясь на спинку дивана, эрен приподнимает руку, вынуждая тебя замолчать.

— не вздумай, прибереги деньги, тебе они ещё понадобятся.

— я не хочу оставаться у тебя в должниках.

то, насколько откровенно ты говоришь, раздражает эрена, впрочем, как и всегда.

— ты мне ничего не должна, — уверяет он, прежде чем добавить. — я знаю, что мы ненавидим друг друга до глубины души, но я не позволю тебе остаться голодной.

от этих его слов в груди у тебя расплывается тепло. тебе приходится отвести от эрена взгляд, пока ты продолжаешь вытирать волосы полотенцем.

— твоя мама оторвала бы тебе голову, если бы ты позволил этому случиться. — бормочешь ты тихо, а эрен смеётся.

— мама бы меня простила за это. а зик и старик очевидно повесили бы меня вместо флага.

— как дела у зика?

лицо эрена вмиг становится бесстрастным — они с зиком никогда не ладили.

— всё у него отлично. заноза в моей заднице, как и всегда. — эрен закатывает глаза. — с бизнесом всё отлично. а ещё у меня теперь есть племянница. она верёвки из него вьёт.

ты видела, как в соцсетях пишут об этом. и теперь чувствуешь лёгкую грусть от того, что не могла наблюдать всё это воочию. вероятно, это написано на твоем лице, потому что эрен добавляет:

— тебе следует иногда приезжать домой. ты не чужая там.

ты улыбаешься с грустью:

— легче сказать, чем сделать.

— … даже если ты приедешь не для того, чтобы увидеться со мной. я не единственный, кто по тебе скучает. жан не прекращает жаловаться о том, что ты заглядываешь в гости только к армину.

ты не уверена, заметил ли эрен, что он только что сказал. что он скучает по тебе. столкнуться с этим лицом к лицу, признать правду слишком страшно, но и игнорировать это ты тоже не можешь. ты обдумываешь его слова.

— дело не в том, что я не хочу приходить, — начинаешь ты медленно. — но после всего… после всего этого. ты понимаешь.

наступает мгновение, когда никто из вас не произносит ни слова. но это всё ещё далеко от тишины, напряжение повисает в воздухе — от всего, что вы оба хотите сказать, от всего, что вы оба сделали. о чём бы ты ни сожалела, каждое воспоминание сразу же начинает отдаваться в рёбрах электрической искрой.

— если бы не сегодняшняя ночь, я бы никогда больше не увидела тебя.

но эрен качает головой с той же уверенностью, что и прежде.

— я бы нашёл тебя.

он говорит это так, словно это не нуждается в объяснениях. так буднично, словно сообщает о погоде.

эрен не сводит с тебя взгляда, почёсывая подбородок.

— иди в душ. все нормально?

тебе требуется секунда, чтобы обрести дар речи снова.

— да, всё нормально. где тут у тебя душ?

эрен кивает в сторону ванной. ты тихо благодаришь его, по пути подхватив свой небольшой чемоданчик. стук твоего сердца отдаётся в ушах сильнее и быстрее, чем шум дождя снаружи.

время утекает, словно песок сквозь пальцы.

приняв душ, переодевшись и наевшись досыта, вы с эреном остаётесь наедине друг с другом. несмотря на поздний час, ты уже не чувствуешь ни усталости, ни грусти.

честно говоря, ты просто не знаешь, как справиться с ощущением того, насколько близко и знакомо ощущается присутствие эрена. это похоже на добротное тёплое пальто, которое лежит на твоих плечах тяжёлым, но уютным грузом. разговоры с ним не ощущаются как бремя. он легко подстраивается под твой темп, подхватывает каждую колкость. естественные паузы в разговоре вовсе не вызывают дискомфорт, а каждое отступление от темы или шутка открывают возможность для продолжения разговора.

наверное, этого стоило ожидать. в конце концов, ты росла рядом с эреном. с ним, а ещё с микасой и армином и со всеми, кто жил в вашем родном городе. тебя не должно удивлять, что с эреном комфортно просто быть рядом.

ты смотришь на него и видишь дом. и если твой взгляд задерживается на эрене, даже на секунду дольше, чем нужно, если ты задумаешься на минуту дольше, то попадаешь в паутину воспоминаний, на создание которых потратила всю свою жизнь.

ты всё думаешь о своём бывшем парне. ощущение иронии не покидает тебя. может быть, это больно, потому что ты прекрасно понимаешь, почему он так поступил. неважно, как сильно ты будешь любить потом, никто и ничто не сравнится с первой любовью. если он увидел это — искру — в её глазах, то злиться становится гораздо сложнее.

единственное, что удерживает тебя на плаву, успокаивает — воспоминание о том, что ты уже пыталась раньше и с треском провалилась. когда ты слишком погружаешься в эту трогательную ностальгию, позволяешь ей окутать себя, это губительно, это топит тебя. правда в том, что всё это временно, к тому же зависит от обстоятельств.

время от времени ты напоминаешь себе, что только что была очень уязвима. и присутствие эрена помогает тебе вновь обрести опору.

снова и снова ты напоминаешь себе об этом.

— старшая школа была полной задницей, — эрен откидывается на спинку дивана, вытягивая ноги. — миссис карнеги была такой стервой.

ты бросаешь на него взгляд, невпечатлённая. сейчас, переодевшись, с растрёпанными волосами, он выглядит именно таким, каким ты его помнишь. сидит с тобой на диване, достаточно близко и достаточно далеко, чтобы удобно вытянуть руки и ноги.

— ко мне она была добра. с вами она была сукой, потому что вы постоянно мешали занятиям.

эрен закатывает глаза:

— и для кого, по-твоему, я это делал?

твоё сердце на миг замирает.

— о, ну, как скажешь.

он лишь посмеивается над тобой, мурлыча себе под нос:

— слабое оправдание.

устроившись поудобнее на спинке дивана, он поворачивает голову в твою сторону. добавляет чуть мягче:

— по крайней мере, в старших классах я был хорошим парнем.

— это правда. ты был похож на щеночка.

— не говори так, это унизительно, — рычит эрен.

— о чём ты? щеночки очаровательные.

— да, но слышать это сейчас смущающе. вообще-то я давно уже не мальчик, а мужчина.

— мужчины не могут быть милыми, как щеночки? — ты приподнимаешь брови, удивлённая его словами.

— неа.

— что насчёт армина?

— он не считается. он буквально похож на принца из сказки. статистическая аномалия.

ты смеёшься так сильно, что живот начинает болеть.

— почему ты смеёшься? разве я не прав?

— ты сказал это так уверенно и серьезно. я имею в виду, армин самая настоящая аномалия, но знаешь? я думаю, что конни тоже милый, по-своему.

— лысая задница конни? ты серьёзно?

— да, абсолютно. короткая стрижка ему очень идёт, мне нравится.

— ты бы смогла найти хорошие слова даже для того, чтобы описать кучку мусора.

— мне нравятся твои длинные волосы, йегер.

с губ эрена вырывается негромкий выдох, он очевидно не в восторге, а ты разражаешься хохотом.

— удар ниже пояса.

— поплачь.

на этот раз он действительно смеётся — искренне, громко, — и бросает в тебя подушкой. ты легко ловишь её, прижимая к груди.

— но мне правда нравится твоя причёска. ты всё время о ней говорил.

— ты запомнила, — эрен улыбается тебе. — я думал, что так буду выглядеть круче. неординарно или что-то в таком духе. не знаю, работает ли это.

— ну, твоим поклонникам, кажется, нравится.

стоит тебе упомянуть его работу, и эрен тут же смущается. ты не можешь не рассмеяться мягко.

— на самом деле реакции неоднозначные. многие люди скучают по моим коротким волосам. я хожу с длинными в основном потому, что их легче укладывать.

— оба варианта смотрятся хорошо. но, если подумать, мне больше нравится, когда у тебя короткие волосы.

— да?

— ммм, думаю, всё дело в том, что ты носил короткую стрижку, пока мы росли. и потом…

— когда мы встречались?

ты улыбаешься ему, поджимая губы.

— да, когда мы встречались, ты всегда ходил с такой стрижкой.

эрен прикрывает глаза, внезапно погружаясь в воспоминания.

— хочешь знать, почему я всегда ходил так?

ты думаешь, что лучше бы тебе не знать.

— … и почему?

— тогда ты играла с моими волосами, — эрен машинально слегка откидывает их назад, пока говорит. — когда они были короткими, то легко было почувствовать твои касания. к тому же, я думал, что если отращу их, ты перестанешь так делать. ну, знаешь, решила бы, что они бы стали жирниться сильнее.

внезапно ты отстраняешься. что бы ни отражало твое лицо, этого недостаточно, чтобы заставить эрена дрогнуть или отвести от тебя взгляд. в его глазах легко потеряться: синие, как океан, полные чего-то тёмного. манящего, как сама бездна или песня сирены. ты сглатываешь комок в горле.

— думаю, именно так я бы и поступила.

эрен смотрит на тебя пристально, почти не моргая. вы оба кружите вокруг чего-то. того, о чём давно хотите поговорить. тот самый разговор, который вы не вспоминали уже больше четырёх лет, — всё ещё отрезвляющий, всё ещё болезненный. как будто бы что-то другое, но вместе с тем то же самое.

эрен первым нарушает это напряжение, повисшее между вами. уже во второй раз.

— я бы подстригся, если бы ты попросила.

ты молчишь. а он продолжает.

— я бы сделал всё, о чём бы ты не попросила.

— эрен.

— что?

и что ты можешь сказать? «не надо?» «пожалуйста?» что бы ты могла сказать такого, что значило бы больше, чем его имя, слетевшее с твоих губ?

— ты знаешь, что, — говоришь ты тихо. — ты прекрасно знаешь.

вы уже много раз говорили об этом. и каждый раз всё это ощущается как ожог. словно желчь поднимается по пищеводу. трахея надламывается под бременем, именуемым любовью. ты крепче сжимаешь края подушки руками, а эрен садится прямее. но ты не хочешь говорить об этом.

— знаю ли я?

— эрен, — его имя звучит как предупреждение.

— нет никакого смысла обсуждать это сейчас, — он засовывает руки в карманы своей толстовки. — говорить об этом. о нас.

— нас больше нет, — поправляешь ты его резко, качая головой. — уже нет.

по его лицу ничего нельзя прочесть. ты знаешь, что на твоём, должно быть, обида. но эрен, как и всегда, выглядит почти бесстрастным.

— но могли бы быть.

от этих слов тебя перемалывает. от того, насколько легко и обнадёживающе он это говорит. как будто он ничего не помнит, и вы двое — всего лишь чужие люди, незнакомцы. но ты прекрасно знаешь, что это не так. и никакое исцеление не сможет вернуть всё назад. может быть, ты смогла бы простить эрена. возможно, вы бы даже смогли стать друзьями.

но это невозможно. ты уже пыталась, и всё обернулось полным крахом.

— пошёл ты к чёрту за то, что вообще говоришь это сейчас, — твой голос искажается. — пошёл ты к чёрту, что даже задумался об этом!

— то есть, пошёл я к чёрту за то, что я хочу наладить наши отношения? серьёзно?

ты ненавидишь его — всеми силами, что у тебя есть, со жгучей яростью и обидой, которая годами душила тебя. каждый раз, когда ты прикусывала себе язык, сдерживалась, каждый раз, когда пыталась всё исправить.

всё так запутанно, сложно и невыразимо обидно.

— чем скорее ты выбросишь из головы идею о том, что нужно наладить отношения, тем лучше будет для нас.

— чушь собачья. чёрта с два здесь не о чем говорить. ты ничего не чувствуешь ко мне?

это не то, что ты сказала. он прекрасно знает это и говорит именно то, что имеет в виду. потому что эрен уже знает ответ, потому что он ему нравится. потому что он знает о тебе всё. где сделать тебе больно и как сделать так, чтобы оно жалило лишь сильнее. эрен — это твой шрам, твоя рана, а вовсе не синяк. пока ты жива, он будет рядом. неважно насколько слабо будет его присутствие, насколько ты излечишься, — он останется частью тебя.

и он знает это так же хорошо, как и ты. вот почему потребовалось так много времени, чтобы уйти. конечно, вам бы пришлось поговорить об этом рано или поздно, но это не то, чего ты хотела. а может, так оно и есть. на самом деле, ты и сама не знаешь, чего хочешь от эрена. на что ты надеялась, засиживаясь допоздна, болтая с ним и предаваясь воспоминаниям? наверное, ты думала, что всё дело в этом дружбе, которая всегда была между вами.

— я тебя так сильно ненавижу, — хрипишь ты, вытирая злые слёзы. — больше, чем кого-либо в своей жизни, я ненавижу тебя до глубины души.

— ты же не серьёзно.

— я абсолютно серьёзно, — ты выпаливаешь зло, заставляя его замолчать. — я не могу забыть, как мы расстались, эрен. месяцы после того, как я ушла, были худшими в моей жизни. знаешь, сколько времени мне потребовалось? чтобы оправиться?

его челюсти сжаты, когда он говорит:

— я не думал, что ты уйдёшь.

признание эрена заставляет тебя смолкнуть. его высокомерие всегда поражало тебя, но в ситуациях, как сейчас, это вызывает ещё и невероятное разочарование. твой желудок скручивает.

— ты думал, я останусь? после всего, что случилось?

— ты сказала, что останешься, — на этот раз эрен повышает голос. он звучит обиженно, сердито и опечаленно. всё то, что, как ты думала, он уже давно не чувствует. — ты… чёрт возьми, ты обещала. предполагалось, что это будет навсегда, но ты ушла первой.

— ты же не серьёзно сейчас, правда?

— ты обещала.

— обещала, — теперь уже ты садишься прямее. всё накопленное за годы обрушивается на тебя в один миг. — когда мне было семнадцать, и я была по уши влюблена. до того, как ты поступил со мной, как с дерьмом.

эрен морщится, — значит, всё-таки осознаёт.

— ты ведь помнишь, да? как ты изменился. как уехал в колледж и перестал отвечать на мои звонки. ты так потрясающе флиртовал со всеми. каждый человек в кампусе был уверен, что ты свободен, пока я не переехала к тебе. помнишь того эрена?

его молчание сводит тебя с ума сильнее, ослепляет до бешенства.

— помнишь ведь? как отчаянно я пыталась наладить наши отношения, пока ты сбегал и делал буквально что угодно. всегда выглядел равнодушным. мы только и делали, что ссорились. а всё, что я предпринимала, просто не помогало.

— ты…

— я не знала никого, кроме тебя. если бы это был кто-то другой… но это всегда был только ты.

— я…

— когда мы были детьми, ты часто говорил мне, что если какой-то мальчишка обижает меня, ты его уничтожишь. помнишь это?

эрен прикрывает глаза.

— не говори, что я просто взяла и ушла, потому что это вовсе не так. и мы оба знаем, что всё произошедшее полное дерьмо, — ты едва сдерживаешь рыдание, когда начинаешь думать обо всём этом. зияющая дыра в твоей груди, оставшаяся от эрена, вновь разрастается.

— я всегда тебя любила. всегда. с той самой минуты, как научилась ходить и говорить. и я ушла не потому, что не любила тебя, эрен. — даже сейчас ты не хочешь, чтобы он думал, будто это было так. — я ушла, потому что поняла…

тишина, которая следует за твоей тирадой, изматывает так сильно, что ты откидываешься на спинку дивана, обессиленная. ты усвоила свои уроки на горьком опыте. любовь была бессмысленна по сравнению с безопасностью. стабильность была роскошью, которую мало кто мог себе позволить. и ничто и никогда не бывает гарантированным.

во второй раз ты осознаёшь, что любовь не может быть односторонней. возможно, именно для этого всё и было — чтобы научить тебя.

ты плачешь беззвучно, делая глубокие вдохи. скажет эрен что-то или нет, ты не имеешь ни малейшего понятия и не уверена, волнует ли тебя это.

— мне жаль.

— что?

— прости, — на этот раз голос эрена срывается. а ты даже не помнишь, когда в последний раз видела, чтобы он плакал. — я не хотел, чтобы всё закончилось так.

— извинениями ничего не исправишь.

ты знаешь, что говорить это довольно подло с твоей стороны, потому что в этих словах нет ни доброты, ни всепрощения. когда эрен это говорит, тебе даже кажется, что его слова искренни. но от извинений не становится легче. извинения ничего не исправят.

— я знаю.

— тогда зачем ты говоришь это сейчас?

— я всё ещё люблю тебя.

ты чувствуешь как тонешь. тонешь в мутных водах, воздуха в лёгких едва хватает.

— ты меня не любишь.

— не говори так. — голос эрена звучит слабо, отчаянно. ты так давно не слышала его таким. уязвимым. открытым. — даже если ты ненавидишь меня до глубины души, я всё равно люблю тебя. всегда любил. всегда.

— тогда почему ты так поступил со мной?

— я был до смерти напуган.

прошло так много времени с тех пор, как ты видела эрена в последний раз. говорила с ним или даже звонила по телефону. это длилось годами. всё, что ты могла, — следить за тем, что происходит в его жизни через социальные сети и стримы. иногда армин или микаса рассказывали, что у него случилось, делились новостями.

но в твоих глазах эрен остался таким же, каким был, когда ты ушла. ты думала, что он стал высокомерным. нашёл своё место в жизни, закрепился, вырос высоким и красивым. у него были стремления, к тому же он преодолел свою застенчивость.

и вместо того, чтобы расти вместе и дальше, вы отдалились друг от друга. ты начала принимать тот факт, что эрен, которого ты любила, больше не был тем, до кого ты могла дотянуться, с кем могла бы идти наравне. молодой, с большими искренними глазами, снедаемый любовью. эрен тогда был всего лишь студентом колледжа. не пережитком твоего прошлого, не любовью всей твоей жизни.

признать это было самым трудным решением в твоей жизни.

так почему же сейчас он звучит именно так, как тот, кого ты любила? и почему спустя столько времени? почему сейчас?

— когда ты так говоришь, то кажется, что ты совсем другой.

— так и есть, — эрен замолкает на минуту, сложив руки у груди. — я пытаюсь.

— почему ты был напуган?

— это… я не знаю, как сказать.

— не торопись.

— пока мы находились так далеко друг от друга, это помогло мне понять, насколько сильно на самом деле я нуждаюсь в тебе, — голос эрена был едва громче шёпота, когда он говорил. — во мне говорил эгоизм. но я не хотел, ненавидел признаваться в этом. поэтому вбил себе в голову, что ты встречаешься с другими парнями, и, чёрт возьми, не знаю, я был тупицей. я хотел почувствовать, что ты всё ещё желаешь меня, нуждаешься во мне.

— так и…? поэтому ты заставил меня буквально бегать за тобой?

— да, что-то вроде того. а когда ты переехала сюда, это стало… не знаю. я видел, как все на тебя смотрели. я не думал, что начну злиться, когда увижу тебя здесь, такой.

— звучит как…

— самосаботаж, — прерывает тебя эрен. — по крайней мере, так сказал мой психотерапевт.

— ты ходишь на терапию?

— всего несколько месяцев, но да. это помогает.

— я совсем тебя не понимаю, — ты качаешь головой. — совсем.

— ты пробуждаешь мои лучшие и худшие стороны, — добавляет эрен, на губах его невесёлая усмешка. — всё ещё. когда рядом кто-то другой, не важно, что они сделают.

— а я?

— ты… — эрен проводит рукой по лицу, голос у него дрожит. он пытается вести себя непринуждённо, но его чувства настоящие. — мысли о тебе доводят меня до тошноты.

тебе становится нестерпимо жарко.

— мы не должны… я не должна…

— я знаю. ты сводишь меня с ума, и я так чертовски сильно злюсь. я знаю, но как, чёрт возьми, это мог быть кто-либо другой, кроме тебя?

у тебя перехватывает дыхание.

— о чём ты говоришь?

— что я хочу тебя. я хочу тебя так чертовски сильно. я не хочу больше никогда расставаться с тобой. не могу ничего поделать с этим желанием.

и в этот момент ты чувствуешь, как эрен вторгается в твоё личное пространство. как он придвигается ближе, ровно настолько, чтобы пересечь диван и быть рядом с тобой. он гораздо больше, чем ты помнишь. гораздо сильнее. и всё происходит так стремительно. когда он кладёт ладонь тебе на колено, ты напрягаешься, но не отстраняешься, не двигаешься. головокружительный запах его одеколона оседает на языке, щекочет в горле.

взгляд эрена скользит к твоим губам. его руки скользят вверх по твоим бёдрам. и сейчас ты полностью беззащитна. медленно, слабо, ты слегка отстраняешься. эрен не двигается.

— я не могу простить тебя в одночасье…

— я знаю, — он наклоняется ещё чуть ближе. настолько, что его дыхание касается твоей кожи. — я буду пытаться снова и снова. я хочу попробовать еще раз. и на этот раз я смогу заслужить твоё внимание, твоё время. я буду пытаться добиться тебя, а ты можешь игнорировать меня сколько угодно.

он настолько же дерзок, насколько серьёзен. типичное поведение эрена.

ты в полной заднице.

когда эрен придвигается ещё чуть ближе, ты чувствуешь, как горло сдавливает.

— ты не подходишь мне, — шепчешь ты, слова подбираются слишком трудно.

— две стороны одной медали, — отвечает эрен с улыбкой. — мы созданы друг для друга. ты тоже так думаешь. знаю, что это так.

— я хотела стабильности.

— я постараюсь дать тебе её, если это то, чего ты хочешь.

— а если ты просто замена?

— пока я твой, пусть так.

— ты такой мудак.

— я знаю.

все слова вылетают из твоей головы, а земля под ногами буквально рушится, когда ты целуешь его.

с губ эрена срывается тихий выдох — удивление, — который мгновенно перерастает в желание. это проявление чувств настолько грубое, пошлое и почти животное, что едва ли получается назвать всё происходящее между вами любовью. нечто между любовью и ненавистью, но точно противоположное безразличию. здесь и сейчас все тяготы жизни, все самые дурные, ужасные эмоции и чувства, которые ты когда-либо испытывала. ты целуешь эрена первой, потому что скучала по нему, даже если продолжаешь отрицать это. всё происходящее после превращается в размытые, не имеющие значения детали.

эрен стонет тебе в губы. твоя рука оказывается на его груди, он хватает тебя за запястье и, не разрывая поцелуя, сажает к себе на колени.

теперь ты — на его бёдрах, именно там, где эрен хотел бы тебя видеть, и он жмёт тебя к себе ещё ближе. ты чувствуешь твёрдые линии его мышц сквозь тонкую рубашку, силу в этих руках, которыми он обнимает тебя за спину. льнёшь грудью к его близко-близко, совсем позабыв о том, что после душа не надела бюстгальтер. но даже такие лёгкие, едва заметные касания заставляют тебя испытывать весь спектр ощущений.

дыхание эрена прерывистое, дрожащее, он касается своими губами твоих, доводя вас обоих до головокружения. его касания всё ещё нерешительные, словно он не знает, как обращаться с тобой. а затем нежные поцелуи сменяются грубыми. сила твоего желания сводит на нет твою способность вести себя мягко, любезно, — вместо этого ты вжимаешься в эрена всем телом. так сильно, как только можешь.

ты чувствуешь, как колотится сердце эрена, когда начинаешь тереться бёдрами об его. а между поцелуями он прикусывает твою челюсть: зубы вонзаются в точку, где бьётся пульс, язык ласкает появившуюся ранку, заставляя дрожать.

эрен оставляет такие укусы на каждом сантиметре твоей кожи, так пылко, что у тебя начинает ныть шея. есть что-то парадоксальное в том, как эрен зализывает твои раны. но ты не успеваешь вымолвить и звука, — слова покидают тебя прежде, чем ты можешь их произнести.

он заявляет на тебя права, и это затрагивает спрятанные глубоко внутри чувства. не прикосновения или слова, нечто совершенно иное. что-то космическое.

наконец, эрен отстраняется для того, чтобы вскользь взглянуть на твои припухшие губы. затем поднимает глаза, встречаясь с тобой взглядом. он впивается в твою нижнюю губу, и ты не сдерживаешься — скулишь. а эрен шепчет, не разрывая зрительный контакт:

— чёрт, — его голос хриплый от вожделения. жар буквально плавит тебя, раскалывает пополам. — чёрт. чёрт возьми, детка. мы так давно…

— т-твои руки…

— не могу оторваться от тебя.

ладони эрена плавно скользят по твоей коже, когда он ощупывает тебя: бесстыдно сжимает пальцами бёдра, крепко хватает за задницу. тебя захлестывает чувством вины за то, что ты непроизвольно сравниваешь его со своим бывшим. ты думаешь лишь о том, что эрен — полная противоположность стабильности.

в твоей голове вереница образов из того времени, когда вы занимались любовью много лет назад. раньше эрен был куда более кротким, менее уверенным в себе. ты думала, что его самоуверенность вызывает в тебе отвращение, но ошибалась.

выражение его лица, пока он ласкает тебя, заставляет тебя пылать гораздо сильнее, а бельё — мокнуть. он кусает нижнюю губу, касаясь твоего тела так, словно умирает от желания увидеть наконец то, что скрывается под одеждой. желает тебя так нетерпеливо, безо всякого смущения, — и в этом весь эрен.

и есть доля правды в том, что никто и никогда не смог бы вытрахать из тебя всё. никто, кроме эрена. ты так долго держала всё это в себе, так долго молчала, что почти забыла об этом. эрен знал твоё тело, придал ему форму собственными руками много лет назад. тебе всегда нравились прикосновения, потому что так он прикасался к тебе. и ты несла эти воспоминания вместе с собой подобно факелу.

эрен был тем, кто желал тебя, первым, кто занялся с тобой любовью. он же был первым, кто заставил тебя кончить, когда вы оба были такими смущёнными и неуклюжими.

— посмотри на себя, — эрен рычит, его руки скользят под твою футболку, кожа к коже. он пощипывает твои соски с нежностью, ласкает их, пока они не затвердевают под его пальцами.

— только посмотри, какая ты сексуальная… моя маленькая очаровательная девочка, — эрен чертовски хорошо знал, что именно тебе нравится и как ты хочешь, чтобы тебя называли.

чёрт. конечно же он помнит.

— ох. ты…

— такая милая, — повторяет он снова и снова. он раздевает тебя неспешно, бережно. а когда видит наконец обнажённую кожу, откидывает футболку на другой конец комнаты и опускается ниже, чтобы оставить поцелуй на нижней стороне груди. касается губами каждой, мнёт мягко, — восхищается, боготворит. дарит тебе всё своё внимание, безраздельное, пристальное, которое всегда уделял, когда вы встречались.

когда вы были влюблены.

— тебе всё ещё нравится, когда я играюсь с ними так.

язык эрена касается твоего затвердевшего соска, а затем он втягивает его в рот. свободной рукой он касается другого, уделяя им одинаковое внимание. твоё тело буквально пылает, по спине пробегают искры.

ты запускаешь пальцы в его волосы, а затем опускаешь взгляд ниже. эрен смотрит на тебя, полностью поглощённый лаской твоей груди, глаза полуприкрыты. длинные ресницы почти касаются оливковой кожи, на переносице — россыпь веснушек. ты тянешься ладонями к родинкам на его щеках, в тех местах, на которых ты помнишь, что они были.

ты не сопротивляешься этому желанию близости. не той, которая была у тебя с бывшим, но той, что была с эреном. оставляешь поцелуй на его макушке и чувствуешь, как его руки сжимаются чуточку сильнее. твоё желание растёт, наполняется горячим воздухом, словно воздушный шар.

но затем ты чувствуешь как его член прижимается к твоим шортам, и это застаёт вас обоих врасплох. по щекам эрена разливается румянец, когда он подаётся бёдрами вперёд, притирается. всё это просто мышечная память — покачиваться, пока он устраивается поудобнее между вашими телами. ты снова чувствуешь себя подростком: вы оба в тусклом подвале эрена, когда ты ещё не была готова потерять свою девственность.

вот только теперь эрен знает, что делает: перемещает свой вес, приподнимаясь достаточно, чтобы прижаться к твоему клитору. его рот приоткрыт, ниточка слюны остаётся в уголке губы, стекая на подбородок. прохладный воздух касается твоей обнажённой груди, добавляя ощущений, усиливая их.

эрен снова подхватывает тебя за задницу, сжимает её для того, чтобы приподнять. задавая темп, в котором вы будете тереться друг о друга.

— хочешь узнать кое-что? — спрашивает эрен, а ты давишь стон.

— ммм,

— я часто ласкал себя, думая о тебе, — голос эрена тягучий, пока он говорит, шепчет низко. — помнишь? ты раньше была слишком чувствительной, поэтому тёрлась о край кровати. я всё время думал об этом, после того, как ты рассказала.

— ты… — твоя челюсть отвисает после этих слов.

— но сейчас-то ты взрослая девочка, правда? не такая чувствительная к таким вещам, но… — на этот раз эрен намеренно медленно подаётся бёдрами, касаясь своей плотью твоего влагалища, всё ещё скрытого одеждой. — тебе всё ещё нравится делать это медленно.

— эрен, твою…

— всё, что ты любишь, — он мурлычет, толкаясь так, как делал это прежде, повторяя движения, — всё ещё помню каждую деталь.

— п-правда?

— конечно, детка, — эрен наклоняет голову, чтобы оставить поцелуй на твоей шее. и на этот раз на коже расцветают тёмные, глубокие засосы. так что, когда ты срываешься на стон, то ощущаешь его губы гораздо сильнее. — всё-всё. не давало заскучать.

ты почти боишься спрашивать, что именно он имеет в виду.

— эрен, — едва ли не молишь ты, пальцы в его волосах дрожат от желания. — не дразни меня.

— чего бы тебе хотелось?

— ммм, — и это так смущает! по какой-то неведомой причине вопрос эрена заставляет тебя чувствовать себя сконфуженной. никогда прежде ты себя так не чувствовала. — это унизительно.

— ты всегда стеснялась просить об этом.

— так зачем заставляешь меня делать это, придурок?

— мне нравится видеть, как ты вся юлишь и извиваешься.

— о, заткнись. ты отвратительный.

— может, тогда заткнёшь мне рот чем-нибудь?

твои глаза расширяются, а эрен лишь улыбается. его дыхание щекочет твою ушную раковину.

— хочешь сесть на моё лицо, мм? заткнуть меня.

всё это абсолютно глупый спор. во второй половине ваших отношений иногда единственным способом, которым вы решали проблемы, становился секс. и то, что эрен говорит сейчас, сводит тебя с ума не меньше, чем возбуждает.

когда вы оба были немного нетрезвыми, эрен, бывало, даже умолял тебя об этом. вспомнив об этом, ты киваешь. голос хрипит от возбуждения:

— хочу.

— снимай шорты.

ты раздеваешься суматошно, не глядя, что именно стягиваешь с себя и как. на какое-то время вы отстраняетесь друг от друга, чтобы он мог тоже снять толстовку и футболку. тело под вещами оказывается словно вылепленным из мрамора. ты помнила, что он всегда был подтянутым, но, судя по всему, походы в тренажёрный зал и сотни фотографий, выложенные в соцсетях, не были просто чем-то показным и наигранным. заметив, что ты разглядываешь его — почти пялишься — эрен посылает тебе ухмылку и даже слегка напрягает мускулы, красуясь.

— я хорошо выгляжу?

ты сбивчиво киваешь, слишком очарованная, восхищённая тем, что видишь. наконец, ты расправляешься со своей одеждой, оставаясь в одних носочках. эрен присоединяется к тебе, стягивая всё остальное с себя, а затем привстаёт и снимает спортивные штаны. бёдра у него мускулистые, мощные, покрытые небольшими тёмными волосками. чуть ниже живота тоже тянется дорожка, скрываясь под боксёрами.

ткань белья натягивается, едва ли скрывая плоть спрятанную под ним. ты почти видишь кожу от того, насколько его член набух, выпирая из-под боксёров. смотреть на это по-своему страшно.

ты взглядом провожаешь эрена до дивана, где он устраивает всё поудобнее, перекладывает подушки, чтобы убедиться, что места будет достаточно. он улыбается тебе, наконец укладываясь. а затем в качестве последнего штриха распускает волосы.

— иди сюда, ангел мой, — эрен плавно подзывает тебя к себе рукой. — садись.

ты задерживаешь дыхание, приближаясь к нему. эрен протягивает руку, сплетая ваши пальцы.

— повернись. так ты сможешь держаться за мои волосы. хорошо?

— да.

это не занимает у тебя много времени: привстать, передвинуться по его груди и приблизиться к лицу. когда ты оказываешься на его шее, эрен одаривает тебя дерзкой ухмылкой. его руки обхватывают твои бёдра, раскрывая. взгляд прикован к твоему клитору, палец нежно касается волосков на твоём теле. от нежности, с которой он касается и смотрит, тебе хочется спрятаться.

но именно потому, что эрен крепко держит тебя, ты не можешь сдвинуться.

— посмотри-ка, — шепчет он, обдавая горячим дыханием твою кожу. — посмотри, какой влажной ты стала из-за меня.

вместо того, чтобы коснуться языком того места, где тебе это необходимо, вместо того, чтобы приласкать, эрен наклоняет голову и покрывает поцелуями внутреннюю поверхность твоих бёдер. при этом он не сводит с тебя глаз ни на секунду.

— скажи мне, — эрен приподнимается, оставляет на твоей коже отметину, прежде чем вновь опуститься чуть ниже. — ты когда-нибудь была такой влажной из-за него? можешь быть честной.

твой клитор пульсирует, ты вся извиваешься, дрожишь, а эрен лишь улыбается. глядя на него сверху вниз, ты качаешь головой.

— не так, как ты. я к тому, что он не был плохим, просто он не…

— он не был мной, — шепчет эрен вместо тебя, касаясь губами твоего клитора, лаская языком возбуждение, такое яркое, ощутимое. — он никогда не смог бы стать мной, не так ли?

— эрен! — ты скулишь, а его улыбка становится лишь шире. языком эрен проводит длинную дорожку по твоим складкам.

— скажи, детка. скажи, что я лучший из всех, кто у тебя был.

твоим ответом становится кроткое «да», потому что слишком трудно делать что-то уверенно, когда твоё тело буквально молит об удовольствии. эрен оставляет на твоём клиторе ещё несколько поцелуев, словно бы играясь. так лениво и сладко, что твои бёдра подаются к его лицу сильнее, ближе.

— для меня тоже, — воркует эрен, вновь высовывая язык. а затем перемещает твой вес так, что теперь ты полностью сидишь на его лице. — нет никого лучше тебя.

больше эрен не медлит — без колебаний погружается в тебя языком, сразу глубоко, пока твои пальчики вцепляются в корни его волос. он не стесняется этого действия, перемещает язык так, чтобы ты остро почувствовала всё, таким привычным, естественным действием.

эрен ласкает тебя так же, как и раньше, как ты запомнила. ты чувствуешь знакомое влажное тепло его рта и языка. нарастающее удовольствие успокаивает старую боль, которая медленно перерастает в нечто большее. из твоего горла вырывается скулёж вперемешку с хныканьем. эрен стонет, уткнувшись носом в твоё лоно, продолжая ласкать. ты дёргаешь его за волосы, подаёшься бёдрами вперёд, чтобы заставить его дать тебе больше.

низ живота напрягается — ты уже близка, — когда эрен толкается языком глубже, посасывает сильнее, движения становятся хаотичными, быстрыми. он впивается ногтями в твои бёдра, притягивает ближе, подстёгивая тебя использовать его. стоит тебе опустить глаза, ты понимаешь, что эрен на седьмом небе от счастья, словно самая главная мечта осуществляется прямо сейчас.

ты даже не помнишь, когда в последний раз кто-то вот так набрасывался на тебя, не спрашивая разрешения, не давая опомниться. словно он наслаждается этим не меньше, чем ты, словно хочет поглотить всю целиком, без остатка. с таким рвением ласкает тебя языком, с такой жадностью пробует на вкус, скуля и рыча от удовольствия.

«идеально» — совсем не то слово, которым можно описать то, что делает сейчас эрен, как ласкает тебя языком. оно слишком чопорное, сухое. какие бы ощущения эрен не заставлял тебя испытывать, они совсем не идеальны. это что-то… большее. почти неуловимое. эрен касается тебя языком просто восхитительно и так небрежно. отчаянно. с любовью. мужчина желает всю тебя. ты чувствуешь, как он прижимается языком к твоим складочкам и напряжённому клитору так, будто хочет остаться там навсегда. эрен смотрит на тебя опьяненным взглядом, и ты понимаешь, насколько сильное удовольствие он получает, лаская тебя. его тянет к тебе, как планету, вращающуюся вокруг солнца.

эрен проводит языком по твоему лону так, словно это привилегия, божественный дар. посасывает твои складочки, словно сладкий, спелый фрукт в знойное лето. будто ты — вода в оазисе посреди пустыни, которая заслуживает наивысшей похвалы. никаких слов, никакой гордости. бесстыдник.

ты чувствуешь, как стремительно приближаешься к краю. с каждой секундой ты всё ближе к таком знакомому ощущению. оно томится глубоко в тебе, и вот-вот разрушит тебя полностью.

— ох, эрен…

и в это мгновение удовольствие накрывает тебя с головой. эрен не останавливается и продолжает ласкать тебя, пока ты содрогаешься от наслаждения, погружается языком в твоё жаркое лоно снова и снова. всё, что ты можешь, — лишь шептать его имя вперемежку со стонами.

— эрен, эрен, эрен.

он единственный, кому ты позволила увидеть себя в таком состоянии. когда ощущений становится слишком много, ты наклоняешься вперёд и, вцепившись в диван, пытаешься вырваться из хватки эрена. но он не отпускает. не позволит тебе вырваться, пока не получит свою порцию удовольствия.

эрен глубоко вдыхает, когда наконец отстраняется от тебя.

ты откидываешься назад и бросаешь взгляд на его лицо. эрен весь мокрый, влага стекает по подбородку. и тут мужчина стирает её и протягивает мокрую руку к тебе.

— открой ротик, — просит, прижимая пальцы к твоему языку.

— или, может, ты спустишься и вытрешь меня, м?

от услышанного твои глаза широко распахиваются. любопытство берёт верх и ты спускаешься ниже, так, чтобы ваши с эреном лица оказались друг напротив друга. мужчина бросает на тебя ободряющий взгляд. ты неуверенно проводишь языком по его шее, скользя ниже к адамову яблоку, и слышишь, как эрен стонет и его голос дрожит.

— да, чёрт возьми, — его руки обхватывают твою шею сзади. — вот так, малышка. идеально.

твоя память подкидывает тебе образы и ощущения из прошлого, когда ты касаешься языком его шеи и подбородка, кусаешься и покрываешь поцелуями кожу.

эрен над тобой стонет одобрительно, и звук этот ласкает слух.

он целует тебя так нежно и сладко. сначала эрен прижимается губами твоим, а потом осыпает поцелуями всё лицо.

— чёрт, посмотри, что ты делаешь со мной.

— я всегда был таким, когда дело касалось тебя. я так сильно хочу тебя, и это так чертовски глупо.

в ответ ты хнычешь. а эрен добавляет:

— презервативы наверху.

— всё в порядке, они не понадобятся. просто иди ко мне.

его тело дрожит под твоим после этих слов.

— я могу кончить от одной только мысли об этом.

— не думай, а делай.

эрен смеётся и опускает руку на твою ягодицу.

— вставай.

ты поднимаешься, и эрен следует за тобой. он спешно целует тебя и шепчет на ухо.

— обопрись на диван и наклонись немного.

дрожа, ты киваешь и обходишь диван. бросаешь на эрена взгляд через плечо и замечаешь, как он приспускает боксеры и быстро оглаживает себя рукой. эрен внимательно наблюдает, как ты наклоняешься и толкаешься ягодицами ему навстречу.

— вот так?

— просто идеально, ангел мой. стой так.

ты слышишь, как он приближается. тяжесть его тела, обнажённая грудь, прижимающаяся к твоей спине, почти пугает. ты оказываешься зажата между ним и диваном, отводишь бёдра чуть назад, изо всех сил стараясь двигаться.

эрен ведёт ладонью всё ниже, пока наконец один из его пальцев не проскальзывает между твоих складок. несколько мгновений он ласкает тебя и посвистывает.

— ты такая мокрая, — нежно шепчет эрен. его голос ласкает твой слух. ты стонешь снова. эрен кладёт голову тебе на плечо, и ты поворачиваешься к нему для поцелуя. мужчина медленно вводит в тебя средний палец, и ты удивляешься, что он почти не встречает сопротивления. подушечкой пальца он скользит выше и касается чувствительной точки.

твой вскрик заставляет эрена осторожно повторить движение. твоё тело охотно откликается на эту ласку, и эрен добавляет ещё один палец, погружаясь в тебя по самые костяшки, продолжая неторопливо растягивать.

когда он решает, что этого достаточно, эрен отстраняется.

ты чувствуешь, как он меняет положение. слышишь, как он плюёт на ладонь и двигает ею по члену. всё это происходит в полной тишине, лишь непристойные звуки намекают на происходящее. и то, что ты не видишь эрена, только усиливает предвкушение. ты чувствуешь себя открытой для него.

— так сильно скучал по твоему теплу, — шипит эрен, прижимаясь головкой члена к твоему входу, и ты вся сжимаешься.

— такая горячая.

— эрен.

мужчина резко толкается вперёд, и вы оба стонете от этого движения. его изгибы такие знакомые. никто не проникал так глубоко. эрен стонет тебе на ухо. в таком положении твои ступни едва касаются пола, ты держишься на одних только носочках. спинка дивана упирается в низ твоего живота, и эрен, наверное, чувствует это.

ты напрягаешься, чувствуя, как он — такой твердый — двигается внутри, и сжимаешься сильнее. с каждым новым движением его толчки становятся глубже, а твои стоны громче.

— видишь? — эрен шепчет тебе прямо на ухо. он обхватывает твои руки и заводит за спину, обезоруживая тебя.

— твоё тело помнит меня.

как только до тебя доходит, о чем он говорит, с твоих губ непроизвольно срывается громкий, неловкий звук. твои стенки стискивают его, а эрен только усмехается.

— верно. твоё тело говорит само за себя. любит меня, даже когда ты отрицаешь это.

эрен выскальзывает из твоего жаркого тепла, чтобы затем наполнить вновь, в этот раз ещё грубее, сильнее, так, что ты задыхаешься.

— сегодня мы занимаемся любовью, не так ли?

— эрен, чёрт…

— мне нравится, когда зовёшь меня по имени вот так, малышка, — говорит эрен и снова толкается.

— ты ощущаешься, как дом. вся моя и всегда была. спорим, тебе никогда не было так хорошо с ним?

внезапно ты особенно ярко чувствуешь эрена. его изгибы и форму, всю тяжесть его тела, когда он входит в тебя. как напряжены его бёдра, когда он нависает над тобой. его хриплый голос пробирает до костей. эрен берёт тебя, словно проникает в самую суть.

он дополняет тебя, как недостающий кусочек пазла. так, как не может никто другой. эрен говорит так уверенно. ужасно самонадеянно. ведёт себя чересчур дерзко, но прямо сейчас ты не можешь связно говорить и истекаешь слюной именно из-за него. эрен удовлетворяет все твои желания. даже те, что были спрятаны глубоко внутри, и которые ты подавляла весь год.

он берёт тебя так, словно любит. входит так глубоко, будто это клятва в первую свадебную ночь. и это так чертовски приятно. неповторимое чувство удовлетворения — первобытное и ненасытное — разливается глубоко в твоём теле.

— ты создана для меня, — шепчет эрен тебе на ушко. — вся только для меня. куды бы ты ни ушла, я всегда тебя найду. заставлю вспомнить. теперь ты понимаешь?

ты громко всхлипываешь, шепчешь «да» так естественно, пока эрен целует тебя в лопатки, а затем впивается в них зубами.

— так и знала, что ты это сделаешь.

эрен берет тебя единственным доступным и известным ему способом. ты не знаешь, как он занимается любовью с кем-либо другим, но с тобой он всегда был таким, как тебе нужно. с каждым движением ты всё ближе к оргазму.

эрен знает, что тебе нужно, но медлит. ждёт, когда ты окажешься на грани. шепчет непристойности на ухо, доводя тебя до отчаяния, чтобы ты начала умолять.

— пожалуйста, эрен, — шепчешь ты уже на пределе, умоляешь. — пожалуйста, помоги мне кончить.

— а вот и волшебное слово.

эрен нежно ласкает тебя ладонью, идеально выверенным движением. колени подгибаются от удовольствия, и напряжение начинает спадать, как в бутылке газировки, которую медленно открывают.

эрен говорит:

— кончи для меня, ангел мой.

и волна удовольствия накрывает тебя, а затем и эрена.

ты чувствуешь, как внутри разливается тепло, и наслаждаешься этим ощущением.

ты не знаешь, что вас ждёт дальше, но эрен притягивает тебя в объятия, прямо к своей груди. даже несмотря на собственные дрожащие ноги.

— больше я тебя не отпущу, — убеждает он скорее себя, чем тебя. — ты моя. навсегда.

и вопреки здравому смыслу ты сдаёшься. но только на время.

[citrinekay]

"You're brave, loyal, and kind. And most importantly, you're so handsome ... Want to sleep with me? No? Then the deal is off." JI CHANGWOOK AND BIBI as PARK JUNMO and LEE HAERYUN EP. 8, THE WORST OF EVIL (최악의 악), 2023 dir. Han Dongwook

[cheeze-whizzz]

Painted my favorite gege 😏

[theperfectinsiderf]

Lift up your pants leg～

[yabukimegami]

zombie!au в которой калеб оказывается заражен.

original here by losermuse

cw: ксенофилия, отсутствие согласия, бондаж

zombie!au, в которой калеб оказывается заражен. ты видишь, как голод пронизывает калеба до костей, гниль разъедает вены, а инстинкты обостряются, пока он превращается в нечто дикое, неправильное. вирус забирает не его тело, а его самообладание.

и калеб чувствует, что ты — самое близко находящееся к нему живое существо. твой пульс и тёплая шея манят его. невыносимое желание впиться зубами в единственного человека, которого он любит, раздирает его изнутри, но калеб борется. 

он тратит свою энергию, чтобы оставаться в сознании. вены под вспотевшей от лихорадки кожей будто пылают, он сжимает челюсть так сильно, что тебе кажется, она вот-вот раскрошится. каждая секунда как война. он превращается в то, с чем боролся. и он всё ещё отказывается кусать тебя. он не позволит инфекции поглотить тебя.

ты сковываешь его цепями, надеваешь на запястья металлические наручники. не потому что боишься его, но потому что тебе страшно за него. ошейник тяжело впивается в кожу на его — уже не человеческой — шее. для любого другого человека калеб будет выглядеть как монстр, которого ты приручила. выжившие держатся от тебя на расстоянии, другие заражённые сомневаются, чувствуя его присутствие. 

он рычит на них. отпугивает. прямо как сторожевой пес. он — твоё оружие. твой почти-парень, который прижимается к тебе в те редкие ночи, когда на тебя нападает осознание своей вины. 

в ясные ночи, когда мир вокруг затихает, а натяжение цепей между вами ослабевает, он смотрит на тебя так, словно жаждет чего-то. и это что-то — не твоя кровь.

цепи гремят, когда калеб погружается в твоё тело. его запястья, скованные за спиной, выворачиваются, а ошейник в твоей руке натягивается на его шее сильнее. этим вечером ты надела на него намордник — грубый, кожаный ремешок, найденный в старом снаряжении, он туго застёгнут на его челюсти, чтобы удерживать эти острые зубы. 

это не притупляет голод в его глазах, едва мерцающих в тусклом освещении, но удерживает рот на расстоянии от твоей кожи. так что калебу приходится лишь тереться лицом, обнюхивая, а не кусая. его горячий нос прижимается к твоей ключице, он дышит прерывисто, шумно, толкаясь в тебя глубже, растягивая широко с каждым резким движением бёдер. 

ты лежишь на спине в гнёздышке из одеял, обхватив калеба ногами за талию, поводок дважды обёрнут вокруг твоей руки — контролирующе. калеб рычит тихо, звук, приглушённый намордником, вибрацией исходит из его груди, передаваясь тебе. его тело пылает, точно в лихорадке, вены пульсируют под влажной от пота кожей, инфекция подстёгивает двигаться сильнее, быстрее, глубже. ты дёргаешь за поводок, вынуждая калеба запрокинуть голову ровно настолько, чтобы увидеть, как бьётся пульс на его горле. 

— медленнее, — выдыхаешь ты, сжимаясь вокруг него, заставляя подчиниться. но калеб продолжает двигаться, вонзаясь до упора, шлёпаясь о твою задницу, расплёскивая предсеменную жидкость повсюду. ремешок впивается в его щеки, но калеб отчаянно тычется носом в твою шею, нежно касается губами разделяющего вас барьера, вдыхает запах твоей кожи, как будто это единственное, что заземляет его, помогает держаться в своём сознании. 

он не может укусить тебя, поэтому остаётся лишь влажный жар его дыхания и настойчивое трение морды о твою распалённую кожу. ты слегка ослабляешь поводок в руке, позволяя калебу опустить голову к твоей груди. игнорируя намордник, он впивается губами в твой сосок, надавливает языком и стонет разочарованно, когда не может коснуться напрямую, толчки его при этом становятся беспорядочнее. пальцами свободной руки ты зарываешься в его волосы, направляя, а бёдрами приподнимаешься навстречу, сжимая его член так крепко, словно тиски. 

калеб вбивается в тебя так, словно присваивает и метит, его бёдра вжимаются в тебя всё глубже, цепи звенят при каждом движении. инфекция лишает его ощущения усталости, делает ещё более неутомимым, возбуждённым до предела. его естество пульсирует, вены вздуваются, соприкасаясь с твоими мягкими стенками. ты натягиваешь поводок снова — резко — приближая его лицо в наморднике к своему. 

— мой, — шепчешь ты. — никто не отнимает тебя у меня.

калеб кивает яростно, тычется носом в твой подбородок. вы оба уже на грани — твоя спина выгибается, ты впиваешься ногтями ему в спину, а он вздрагивает всем телом. толкается в последний раз, прежде чем излиться горячей спермой в твоё жаркое лоно. 

ты кончаешь вслед за ним, стенки пульсируют вокруг его плоти, выжимая каждую каплю, пока хватка твоей ладони на поводке ослабевает. калеб жмётся к тебе ближе, переносит почти половину веса, утыкается носом в плечо. его влажное, горячее дыхание касается твоей кожи. 

— хороший мальчик, — шепчешь ты, одергивая его за ошейник ровно настолько, чтобы почувствовать его реакцию. мир может видеть в калебе монстра, но ты видишь того, кто раз за разом всё равно выбирает тебя. 

[yabukimegami]

original here by losermuse

cw: инцест, псевдоинцест, каннибализм, принудительный каннибализм, религиозные темы и мотивы, нездоровые отношения, религиозная травма, ритуальное насилие, психологическое насилие, физическое насилие, смерть основных персонажей, самоубийство, детские травмы, насилие над детьми, смерть основных персонажей, смерть второстепенных персонажей

A Hunger Named You https://www.tumblr.com/losermuse/786797758493360128/a-hunger-named-you-love-isnt-about-givingits

— 1

на кухне пахло железом и мягкой, переспевшей, чуть мятой хурмой из корзины, стоящей на окне. свет не горел — только слабо мерцала голубая электрическая лампа под семейным алтарем. ты стояла босиком на прохладном кафельном полу. хлопковая сорочка касалась влажной поясницы. калеб уже сидел за столом, закатав рукава. его предплечья были испачканы чем-то тёмным — сажей, маслом, быть может, кровью. он не обернулся, когда ты вошла. между вами стояла тарелка с яблоком — очищенным, нарезанным тонкими ломтиками, разложенными веером, словно лепестки. рядом лежал нож со всё ещё влажным от сока лезвием. — ты голодна? — тихо спросил калеб, будто собирался предложить тебе нечто ещё, помимо фруктов.

ты кивнула. 

ловкими пальцами он взял один ломтик — уже немного потемневший от воздуха — и поднёс его к твоим губам. 

ты не стала кусать — рано. 

— ты помнишь, что говорила мама? — спросил он, пристально глядя на твой рот, словно тот был чем-то опасным. 

— что любовь — это всего лишь голод, которому мы учимся преклоняться.

ты наклонилась и коснулась его пальцев губами, беря ломтик. сок потёк по твоему подбородку — тёплый, липкий, красный, как чернила в храме.

— я не хочу есть, — тихо произнесла ты, медленно пережёвывая. — я хочу быть съеденной.

калеб стиснул челюсть. ты увидела это. 

— хочу, чтобы ты выпотрошил меня, — прошептала ты. — оставив только кожу и кости.

он поднял руку и медленно, с почтением, вытер твой подбородок большим пальцем. затем, всё так же не говоря ни слова, поднёс его к своим губам.

облизал начисто. 

— ты уверена? — спросил калеб.

ты кивнула. 

—  я тебя съем, — сказал он. — если ты мне позволишь. я не остановлюсь. 

— 2

солнечные лучи, густые и золотистые, — словно мёд, — тяжело разливались по вашим спинам. из крон деревьев пронзительно кричали цикады — их рёв был был резким, словно скрежет металла по стеклу. из кухонного окна доносилось слабое пение мамы — старинная народная мелодия. голос её был тонок и нетвёрд, фартук испачкан мукой, а под ним — чем-то тёмным. 

вы с калебом сидели, скрестив ноги, на сухой земле за домой, под кривыми ветвями старой яблони. он держал слишком большой для его руки перочинный нож. а ты смотрела, как мальчик счищает кожуру с красного яблока, что было взято из алтарной чаши без разрешения, — медленно и аккуратно, словно нечто священное.

— мама сказала, что ева откусила яблоко, и так родилась любовь, — прошептал он, не глядя на тебя.

— я думала, это грех, — сказала ты, отряхивая грязь с лодыжки. 

— разве это не одно и то же? — пожал плечами калеб.

он неровно разрезал яблоко напополам и молча протянул большую часть тебе. сок — липкий и красный, как чернила в храме, стекал по его пальцам. 

ты приняла яблоко. откусила. хруст эхом повис между вами. 

затем ты протянула ему свою, уже надкушенную половину, на которой всё ещё оставалось тепло твоих губ.

— вот, — сказала ты, — могу поделиться.

он пристально посмотрел на тебя. затем принял яблоко, и когда его губы встретились с тем местом, где прежде были твои, надкусил. 

 — так вкуснее, — сказал калеб. 

ты улыбнулась — криво и зубасто, — в уголке рта блестел сок. 

— мама говорит, что когда любишь кого-то, ты оставляешь часть себя позади. калеб кивнул, — я оставлю тебе все части, что у меня есть.

— 3

стол ломился от еды: тушёная в сое с грибами курица, блестящая после обжарки на кунжутном масле стеклянная лапша, остывающая в миске, и горшочек жасминового риса. каждое зёрнышко было таким пухлым, что напоминало жемчужины. в центре стола в бамбуковой пароварке лежало шесть булочек с красной фасолью — блестящие, тёплые, мягкие на ощупь.

на кухне пахло вареным рисом и совсем слегка металлом. 

мама сидела во главе стола, её руки были ещё влажными после мытья, фартук был заляпан бульоном и пастой из красной фасоли — пятнами, которые уже не отмывались. волосы были собраны и туго заколоты, несколько прядей выбились и опустились на шею.

она говорила, как и всегда, — словно священное писание и слухи  сплетались в одно целое, замыкаясь друг на друге, полуправда, прикрытая мудростью. 

— знаешь, — сказала мама, поднимая крышку пароварки, — голод — странная штука. он рождается в животе, но если не быть осторожным, он распространяется дальше. проникает в сердце. в голову. заставляет делать разные вещи. вокруг её слов клубился пар. булочки — бледные и идеальные — лежали перед ней. лишь одна была слегка лопнувшей, и начинка сочилась наружу, словно пытаясь вырваться. 

— я тоже была голодна, — продолжила она. — но я никогда не позволяла голоду поглотить меня целиком. 

ты не отводила взгляд от риса. калеб жевал медленно, словно не чувствуя вкуса. вы сидели плечом к плечу, соприкасаясь коленями под столом. 

когда мама повернулась, чтобы заняться чайником, её голос зазвучал тише. пальцы калеба нашли твои под скатертью. не случайно. ты позволила ему это. 

ты сложила руки, словно в молитве, которую не мог услышать никто, кроме тебя. калеб медленно и благоговейно потер большим пальцем твою костяшку. голос мамы перекрывал звон посуды и шум кипящей воды. 

— я приютила вас обоих. кормила вас с рук. дала вам крышу. дала вам своё имя. так что не думайте, что я не почувствую запаха гнили, зародившейся в моём собственном доме. 

ты взяла булочку в руки, — тёплую, податливую, — медленно разломила, и наружу показалась паста из красной фасоли. начинка сладкая и землистая, словно нечто древнее и испорченное. 

ты откусила кусочек. медленно прожевала, а затем отдала остатки калебу. 

он принял их, и откусил в том месте, где прежде укусила ты. калеб смотрел на тебя, пока жевал. 

мама смотрела на вас, её руки застыли на чайнике, а глаза были тёмные, как тесто внутри булочек. — ты всё ещё голоден? — спросила она уже тише калеба.

никто не ответил. красная фасоль была сладкой, но не мягкой.

—  4

до того, как появились названия для таких вещей, как любовь и грех, была джозефина — женщина, которую весь город называл Мамой. 

она не была кровью. по её словам, кровь со временем растворяется, а вот рис наполняет живот. по её словам, семьёй не рождаются — её варят, формируют, кормят. по её словам — семью создают.

сначала джозефина нашла калеба — босоногого, стоящего на ступенях старого храма, сжимающего в ладошках несвежий, чёрствый маньтоу, как молитву. затем тебя — свернувшуюся калачиком за прилавком с рыбой, с пальчиками, липкими от сиропа и сои, ты облизывала их так, словно они были последней сладостью в этом мире. 

мама забрала вас домой, — как заблудшие, потерянные амулеты, — отряхнула от пыли, укутала в тёплые, пусть и поношенные вещи. она промыла ваши раны уксусной водой, натёрла грудь мазью, вливала суп ложка за ложкой в ваши безмолвные рты. 

она никогда не говорила «я люблю вас». лишь — «ешьте, дети мои». 

она никогда не обнимала вас. она просто вытирала кунжут с ваших щёк, выщипывала листья из ваших волос пальцами, пахнущими имбирём и чесноком. 

вы рано усвоили: голод — единственный язык, которому доверяла Мама. 

но до того как найти вас обоих, ещё до того, как она стала Мамой, джозефина была просто женой. 

её муж был проповедником. или мясником. или банкиром. зависело от того, у кого из соседей вы спрашивали. у него был громоподобный голос и ремень, который никогда не сидел на брюках правильно. горожане говорили, что он был строгим, немного жестоким, но набожным. это чего-то да стоило. 

и вот одним летом — он исчез.

мама сказала горожанам, что он сбежал с молоденькой девчонкой, оставив лишь записку. взял свои вещи и хорошие часы. исчез, испарился, словно дым. она плакала на крыльце — худая, дрожащая, — вытирала слёзы рукавом, пока соседи в утешении несли ей булочки с красной фасолью и чай с хризантемами. 

 — мужчины всегда так поступают, — говорила она. — они уходят, когда сад больше всего нуждается в уходе. 

и горожане ей верили. потому что так принято в маленьких городах: верить женщине, что напевает сутры, замешивая тесто, а не тишине, которая гудит под половицами её дома. 

но вы двое знали лучше. больше. 

по ночам дом скрипел, трещал — издавал звуки, которым не было объяснения. иногда мама останавливалась, не доедая еду, оставшуюся в тарелке, бросала короткий, едва уловимый взгляд на кладовку. будто слышала чьё-то дыхание. 

затем — на подвал, что всегда закрыт. 

— не ходите туда, — говорила она голосом мягким, с улыбкой резкой, острой. — эта часть дома мертва. 

и всё же вы слышали.

мягкие, влажные звуки. глухой стук. тяжёлое шарканье. голос мамы — тихий, медленный, словно она всё ещё старалась успокоить что-то, у чего больше не было ушей, чтобы услышать её. 

потому что правда жила в морозилке в кладовке. спрятанная за мешками с рисом и старым свадебным фарфором. 

морозильник был большой. промышленный. достаточно холодный и просторный, чтобы вместить в себя тело по частям. и муж мамы — её первый грех — всё ещё был там.

он всё ещё был с ней. 

может быть, как назидание. может быть, как успокоение. 

а возможно — как напоминание о том, чего стоит любовь, когда ты подкармливаешь, напитываешь её слишком долго. 

— 5 

вы двое не должны были бодрствовать в это время. вы давно должны были спать.

за окном разразилась сильная гроза, раскаты грома разрезали небосвод, словно барабанный бой войны. капли дождя стучали по крыше ровным ритмом, напоминающим стук палочек по тарелке. в щелях дома завывал ветер. свет был погашен многие часы назад, и дом, казалось, задержал дыхание, но по-настоящему так и не уснул. 

ты сидела в узком коридоре, —  прижав колени к груди, — и вздрагивала с каждым ударом молнии. твоя тонкая хлопковая сорочка липла к коже из-за духоты, ткань была мягкой и потёртой от частых стирок. рядом с тобой сидел калеб — неподвижно, безмолвно, — его лицо было бледным, освещаемым лишь вспышками молнии, неровными линиями, отражающимися в окне. в следующий раскат грома, что прорезал воздух, ты подпрыгнула, а калеб — инстинктивно, не говоря ни слова, — потянулся к твоей руке. 

ваши пальцы переплелись, словно всегда были в этом положении. словно там им и место.

в дальнем конце коридора масляная лампа мамы мерцала мягким, янтарным светом. мама шла медленно, почти бесплотно, шаги её были мягкими, когда она двигалась — плыла — к двери подвала. она остановилась перед ним, оставила дверь слегка приоткрытой, прежде чем исчезнуть в тенях внизу. 

ты крепче сжала ладонь калеба в своей. 

— это просто буря, — прошептал он мягко. 

но ты потрясла головой:

— она снова говорит. 

вы придвинулись ближе, всё ещё крепко держа друг друга за руки. босые женские ступни бесшумно ступали по полированному деревянному полу. из щели в двери вы слышали голос мамы — низкий и вкрадчивый, — поднимавшийся вверх по лестнице, точно дым благовоний. 

— тебе всё ещё холодно, детка? — спрашивала она, голосом сладким, точно сахар в горячем чае.

твоё дыхание перехватило. калеб ещё крепче сжал твою руку.

— на этот раз я хорошенько тебя укутала. в несколько слоёв одежды. теперь мухи не смогут ползать по тебе. 

тишина, последовавшая после, была хуже, страшнее любой грозы.

— они думают, что ты сбежал, — продолжала мама. — с той женщиной из храма. но я знаю, что ты не уходил. ты никуда не уходил. 

затем раздался звук — влажное, волочащееся движение, словно что-то тяжёлое царапало, скребло напольную плитку. ты заскулила, и калеб прижался своим лбом к твоему, его губы — на твоём виске.

— это просто сон, — шептал он, слова выходили едва слышными сквозь раскаты грома. — сделай вид, что это всего лишь сон. 

— я больше не злюсь, — голос мамы звучал ровно, но глухо. — я знаю, что ты не любил меня. но я тебя любила. я любила достаточно сильно, чтобы сохранить тебя. достаточно, чтобы сделать тебя частью сада. 

ты не могла больше дышать. калеб сжал твою ладонь изо всех сил до побелевших костяшек.

 — я сделаю тебя вновь чем-то стоящим¹ — голос мамы слабел, она запиналась, словно собиралась то ли заплакать, то ли засмеяться, но ещё не решила, что именно. — превращу тебя в нечто полезное. 

затем раздался резкий удар — чем-то металлическим, — сопровождаемый последующими шагами мамы, направляющейся к лестнице, и скрипом половиц под весом её тела. 

вы оба бросились прочь, ладонь в ладони, скользнули по коридору, словно тени. сердца стучали громче, чем раскаты грома в небе. вы не останавливались, пока не добрались до совместной комнаты в конце коридора. ветер завывал снаружи, дребезжал стёклами, словно сам дом хотел стряхнуть их с себя. 

калеб одной рукой натянул одеяло, другой — приподнял край кровати, призывая и торопя тебя залезть первой. ты не стала спорить, лишь скользнула внутрь, прижимаясь теснее к деревянной раме. калеб последовал за тобой. вдвоём вы забились в узкое пространство под кроватью, словно бумажные журавлики, — поджатые ноги, затаённое дыхание. 

воздух был горячим и неподвижным. пыль оседала на твоих ресницах, а сердце билось так сильно, что эхом отдавалось в ушах. 

ладонь калеба снова нашла твою в темноте. большим пальцем он выводил мягкие круги на твоих костяшках, гладил успокаивающе. 

— она говорила с ним, — прошептала ты дрожащим голосом. — она действительно говорила с ним…

— она всегда говорит с неодушевлёнными предметами, — ответил калеб, голос его звучал тихо и бесстрастно. — это вовсе не значит, что он всё ещё…

он остановился. сглотнул с трудом.

 — она что-то кормила. 

ты не ответила, лишь прижалась лбом к его плечу. 

— но что, если он не умер? — спросила ты едва слышно, — что, если он всё ещё там, внизу? ждёт? наблюдает?

калеб не двигался довольно долго. затем, настолько тихо, что ты почти не услышала, он прошептал:

 — тогда мы никогда не будем подходить к этой двери. никогда не будем открывать её. пообещай мне.

— я обещаю, — прошептала ты в ответ.

калеб повернул голову, совсем немного, но достаточно, чтобы его губы коснулись — мазнули — по твоему виску снова.

— я буду оберегать тебя, — добавил он. — даже если она этого не сделает. 

снаружи продолжала бушевать, стеная, гроза. но под кроватью вы оба лежали неподвижно, прижатые близко, сплетя пальцы, словно корни, уходящие глубоко в землю. 

с той самой ночи, подвал стал местом, о котором вы никогда не говорили. и когда раздался очередной раскат грома, калеб не выпустил твою руку из своей. 

— 6

ты и калеб — вы были достаточно юны для того, чтобы верить в вещи, которые таятся, светясь, в темноте — звёзды, духи, святые.

всё началось с молочного зуба. 

калеб выдрал его, пока гонялся за цикадами по саду, — его смех был громким и беззаботным, пока это не случилось. споткнувшись о камень неподалёку от яблони, мальчишка упал лицом в грязь. ты помнила кровь — едва заметное пятнышко на его губе, — и как калеб, пошатываясь, поднялся, держа в ладонях крохотный белый зуб, точно реликвию, нечто сокровенное. протянул тебе, глаза — широко распахнутые, — словно ждал, что ты поставишь его на место, поправишь. 

ты даже не вздрогнула. раньше ты уже видела кровь. 

— стоит ли мне закопать его? — спросил калеб неуверенно. — или может выбросить в речку?

— нет, — сказала ты, возможно, даже слишком быстро. затем добавила уже тише, — тебе стоит положить его под подушку.

калеб моргнул, глядя на тебя:

— зачем?

— в одной из моих книг… есть фея, — прошептала ты так тихо, будто делилась секретом. — она приходит ночью и забирает их. а взамен оставляет что-нибудь — монетку или талисман. обмен.

калеб опустил глаза, уставился на зуб, на розовый блестящий корень, лежащий на ладони:

— мама сказала, что это всё западная чепуха. она сказала, чтобы мы не верили в сказки. 

ты поколебалась с мгновение, затем легонько пожала плечами:

— это вовсе не значит, что их не существует.

в ту ночь калеб больше не обмолвился ни словом об этом. но когда ты прокралась в его комнату, многим после того, как дождь закончился, мальчик спал, свернувшись в клубочек, точно креветка, под своим одеялом. зуб пропал из его кулачка. 

зато нашёлся под подушкой, — как ты и надеялась. 

дрожащими пальчиками, затаив дыхание, чтобы не издать лишнего шума — не разбудить, — ты потянулась к нему. лицо калеба было расслабленным во сне, рот приоткрыт, в уголке губ виднелась ниточка слюны. и в этом спокойствии, в том, как безмятежно он спал, было нечто сакральное. нечто, от чего у тебя защемило в груди. 

взяв зуб, ты положила взамен крошечное подношение: цветочек сливы — предварительно высушенный между страницами твоей тетради в течение нескольких недель. он был хрупкий, слегка загнутый по краям, выцветшим до нежно-коричневого оттенка из-за старой бумаги. это была не монетка. это была и не магия. но это всё ещё было нечто прекрасное. 

утром калеб ничего не сказал. лишь сидел в кровати, уставившись на цветок в своей ладони с тихим благоговейным трепетом.

калеб никогда не спрашивал, откуда он, как никогда не упоминал о своём зубе. но мальчик сохранил цветок. сжал между пальцами, пока тот чуть не сломался. спрятал в кармане своей рубашки и носил в течение трёх дней с собой. 

после — это стало традицией, ритуалом. 

каждый раз, теряя зуб, — когда кусал сахарный тростник, возился в грязи или сам вытаскивал языком, — калеб колебался, а затем клал его под подушку, не говоря ни слова.

и каждый раз ты приходила во тьме ночи. 

каждый визит был подобен паломничеству. ты двигалась мягко, всегда так осторожно, чтобы не потревожить его, словно дух, проходящий сквозь стены. ты оставляла вещи, которые, как тебе казалось, могли понравиться калебу — гладкие речные камушки, конфета, завёрнутая в позолоченный фантик, перо, которое выглядело так, будто принадлежало фениксу. а когда ты не могла найти чего-то особенного, то оставляла сложенную записку с отпечатком пальца, или рисунок, где вы вдвоём сидите под яблоней, улыбаясь широко и ярко. 

калеб никогда не ловил тебя на этом. ни разу, как ни удивительно. но он начал относиться к подаркам иначе. 

калеб никогда их не выбрасывал и никогда не задавал вопросов. он складывал их в крохотную коробочку под его кроватью. хранил перо между страницами старого альманаха, а конфеты прятал в ящике стола, не открывая, пока они не таяли из-за жары. 

это стало твоей тайной религией.

ты была собирательницей. хранительницей. той, кто берегла его подношения. ты не знала, почему делала это, — знала лишь, что то, как он спал, как он доверял темноте, пробуждало в тебе желание защищать его. почитать его. даже тогда, когда он не знал, что это была ты. 

тогда ты была достаточно юна для того, чтобы дать этому название. не любовь. не привязанность.

но это чувство — праведное, священное, как ничто из того, что ты когда-либо прежде делала. 

для калеба же всё началось с пятна.  

ты подошла к двери его комнаты в тот утренний час, когда ни единая душа ещё не проснулась. запах от дождя, прошедшего ночью, всё ещё витал в воздухе — густой, металлический, — а старый дом скрипел под тяжестью собственных тайн. калеб всё ещё пребывал в полудрёме, сон всё ещё затуманивал зрение, когда до его ушей донёсся твой едва заметный стук. 

— калеб, — произнесла ты мягко на выдохе. 

он тут же сел. ты не часто звала его. по крайней мере, не так. но если это случалось, то всегда значило, что что-то случилось. 

калеб последовал за тобой по тёмному коридору, ни один из вас не произнёс ни слова. здесь пахло сырым деревом и варёным имбирём — тем самым, который мама оставляла на плите на слишком долгое время. ты не зажигала свет, просто продолжала идти, пока не остановилась у двери в свою комнату, а затем — около кровати, неподвижная, точно статуя. 

твоя ночная рубашка — бледный хлопок, выцветший за годы носки, — потемнела в области бёдер. на ней между бедер тёмным цветком расцвело пятно. не тем ярко-алым, не таким привычным и ясным цветом, как кровь из носа или ссадины на коленке. это было нечто тёмное, глубокое — первобытное, липкое и постыдное. кровь, что никогда не появилась бы из-за травмы. 

поначалу калеб ничего не понял, не осознал. уставился на пятно, пропитывающее ткань, словно кто-то взял кисть, обмакнул в красно-бурую краску и провёл ею по твоей пояснице одним сплошным мазком. 

— это не моча, — сказала ты быстро, сглотнула тяжело и судорожно, — я не… я думаю, у меня месячные. 

ты избегала встречаться с ним взглядом. выкручивала пальцы, точно хотела выжать стыд из себя через кожу. прошептала тихо: 

— я не знала, что так будет. я… я не знала, что это будет вот так. 

калеб моргнул. тебе было тринадцать. все говорили, что ты поздно распустившийся цветок: по-прежнему плоскогрудая, по-прежнему отстаёшь от других деревенских девчонок, которые подкладывали салфетки в бюстгалтеры, хихикали и шептались о мужьях и детях. но ты всегда была впереди них в другом — слишком проницательная, слишком тихая, слишком странная. такая же, как калеб. 

и вот ты здесь, — дрожишь около испачканной кровати, — ждёшь, что калеб почувствует отвращение.

но он так его и не ощутил.

вместо этого калеб ощущал нечто иное. нечто, чему не было названия. нечто тугое, что сжималось у него в груди. 

— я поменяю простыни, — просто сказал он. — тебе следует помыться, до того, как мама увидит. 

ты открыла рот, чтобы поспорить, может быть возразить, но остановилась. кивнула — быстро и смущённо. затем повернулась и ушла, шлёпая босыми ногами по дереву, оставляя маленькие полумесяцы алого там, где кровь стекала по внутренней стороне твоего бедра. 

калеб подождал, пока не услышал, как дверь в ванную за тобой закрылась, прежде чем самому начать двигаться. 

кровать выглядела, как место преступления: пятно расползлось по центру простыней, пропитывая матрас. калеб уставился на него, завороженный. не с отвращением, но… со священным трепетом. 

для калеба это не было просто кровью. 

это было доказательством чего-то священного. чего-то первобытного и исключительно женского. что-то, что произошло с тобой, прежде чем могло бы случиться с кем-то иным. и ты преподнесла это в первую очередь ему.

калеб протянул руку и коснулся простыни. ткань всё ещё была тёплой. всё ещё была влажной. он прижал пальцы к пятну, словно священник, возлагающий ладони на реликвию. а затем, не задумываясь, поднёс их к носу. 

пахло железом. как от земли после дождя. как привкус, который ощущался, когда он слишком сильно прикусывал внутреннюю сторону щеки. но ещё пахло тобой — разгорячённой кожей, медовым мылом и тем, чему он не мог дать название. 

калеб не понимал, почему его руки дрожали. 

когда ты вернулась, твоя ночная сорочка была другой, но щёки всё ещё пунцовели от смущения. в ладонях зажат влажный платок, волосы липли ко лбу.

калеб уже заправлял чистые простыни в уголки матраса, разглаживал ткань, как будто готовил алтарь, а не кровать. ты стояла в дверях, безмолвно наблюдая за ним. 

— я не хотела, чтобы мама знала, — сказала ты снова, на этот раз тише. — она снова преподаст мне урок. скажет, что это всё моя вина за то, что поздно легла спать или ещё за что-нибудь.

— ей не обязательно знать, — сказал калеб, не поднимая глаз.

ты медленно кивнула:

— спасибо.

когда мама пришла чуть позже тем утром, она не кричала. она не спрашивала, почему простыни поменяны или почему в тазу, стоящем в углу комнаты, ткань, запятнанная будто бы ржавчиной. она лишь посмотрела на тебя — долго, пристально, — а затем сказала:

— теперь ты женщина. не позволяй этому отвлекать тебя. 

никакой привязанности. никакого обряда посвящения, знаменующего новый период. просто предупреждение. 

она развернулась и вышла. дверь за ней захлопнулась, щёлкнула, — как последнее слово. 

калеб ничего не сказал. 

но позже в тот же день, когда он проходил мимо твоего выстиранного белья, вывешенного на улице для сушки, юноша остановился, уставился. твоя запятнанная ночная сорочка висела между двумя рубашками, скрепленная прищепками с двух сторон, — слегка развевалась на ветру. след — пятнышко — всё ещё был виден. слабо, но отчётливо. как символ. как доказательство. 

калеб смотрел на него — довольно долго, — затем вернулся в комнату и спрятал воспоминание где-то глубоко, в священном, сакральном месте. 

и никогда не забывал об этом. 

— 7

после шторма всё изменилось. 

не сразу. не как резко захлопывающаяся дверь, а медленно, как туман, который проникает через щели в окне. в один момент вы были просто детьми в доме, который скрипел слишком сильно. в следующий — мир снаружи стал казаться тише, словно бы он отошёл от вас двоих, отдалился. 

вы всё ещё играли в рисовых полях после дождя, шлепая босыми ступнями по грязи и хохоча, когда мимо вас прыгали лягушки. всё ещё лепили «призраков» из обрезков теста для димсамов. всё ещё складывали бумажных журавликов — до боли и онемения в пальцах. всё ещё подзадоривали друг друга забраться в соседский пруд с карпами. 

и какое-то время — довольно продолжительное — гидеон был с вами. 

тот самый гидеон с его кривыми зубами и рубашками, испачканными травой. гидеон, который приносил хлопушки и кислые сливы; который никогда не обращал внимания на странный запах, который иногда исходил с кухни, где готовила мама, или на то, как пристально она наблюдала за людьми, когда те проходили мимо дома. 

вы втроём строили крепости из бамбуковых циновок и по очереди были то императором, то преступником, то невестой призрака. 

гидеон был единственный, кто мог заставить калеба смеяться так громко. единственным, кто знал, как отвлечь тебя, когда твои руки дрожали слишком сильно после грозы. 

но даже тогда другие жители деревни не приближались слишком близко. 

они шептались, когда мама проходила мимо прилавков на рынке. кланялись сдержанно, но не слишком низко. они говорили, что её димсамы слишком тёмные, а суп — слишком сладкий. шептались, что в её доме происходят странные вещи — такие, от которых у котов шерсть дыбом, отчего те шипят, убегая, а дети плачут по ночам. 

люди всё ещё не могли поверить в то, что муж мамы покинул её или что он в принципе уходил куда-либо. мама никогда не выглядела на свой возраст — её кожа оставалась гладкой, а волосы были чёрными и блестящими, её спина оставалась всегда исключительно прямой. их смущало, ставило в тупик, что время, казалось, не коснулось её вовсе. как будто она заключила сделку с чем-то, для чего у них не было названия.

— тебе не следует играть с ними слишком долго, — предупреждал гидеона отец. — люди вроде них… они кормятся тем, чего есть не следует. 

но гидеон не слушал.

пока однажды летом он не перестал приходить. 

— 8

поначалу калеб ждал у калитки с самодельным воздушным змеем в руках, хвост которого был связан из старых красных лент. ты сидела на крыльце, скрестив ноги, смотрела, как солнце тает за холмами, ожидая, когда же раздастся смех гидеона. вот только он так и не появился. 

когда мама спросила, где же мальчик, в её голосе не было удивления. 

— мальчики взрослеют, — говорила она. — их учат бояться того, что не имеет смысла. того, что не похоже на них.²

с тех пор другие дети перебегали на другую сторону улицы, завидев вас. матери прижимали к себе их покрепче, словно вы были прокаженными, словно ваша кожа сочилась язвами. даже пожилой продавец лапши перестал давать тебе кости для бульона, как всегда делал прежде. 

не имело значения, что вы с калебом всегда говорили «пожалуйста», что кланялись низко, или улыбались достаточно широко. 

для жителей деревни вы уже были другими. не совсем такими, как они. не совсем правильными. 

некоторые говорили, что мама общается с призраками. другие, что её сад рос слишком быстро, был слишком обильным, богатым. что перец чили слишком алый, а редис — слишком сладкий. говорили, что её руки никогда не старели. 

к тому времени, когда вы стали достаточно взрослыми, чтобы залезать на крышу сосчитать звёзды на небе, ваш мир сузился до трёх человек и одного дома. и никто из вас не спрашивал почему. 

потому что в глубине души — вы знали. 

подвал всё ещё дышал по ночам. 

— 9

к моменту, когда вы стали подростками, город перестал притворяться.

не потому что люди были жестоки. они лишь были осторожны. бдительны. 

в школе никто никогда не садился с вами за один стол, не подходил слишком близко. никто не одалживал карандаш, как и не просил переписать вашу домашнюю работу, хотя вы оба всегда были лучшими в классе, преуспевающими. каждый семестр вы были отличниками. острый ум и, когда необходимо, — острые языки. вы никогда не терпели неудачу, никогда не путались, никогда не забывали сдать задание.

учителя называли вас двоих «гениальными», но в то же время «странными». словно вы были слишком идеальными. слишком сдержанными. у калеба была прекрасная память, и он никогда не пропускал ни одного вопроса. ты же писала эссе, которые заставляли взрослых задумываться. и всё же, если вас не спрашивали на занятиях, не называли ваше имя, ни один из вас никогда не поднимал руку.

ваши обеды всегда приносились из дома —  аккуратно упакованные в жестяные контейнеры, пахнущие кунжутом, соей и иногда солёными огурцами. никто никогда не просил поменяться. никто не спрашивал, что внутри. 

в те далёкие времена, когда мир был меньше, а дни, проведённые под яблоней, тянулись дольше, ты, калеб и гидеон ловили стрекочущих цикад, нашептывали друг другу истории о привидениях, подзадоривали друг друга пробежаться босиком по садовой дорожке прямо за домом. гидеон смеялся от всей души — с грязью под ногтями и отпечатками солнца на щеках.

но всё изменилось.

гидеон стал выше. усвоил слова, которые его родители бормотали, думая, что он их не слышит. стал смотреть на вас, словно вы были не настоящими. как будто молчание калеба было заразительным. как будто дом мамы мог поглотить и его, если он, гидеон, задержится слишком надолго.

в последний раз, когда гидеон приходил, то принёс с собой перекусить еду из собственного дома. и не притронулся к булочке с красной фасолью, которую ты предложила.

— моя мама сказала, чтобы я не ел ничего из вашего дома, — прояснил он, не встречаясь с вами взглядом. — она сказала, что эта еда… нечистая.

после этого гидеон стал держаться на расстоянии. он по-прежнему был вежлив. по-прежнему кивал в коридоре, когда вы виделись, но смех его стал тише, менее фамильярный. гидеон больше не возвращался. 

дома, когда ты рассказала маме, та ответила, что это не имеет значения.

— друзья приходят и уходят, — сказала она, очищая корень лотоса над раковиной. — семья остаётся. кушай, детка. 

но той ночью калеб сидел, свернувшись калачиком, в коридоре, — обвив руками колени, — и всё смотрел на кладовку, словно ожидая, что она прошепчет что-то в ответ.

с тех пор, вы были только вдвоём. 

больше всего вы разговаривали только друг с другом. находили утешение в маленькой рутине: делить крекеры после уроков, долго гулять по дороге домой, играть в «угадай форму облака» под одним опалённым небом. вы не говорили о подвале или о том, каким тяжелым становился воздух, когда мама молилась.

но одиночество не давало покоя, окутывало со всех сторон. вы понимали друг друга так, как никто другой не понимал. 

это не было любовью — пока ещё нет. но это были очертания чего-то тихого и свернувшегося в клубок³, ожидающего своего расцвета в тени.

что-то осторожное. что-то сакральное.

нечто голодное. 

— 10 

солнце светило слишком ярко для воскресного дня. пыль на окнах мерцала, как что-то священное, но воздух по-прежнему был насыщен жарой и ожиданием.

мама стояла в коридоре перед зеркалом, прикалывая брошь к своему воротнику — та была в форме лилии, со сколотыми краями, как реликвия из чужого ящика. 

— вы двое уже оделись? — спросила она резким, но отстранённым голосом. 

вы были готовы. уже некоторое время. 

калеб уже выгладил твоё платье — то самое синее с истрёпанным подолом, которое ты всегда надевала для таких случаев. калеб пригладил твои волосы пальцами, не потому, что был вынужден, а потому, что всегда так делал. он не говорил — он никогда не говорил, когда его пальцы были в твоих волосах. но ты чувствовала на себе его взгляд в отражении в зеркале — пристальный и наполненный трепетом. словно ты была чем-то важным. чем-то хрупким. 

в такие моменты вас обоих окутывала тишина. не пустая — полная. насыщенная невысказанным.

мама не оглянулась, когда вы выходили за дверь. она просто вела, как делала всегда, — вниз по извилистой горной тропинке к часовне на окраине города. той самой, со шпилем, который немного покосился влево, и от которой всегда пахло старым дождем и полированным деревом.

колокол прозвенел один раз, низко и гортанно, словно кто-то прочищал горло перед судом.

втроём вы вошли внутрь, и прихожане обернулись.

не до конца. однако достаточно, чтобы увидеть.

достаточно, чтобы знать. 

люди молчали. они кивали напряженными, отрепетированными движениями. они двигались так, словно скамьи могли проглотить их, если они сядут слишком близко.

вы с калебом сидели в заднем ряду, где тени были самыми густыми, а гимны звучали как колыбельные, произносимые сквозь зубы.

она не твоя сестра. 

калеб перестал бороться с этой мыслью много лет назад. она приходила, как дым, в самое тихое время дня, — когда свистел чайник или когда ветер проносился мимо окон. она не твоя сестра. 

не по крови. не по имени. но потому, что вы росли вместе. взращенные в одном доме, под одной крышей, одними и теми же окровавленными руками. всё было благодаря тихому ужасу, разделённому на двоих.  

только лучше от этого не становилось.

это не сделало голод менее искренним. 

калеб взглянул на тебя — опущенная голова, ладони на коленях сложены так, словно ты молилась, но он знал, что это не было правдой. ты не верила в те вещи, которых нельзя было коснуться, увидеть собственными глазами. 

голос проповедника гремел у алтаря, слова были слишком отточенными, безупречными для того, чтобы быть настоящими, правдивыми. мама шептала одними губами, её брошь отражала тусклый свет разбитыми ореолами. 

калеб ощущал на себе тяжесть взглядов, чувствовал, как люди смотрят на вас, — словно на рану, которая всё никак не затянется. 

мизинцем мальчик нашёл твой — на скамье между вами — мягко и уверенно.

ты не отстранилась.

церковь затаила дыхание. 

может быть, это то, как должно было выглядеть богослужение. почитание. поклонение. 

может быть, это была ты. может быть, это всегда была ты. 

грань между братом и сестрой давным-давно размылась, стала мягкой, подобной мелу, размокшему из-за воды. нечто сакральное изменилось — искривилось — в совсем иное. 

калеб закрыл глаза — не для молитвы, но потому что так было проще и легче притворяться.

— прости меня, — думал он. — но она – единственная, перед кем я когда-либо хотел преклонить колени. 

— 11 

город никогда не менялся, и, возможно, именно поэтому вы никогда не уезжали отсюда. хотя вы могли: у калеба были идеальные оценки, а ты всегда была достаточно смелой. предложения о стипендии приходили в почтовый ящик подобно шёпоту-обещанию о местах, которые звучали как заветная мечта: большие города, здания повыше, дороги дальше. места вдали от вашего дома. но мама всегда говорила, что мир за холмами — сплошные скалы, враждебный и безмолвный. говорила, что он, этот мир, улыбается слишком широко, а кусается — слишком больно.⁴

такая ирония.

поэтому вы остались. 

вы оба нашли работу: калеб в свободное время посменно пропадал в мастерской механика — рукастый, спокойный, он всегда был вежлив и обходителен с клиентами; ты же выдавала рецепты в клинике, в которой никто и никогда не смотрел тебе в глаза. разве что истекающие кровью, которым было попросту всё равно куда глядеть, лишь бы их просьба о помощи была услышана. 

люди никогда не забывали, откуда вы, — только не здесь. они всё ещё переходили дорогу, если видели вас с калебом, пускай и не каждый раз, как было прежде. всё ещё говорили тише, когда вы проходили мимо, как будто, произнеси они ваши имена вслух, то ненароком могли призвать нечто тёмное. 

но сегодня, как и каждый год в этот день, вы встретились в маленьком магазинчике на углу, который к ночи превращался в потрёпанный бар с сомнительной репутацией. владелец не задавал вопросов. больше нет. лишь кивал и протягивал калебу завернутую в вощёную бумагу булочку с красной фасолью — ещё тёплую, мягкую, с едва уловимым привкусом сладости.

это снова был тот самый день — день, когда вас нашли. тот день, который никогда не был отмечен в календаре, но который всегда помечала себе мама. день, когда она нашла вас двоих — вытащила из тёмных уголков, отмыла, накормила и сделала своими. вы с калебом никогда не знали своих настоящих дней рождений, но этот день отмечали всегда — пускай в тишине, пускай в тени того, что никогда не было сказано. 

вы сидели друг напротив друга в дальней кабинке под угасающие гудение неоновой вывески, на которой уже много лет не отображалось настоящих слов, — тех, что можно было прочитать. 

— она сказала, что плохо себя чувствует, — сказала ты, разворачивая булочку. — целый день не спускалась. 

калеб медленно кивнул, не отрывая глаз от поцарапанной поверхности стола.

 — в последнее время она стала… другой.

вам обоим не нужно было добавлять ничего больше. кладовая теперь постоянно была заперта. а в саду росли странные растения, которых раньше не было. и мама говорила всё меньше с вами и всё больше — с собой. 

ты разломала булочку пополам, без единого колебания отдала более сладкую часть — ту, где было больше начинки, — ему.

некоторые привычки никогда не уходят. 

снаружи, в отдалении, слабо прокатился раскат грома — ровно настолько, чтобы пробудить воспоминания. запах дождя проникал в окна, и на мгновение показалось, словно вы снова дети, прячущиеся под кроватью, — которые переплели пальцы, ожидая когда мама вернется из мрака.

калеб легонько постучал своим запотевшим бокалом — обычное дешёвое пиво — по твоему.

— за нас, — сказал он, одарив тебя усталой, но искренней улыбкой.

ты улыбнулась в ответ — мягко, кривовато.

— за нас. 

— 12

дорога домой прошла в тишине. воздух был насыщен ароматом влажной земли и едва уловимыми нотками жасмина. гроза окончилась, оставив улицы гладкими, сияющими. очищенными. вы почти не разговаривали — лишь шли бок о бок, время от времени соприкасаясь плечами, — словно вас притягивала одна и та же сила, важность и торжественность момента. рука калеба свободно болталась рядом с твоей, — не касаясь, но при этом не отодвигаясь далеко, чтобы все еще можно было ощутить присутствие. 

дом был погружён во тьму, когда вы вернулись. лишь одна лампочка на кухне тёплым светом горела над дверным проёмом. однако тапочки мамы всё ещё не ступали по лестнице, как было всегда в эти часы. тишина оседала между половицами, клубилась в углах. 

ты сбросила обувь у двери, пока калеб запирал задвижку после того, как вы зашли. какое-то время вы не двигались — замерли. единственным звуком, наполняющим помещение, было гудение старого холодильника и тихое поскрипывание половиц под вашими ногами. 

тогда калеб наконец повернулся к тебе. свет из коридора скользнул по его лицу, выхватив едва заметный шрам над бровью — тот самый, который, как ты помнишь, он получил, когда вам было двенадцать, и он на спор пытался перелезть через садовую ограду. 

— ты в порядке? — спросил он, голос был едва слышен.

ты кивнула, прежде чем мягко спросить:

— а ты?

калеб медлил. 

— думаю, я скучаю по тому, какими мы были. до того, как стали достаточно взрослыми, чтобы понимать, что люди имели в виду, когда пялились на нас. 

ты смотрела на него долгое-долгое мгновение. теперь калеб был выше ростом, гораздо выше тебя. и всё же он до сих пор держался настороженно, словно мир мог пошатнуться, если бы калеб позволил себе наклониться слишком близко. но его глаза, — словно фиолетовые орбиты, — были всё теми же, совершенно не изменились. всё такие же спокойные. всё такие же добрые. 

ты потянулась к его руке. 

калеб позволил.

а стоило тебе подойти ближе, ты не была уверена, кто первым подался навстречу, — возможно, вы оба.

поцелуй был неспешным. поначалу неуверенным — прикосновение губ, в котором ощущался лёгкий привкус красной фасоли и пива, как напоминание о прожитых вместе годах, о которых никогда не говорилось вслух. рука калеба нежно коснулась твоей щеки, словно он не был уверен, что ты всё ещё будешь рядом, если он коснётся чуть быстрее. твои пальцы вцепились в ткань его пиджака — так крепко, словно шторм мог нахлынуть в любую минуту и лишь это помогало держаться. 

это не было чем-то идеальным.

но всё же — настоящим. 

когда ты отстранилась, тишина больше не была тягостной. она была наполненной. 

калеб прижался своим лбом к твоему, его тёплое дыхание ощущалось на твоих губах. 

— с днём, когда мы нашлись — прошептал он. 

— ага, с днём когда мы нашлись, — ты выдохнула, едва ли сумев выговорить ещё хоть слово. прильнула ближе, притягиваемая его теплом. калеб ощущался, как дом и твоя — ваша совместная — история. 

калеб встретил тебя на полпути, его губы снова нашли твои — на этот раз куда более голодные, он больше не колебался. его руки двигались со сдержанным любопытством, обводили твою талию, словно он заново узнавал то, с чем был знаком всегда. ты не остановила его — ты принимала, желала его. 

потому что после всего — после молчания, пристальных взглядов, двери в подвал, которую вы так и не открыли, — всё это было единственным, что наконец обрело смысл. 

калеб усадил тебя на диван с нерешительностью, от которой твоё сердце болезненно защемило. он поцеловал тебя снова — сначала в губы, потом в шею. каждое прикосновение, каждый поцелуй был немного неуверенным, неуклюжим, как будто сейчас, касаясь тебя, калеб учился языку, который когда-то мог слышать только в своих мечтах или во сне. 

затаив дыхание, ты посмотрела на него снизу вверх.

— калеб… — твой голос дрожал, но не от страха, а от желания. — я хочу, чтобы ты поглотил меня. 

дыхание калеба перехватило. 

— я умирала с голоду, изнывала так долго, — продолжала шептать ты, склонив голову, чтобы обнажить шею. — и если любовь — это голод, тогда… поглоти меня. сделай своей. 

в глазах калеба вспыхнуло нечто дикое и вместе с тем нежное, — как у зверя, который только сейчас научился преклонять колени. 

калеб целовал тебя так, словно твоя кожа была садом, к которому ему не следовало прикасаться — пышным, поросшим, сладковато пахнущим гнилью. не священное писание, но что-то более древнее. что-то сокрытое, тайное. его губы скользили по тебе, словно он раздвигал виноградные лозы в поисках плода, спрятанного под ними. 

ты была точно цветущий лесной сад: местами с фиолетовыми отметинами, но всё ещё благоухающий, пышущий жизнью. всё ещё достаточно мягкий, ласковый — кроткий, — чтобы можно было предложить. 

руки калеба на твоих бёдрах дрожали, как будто он боялся, что лепестки попросту рассыпятся под ним, под его касаниями. ты не остановила его. ты открылась для него, словно таинство. поэтому когда он оставил поцелуй между твоими разведёнными ногами, это не было грязно. 

это было священно. 

как будто калеб нашёл плод самого знания, и ему было всё равно, какую цену придётся заплатить за то, чтобы коснуться его. как будто он хотел попробовать на вкус причину, по которой ева согласилась. 

поначалу его язык касался трепетно, неуверенно и неспешно, но затем — словно он изнывал от голода. ты была сладкой, неизведанной, похожей на мёд, что слишком долго хранился в банке. похожей на упавшие яблоки, вдавленные в землю, — мягкие, вязкие. 

и где-то в дымке дыхания и запаха кожи твои мысли вернулись к маленькой коробочке, которая лежала в ящике стола. той самой, где ты бережно хранила его зубы — крошечные подношения, о которых калеб и не подозревал, что преподносил тебе, — белые, невинные вещицы, превратившиеся в реликвию. кость, обёрнутая нитью.⁵  преданность, окутанная пылью.

с твоих губ сорвался тихий выдох — не только от касаний калеба, но и от того, как они заглушили всё остальное, все звуки вокруг. вскипающую кровь, боль в рёбрах, одиночество, которое обволакивало тебя, точно плесень. всё это исчезло. на мгновение, всё, что ты могла ощутить, был вкус сада. 

а когда калеб поднял голову — блестящие губы, широко распахнутые, ошеломлённые глаза, — ты увидела вовсе не мальчика.

ты увидела мужчину — того, кто надкусил яблоко и поглотил каждую его частичку. 

ты притянула калеба ближе к себе, и тяжесть его тела оказалась между твоими бёдрами. он прижался к тебе, словно изнывал от вопроса — просьбы, — и ты ответила без слов. лишь вздох — тихий, дрожащий. это было больно, но даже эта боль казалась священной. 

каждый толчок был медленным, несколько неуверенным, но значимым. ритм, подобный корням, что пробиваются сквозь почву. скрип старого дивана, влажные звуки между вашими переплетёнными телами, дыхание, разделённое на двоих, — всё складывалось в нечто большее, чем просто плоть.

это была клятва. 

голод — общий, разделённый на двоих.

священное гниение.

и когда всё закончилось, когда ваши конечности переплелись, а по спине заструился пот, калеб положил голову тебе на грудь, прислушиваясь к биению чего-то куда более древнего, чем само время. 

— на вкус ты, словно яблоки, — пробормотал калеб, едва выговаривая слова.

ты улыбнулась немного сонно, почти погружённая в дрёму:

— ты всегда так говоришь.

ни один из вас не произнёс этого вслух, но вы оба чувствовали:

ты была плодом. 

ты была алтарём.

ты была подношением.

и калеб поглощал тебя губами со всем почтением, что только могли приносить уста. 

— 13

мама узнала об этом во вторник.

небо было тусклым и выцветшим, как будто бог отвернулся от вас. вы с калебом заснули под старой яблоней — твоё платье было смято, тёплая ладонь юноши лежала у тебя на бедре, а голова его прижата к животу. трава вокруг вас была высокой и мягкой, а воздух насыщен ароматом перезрелых фруктов. 

вы не слышали, как она подошла. 

не почувствовали, как изменился мир, пока её тень не легла на вашу кожу.

калеб пошевелился первым. 

он сел, точно его выдернули из сна, его ладонь всё ещё крепко сжимала твою. ты последовала за ним — медленно, щурясь от яркого света, — только чтобы понять, что это вовсе не был солнечный свет. это была она. 

мама стояла над вами, в руках — корзинка, из которой сыпались травы, — лимонник, полынь, горькая тыква. среди зелени было что-то алое, блестящее. возможно, куриное сердце. а может и не куриное вовсе. 

поначалу она была безмолвна.

лишь смотрела. 

её глаза были подобны чёрным провалам — тусклым, бездонным, — и на мгновение вы не могли понять, злится ли она или просто опустошена. 

затем она наконец заговорила, голос её звучал почти нежно:

— вот значит как.

вы с калебом вздрогнули. этот тон — ласковый и вместе с тем жестокий, ужасающий, — ранил сильнее, чем любой крик. 

— вы думали, я не узнаю? — продолжила она тихо. — что я не почувствую этот запах от вас обоих? 

ты попыталась встать, отряхивая травинки с платья, рот приоткрылся, чтобы что-то сказать — объяснить, солгать, — но ничего не вышло.

улыбка мамы скисла. 

— теперь ты раздариваешь это? — спросила она. — самую нежную часть тебя, как будто чёртово подношение? 

ты не смогла ответить. стыд пробежался по твоей спине, точно лихорадка.

— распутничала под моими деревьями. под моим небом. позволила ему собирать плоды, которые я вырастила. 

затем её голос дрогнул — наполовину от ярости, наполовину от горя. мама смотрела на калеба так, словно он был гнилью в почве. 

— ты глупый мальчишка. ты даже не представляешь, что ты наделал. 

калеб шагнул вперёд, закрыв тебя собой:

 — не разговаривай с ней в таком тоне.

мама отшатнулась, на её лице появилось нечто дикое, почти звериное:

— не прикасайся ко мне, мальчишка. от тебя разит ею. 

калеб остановился, прижав кулаки к бокам, его грудь тяжело вздымалась. ты потянулась к нему, но голос мамы пронзил тебя, словно лезвие ножа. 

— я дала вам обоим всё, — выплюнула она. — оберегала вас. содержала в чистоте. и вот так ты мне отплатила? раздвинула ноги под деревом, которое я взращивала, орошая кровью. позволила ему ползать между твоими бёдрами, подобно змее в корнях. 

ты попыталась заговорить снова — умолять, — но теперь мама была вне досягаемости, не слышала ни слова. 

она выронила корзинку.

содержимое рассыпалось — зелень перемешалась с яблоками, изъеденными червями, кожица лопнула, мякоть побурела, семена блестели в траве, подобно крошечным ранкам.

— ты должна была стать святой, — говорила мама, дрожа всем телом. — я кормила тебя с рук. я натирала тебя солью и молилась. а теперь ты испортила мою землю своей грязью. 

мама указала на тебя пальцем — обвиняя, дрожа: 

— ты думаешь, это любовь? это голод, девочка. это разложение.  это желание — зло, разъедающее чрево.

её слова липли к твоей коже, точно копоть. ты не могла плакать — пока не могла. а затем её голос понизился до шёпота. слова были обращены скорее к ней самой, чем к тебе.

— ты не знаешь, кого ты впустила в себя, — пробормотала она. — ты не знаешь, что просыпается, когда в саду смешиваются кровь и желание. 

— мне следовало похоронить вас обоих, когда вы были ещё детьми.⁶ затем мама развернулась. 

и ушла босиком, втоптав в грязь свои травы, яблоки и ту нежность, что осталась от её любви к вам. 

— 14 

мама не вернулась. 

ни звука шагов по коридору. ни скрипа открывающейся двери. никаких обвинений, шипящих из темноты. 

лишь тишина. 

это должно было вас утешить, но этого, увы, не случилось. не тогда, когда казалось, будто дом всё ещё наблюдает. даже стены затаили дыхание, ожидая, когда мама нанесёт удар. 

твоя постель всё ещё пахла жасмином. 

лепестки, которые ты несколько недель назад оставила между простыней, давно иссохлись. однако их сладость сохранилась — едва уловимая, упрямая, как что-то, что невозможно забыть. тело калеба прижималось к твоему под тонким одеялом, его рука обнимала тебя за талию, а тёплое дыхание овевало затылок. 

всё внутри тебя болело — от того, что вы сделали, от того, что сказала мама. но в тот момент ты чувствовала себя куда более цельной, чем когда-либо даже могла мечтать. 

калеб прижался своим лбом к твоему, его большой палец медленно выводил круги по тыльной стороне твоей ладони, — точно боялся, что если отпустит, ты исчезнешь, испаришься. 

— она собирается что-то сделать, — прошептала ты.

— я знаю.

— но не сегодня. 

голос калеба был не громче шёпота, когда он ответил:

— нет. не сегодня. 

ты придвинулась ближе, уткнувшись лицом в его грудь, слушая ровный стук сердца. слова звучали устало и вместе с тем — храбро. как будто оно пыталось продолжать биться только ради тебя. 

— я не сожалею, — сказала ты чуть громче шёпота. 

калеб поцеловал тебя в макушку:

— я тоже. 

кровать застенала под вами, когда вы прижались друг к другу, сплетаясь конечностями, точно корни под влажной землёй. после этого вы не произносили ни слова. их попросту не осталось, чтобы разобраться, — что вы сделали и что будет дальше. 

но ваши пальцы оставались сплетёнными. и когда калеб обнял тебя за талию, притянув ближе, ты наконец позволила своим глазам закрыться. 

снаружи деревья дрожали в лунном свете.

внутри двое грешников цеплялись друг за друга, как за спасение.

— 15

дверь распахнулась, точно от выстрела.

у тебя даже не было времени закричать. всего секунда страха — и рука мамы оказалась у тебя в волосах, поднимая с кровати с силой, которая казалась невероятной для её телосложения.

— ты думаешь, я бы этого не услышала? — выплюнула она, волоча тебя по деревянному полу. — твою грязь. твои стоны. этот мальчишка пыхтел, как кабан во время гона. 

— мама! — калеб, полуголый, бросился за тобой, но мама захлопнула за собой дверь с оглушительным треском.

— ты хочешь быть взрослой? хочешь, чтобы к тебе прикасались, как к жене? — рычала она, таща тебя в ванную. — тогда и очищать тебя будут, как жену. 

— мама, прости меня! — ты рыдала, голос срывался, надламывался. 

— оставь свои извинения при себе, — отрезала она. — получить их настолько же легко, как раздвинуть твои ноги.

ты вцепилась в её руку, пытаясь удержаться на ногах, но хватка у неё была железной. пинком распахнув дверь ванной, она тут же захлопнула ту за собой. раковина была уже наполнена водой — дождевой, холодной, точно кости, источающие слабый запах трав и ржавчины. 

— мне следовало бы содрать кожу с твоей спины, — прошипела мама. — но я дам тебе шанс очиститься. 

ты забилась, когда она с силой заставила тебя пригнуть голову. 

первое погружение в воду было подобно шоку — холод пронзал череп, словно крик, который ты не могла издать. ты захлёбывалась, брыкалась, пуская пузыри по воде, но рука мамы давила лишь сильнее. 

ты думала о жасмине. думала о губах калеба. думала о боли между твоими ногами, которая всё ещё гудела подобно псалому. 

мама позволила тебе приподняться ровно настолько, чтобы ты смогла сделать вдох, а затем — снова толкнула вниз всё с той же силой. 

— ты впустила его в себя, — прорычала она. — позволила ему разрушить то, что я вырастила. он посеял в тебе нечто порочное. 

ты вынырнула, кашляя, выталкивая воду из лёгких, волосы мокрыми прядями липли к лицу. вода стекала с твоего носа, подбородка, ресниц, размывая всё вокруг. твоя ночная сорочка липла к телу, как вторая кожа, промокшая и ставшая почти прозрачной, каждый шов был пропитан влагой. колени ударились о кафель, когда ты попыталась отползти. но прежде, чем ты смогла встать на ноги, пальцы мамы сомкнулись на твоей шее. 

она снова опустила тебя головой вниз.

на этот раз ты увидела звёзды — не только свет, но краски. они распускались под твоими веками, точно синяки, как распадающиеся галактики. оттенки фиолетового и грозового облака, как сама суть сумерек. в этот момент ты думала о глазах калеба — невероятных, синевато-лиловых, которые всегда казались слишком яркими для мальчика, выросшего в пыли и тишине. тот фиолетовый оттенок, который принадлежал не земле, не крови и не небу, а чему-то более древнему. чему-то наблюдающему. 

темнота сгустилась на краю твоего поля зрения, а конечности стали вялыми, тяжёлыми и бесполезными. ногти беспомощно скребли по фарфору, стучали, словно отчаявшийся метроном. 

а затем — удар. и дверь с грохотом распахнулась. 

— отпусти её.

калеб. 

его голос не был похож на его собственный — теперь он был надтреснутым, грубым, диким. однако мама не двинулась с места. она продолжала держать тебя под водой, как будто так могла изгнать из тебя грех. как будто, если бы она давила сильнее, дольше, то смогла бы утопить прошлое. твой выбор. её позор. саму себя. 

а затем калеб врезался в неё — резко, яростно. врезался с такой силой, что мама ударилась о стену, взмахнув руками. её хватка ослабла, и ты, наконец, вынырнула. вздох, вырвался из твоего горла, точно рёв животного. 

ты привалилась к краю раковины, руки дрожали, а вода волнами стекала по коже. ты кашляла так сильно, что казалось, тебя вот-вот вывернет наизнанку. 

— отойди от неё! — взревел калеб, и звук этот был ужасающим — наполовину всхлип, наполовину рычание. 

мама отшатнулась, глаза у неё были безумные, дикие, волосы спутались, и с них стекала вода. грудь её тяжело вздымалась, точно она пробежала несколько миль. её платье, вымокшее от борьбы, прилипло к костлявой фигуре, ткань потемнела от воды и капала на пол резкими, разгневанными брызгами. 

— она нечиста! — мама кричала пронзительно, указывая на тебя дрожащей рукой. — дай мне закончить! её нужно очистить! 

— она не твоя, чтобы её исправлять, — выплюнул калеб, вставая перед тобой, загораживая своим телом, словно стеной. — больше нет.

— она никогда не была твоей, чтобы разрушать, губить её, — прошипела мама, и в её голосе послышались резкость и горечь. 

ты подползла к калебу, руки и ноги были подобны желе, не слушались. но он подхватил тебя прежде, чем ты рухнула. всё ещё кашляя, дрожа всем телом, в сорочке, промокшей насквозь, липнущей к каждому сантиметру кожи, ты жалась к калебу. а он обнял тебя, окутал, точно бронёй, как будто мог защитить от всего этого, просто прижимая к себе достаточно крепко. 

мама застыла на месте — взгляд её метался между тобой и калебом, как будто она смотрела не на своих детей, а на незнакомцев. как будто она не могла примириться с тем, что видела, с теми, кого, как ей казалось, она вырастила.

затем её руки медленно опустились, и она повернулась. безмолвная, опустошённая. мама вышла, и по коридору за ней, точно за похоронной процессией, тянулся след от воды и увядших трав. 

вы с калебом долго оставались там — на полу в ванной, промокшие и дрожащие. он обнимал тебя, а ты утыкалась лицом в его грудь, твоё сердце бешено колотилось о рёбра. 

никто из вас не проронил ни слова.

но в наступившей тишине ты поняла, что ничего не было чистым. ничто уже никогда не будет чистым. 

дом вокруг вас выдохнул, точно удовлетворённый зверь, доски заскрипели под удаляющимися шагами мамы. а затем — тишина. никаких молитв. никаких угроз. никакого раската её ярости. только капли воды, едва слышно стекающие с твоих волос, и хрип, исходящий из лёгких, пытающихся восстановиться. 

калеб помог тебе подняться — осторожно и бережно, словно ты могла сломаться, если он будет двигаться слишком быстро. он обернул вокруг тебя старое полотенце, висевшее у двери, и проводил не в твою комнату, а в свою. 

дверь за вами захлопнулась. 

калеб пересёк небольшое пространство, опустился на колени рядом с кроватью и вытащил из-под неё старую жестяную коробку — потрёпанную, с помятыми и проржавевшими углами, но до боли знакомую.

когда-то давно это была коробка из-под конфет — фруктовая смесь из искусственной сладости в ярких обёртках. теперь ты вспомнила, как доставала конфеты с апельсиновым вкусом и протягивала их калебу, морща нос, потому что терпеть не могла кислое. он всегда принимал их с усмешкой, независимо от того, сколько раз ты проходила мимо него со сладостью в руке. 

на коробке всё ещё были наклейки, которые вы вдвоём налепили много лет назад: маленькие звёздочки, выцветшие персонажи мультфильмов, кривое сердечко, на котором вы когда-то нацарапали свои инициалы. ты не вспоминала об этой вещице много лет, но вот она, перед тобой. кусочек жизни, который ты почти позабыла.  

калеб открыл ёё и протянул тебе.

пачки наличных — аккуратно сложенные, перетянутые резинками. это была не просто мелочь на карманные расходы — здесь было куда больше. сумма на месяцы, а может, и на год. 

— я экономил, — пояснил калеб. — работая в гараже. босс платит тайно. я соглашался на каждую дополнительную смену, которую он предлагал. работал всё лето, задерживался допоздна, когда ему требовались рабочие руки. на всякий случай…

ты уставилась на деньги, не веря своим глазам:

— ты собирался уехать?

— я планировал выжить, — сказал калеб тихо. — чтобы мы оба выжили. 

слёзы снова навернулись в уголках твоих глаз, но там и остались. ты не заплачешь, не в этот раз. ты уже почти утонула этой ночью. 

— я могу взять машину из мастерской, — продолжил калеб. — мы поедем по старому шоссе. я знаю обходной путь через лес, никто не увидит, как мы уезжаем.

— но куда же мы поедем? — спросила ты голосом настолько тихим, что сама едва узнала его.

— куда угодно. туда, где есть уличные фонари. туда, где люди занимаются своими делами. мы сможем найти работу. снять комнату. я буду чинить машины, а ты сможешь делать всё, что захочешь. 

всё, что захочешь. 

фраза эхом отозвалась внутри тебя — непривычная, невесомая. ты никогда по-настоящему не задумывалась о чём-то большем, чем это место — чем этот дом с его прогнившими половицами, молитвами и наказаниями, разбитой, искалеченной любовью.

— я не могу бежать вот так, — прошептала ты. — я всё ещё вся промокшая. всё ещё дрожу. 

— мы подождём, пока она ляжет спать, — ответил калеб. — собери только самое необходимое. можешь надеть что-нибудь сухое. я прослежу. 

ты посмотрела на калеба — на этот раз по-настоящему посмотрела. его глаза покраснели, костяшки пальцев были ободраны в том месте, где он ударил её. калеб стиснул челюсти от ярости — он ещё не до конца пришёл в себя. и всё же он смотрел на тебя так, словно ты стоила того, чтобы тебя спасти, как будто он сделал бы это снова.

— я должен был остановить её раньше, — пробормотал он, и чувство вины сквозило в каждом его слове. — я должен был догадаться, что до этого дойдёт.

ты протянула руку, обхватив пальцами его запястье.

— ты остановил её, когда это действительно было необходимо. 

калеб медленно кивнул, наклоняясь и прижимаясь своим лбом к твоему. 

— мы уйдём. клянусь тебе.

— 16

вы с калебом ждали, прислушиваясь к каждому бормотанию и хлопку в старом доме, с сердцами, колотящимися в унисон. после полуночи весь город вымирал — ни огонька в окнах, ни отдалённых звуков моторов. лишь густая, жаждущая темнота, давящая на стены. план был идеально выверенный: взять с собой только самое необходимое, двигаться быстро, ускользнуть до того, как наступит рассвет. калеб сядет за руль, а ты будешь сидеть тихо, опустив голову, — незаметная, почти невидимая. 

калеб отряхнул грязь с джинсов и проверил дверь.

— я захвачу инструменты из сарая, — пробормотал он, ещё раз сжав твое плечо, прежде чем уйти в темноту. — собери нам еды в дорогу.

ты кивнула, двигаясь скованно, но уверенно по коридору. на кухне было холоднее, чем следовало бы, лампочка над головой гудела и мигала. ты открыла холодильник и быстро принялась складывать еду — бутерброды, бутылки с водой, вяленое мясо, — всё, что могла взять. из-за холода твоё дрожащее дыхание превращалось в пар. закончив, ты захлопнула дверцу холодильника — и замерла. 

она была здесь.

мама.

она выглядела, как восставшее из могилы существо: растрёпанные волосы, лицо ввалившееся и обвисшее, губы растянуты в слишком широкой, слишком понимающей улыбке. её глаза блестели, как стеклянные шарики, — пустые, но яростные. и её голос — прерывистый, глубокий, искаженный до чего-то, что даже не походило на человеческий, прогремел, разнёсся по комнате.

— вы думали, что сможете улизнуть, — прошипела она, проводя ногтями по столу, издавая ужасный скрежещущий звук. — думали, что сможете ускользнуть, как тараканы ночью.

она подошла ближе, сначала медленно, с неестественными движениями, точно марионетка, которую дёргают за оборванные ниточки.

— я видела, как вы смотрите друг на друга. грязно. нечестиво. ты принадлежишь мне, вы оба принадлежите, — её глаза на секунду закатились, всё тело содрогнулось, в уголках рта выступила пена.

— в тебе тоже есть черви! — взвыла она. — но они не смогут съесть меня. я слишком сильна. я выжгу их из тебя!

ты отшатнулась, но мама бросилась на тебя. она схватила за волосы и дёрнула так сильно, что у тебя подогнулись колени. швырнула на столешницу, изрыгая проклятия и царапая ногтями твоё лицо, — дикая, взбешённая.

— бог наблюдает за тобой, маленькая шлюха! он всё видит! мерзость! мерзость!

мама была в бешенстве — глаза закатились, дыхание стало хриплым, а тело извивалось, точно она была одержимой. как будто все эти годы гнили наконец-то смогли найти путь — проели —  дорогу в ее череп. словно личинки прогрызли себе путь к мозгу, опустошая её изнутри.

ты кричала, сопротивлялась, брыкалась и царапалась. а затем сквозь хаос прорвался голос калеба — грубый, отчаянный: 

— отстань от неё! 

он ворвался в комнату так стремительно, точно молния, схватил маму за талию и отшвырнул её назад. с тошнотворным хрустом она ударилась об пол, но тут же вскочила, рыча. ярость исказила её черты. калеб схватил её, но она расцарапала ему лицо, — кусаясь, извиваясь, точно демон в человеческой шкуре.

— держи её! — закричала ты, скребя руками в попытке найти мясницкий нож. калеб сжимал руки мамы, грудь его вздымалась, лицо кровоточило. но мама кричала и боролась, брыкаясь и дрыгая ногами дико, отчаянно. глаза её встретились с твоими, когда ты опустила нож — острая, холодная сталь вонзилась в её бок. один раз. затем ещё. 

мама кричала, захлёбываясь пеной и кровью. калеб скрутил её, обхватив рукой за горло, держал крепко, пока ты снова и снова вонзала лезвие в её плоть, дрожа всем телом с каждым ударом. затем движения её замедлились, а дыхание стало прерывистым, булькающим. 

последним звуком, который издала мама, был судорожный вздох — её голова откинулась назад, глаза побелели, тело содрогнулось, прежде чем окончательно затихнуть.

вы с калебом стояли над ней, тяжело дыша. комната была залита красным — кровь мамы расплескалась по столешницам, стекала по вашим рукам, пачкая фарфор. мама лежала, скрючившись, с открытым ртом, словно всё ещё пыталась закричать, но не издавала ни звука.

калеб потянулся к твоей ладони и крепко сжал её. ты подняла его руку, поднесла к своим губам, слизала кровь с костяшек — металлическую, горькую, с привкусом смерти и чего-то более глубокого. калеб сделал то же самое с твоими губами, — медленно, дрожа. когда он наконец посмотрел на тебя, глаза его были дикими и влажными, но было в них и что-то ещё — нечто необузданное и безграничное.

— всё закончилось, — прошептал калеб хрипло. 

— 17

адреналин покинул вас довольно резко. ты вытащила ведро из-под раковины, руки у тебя тряслись, пока ты мыла пол, отбеливатель обжигал ноздри. тряпка почти сразу пропиталась кровью — сначала розовой, затем потемнев до багрового. ты всё мыла и мыла — скребла, — запястья ныли от боли, каждая клеточка тела дрожала. но в этот момент тебе казалось, что ты находилась вне своей телесной оболочки, наблюдая за собственными действиями будто со стороны. 

кровь мамы была повсюду, просачивалась в щели между плитками, запятнала стены в тех местах, где по ним били её молотящие руки. на кухне всё ещё пахло порошком, мукой, застарелым потом, гнилью. казалось, что она наблюдает из тени, выжидая момента, чтобы вернуться.

мысли в твоей голове путались, закручивались в спирали, пока ты продолжала отмывать полы. вы действительно её убили? её действительно больше нет? тряпка выскользнула у тебя из рук. дрожащими пальцами ты прикрыла рот, сдерживая рыдание. 

лопата калеба с силой вонзалась в мёрзлую землю, снова и снова, лязг металла о камень отдавался эхом в ночной тишине. его мышцы горели, но он не останавливался, — не мог остановиться. его грудь вздымалась, каждый вдох был прерывистым, хриплым. грязь летела на его ботинки, на джинсы — ему было всё равно. всё, что калеб мог видеть, даже сейчас, когда всё закончилось, — её, — как руки мамы сжимали твои волосы, как её ногти впивались в твою кожу, как её голос срывался на нечеловеческий крик.

в ушах калеба всё ещё стояли твои крики, панический звон разбитой посуды, гортанные, ужасающие звуки, которые издавала мама. как будто что-то заползло внутрь неё, завладело ею. может быть, душа её мужа, а может демон.

калеб был в бешенстве. вот и всё. мгновение назад он был в сарае — собирал инструменты, думал о предстоящей дороге, а потом услышал тебя, — и мир потерял свои очертания. руки калеба сжались в кулаки прежде, чем он смог осознать. ноги несли его по коридору так стремительно, и когда калеб увидел её — увидел маму, вцепившуюся в тебя, — всё внутри него оборвалось. 

перед глазами всё поплыло, в ушах зазвенело, как от статического электричества, и не осталось ничего, кроме инстинктивного желания: убрать её от тебя. убить её, если придётся. 

и он сделал это.

калеб остановился, опёршись на лопату, плечи его тряслись. он уставился на глубокую яму, которую вырыл возле яблони, пот стекал по его подбородку, несмотря на холод. 

калеб не сожалел.

он уже даже не дрожал.

он был рад, что мама была мертва. 

— 18

внизу, у двери в подвал, ты ждала, обняв себя руками, глаза были широко распахнуты, опустошённые. ты ничего не говорила, просто смотрела на калеба, на кровь, размазанную по его одежде, а затем — на тело, лежащее на покрытом брезентом полу. мама. плотно завёрнутая в пластик, как дешёвое мясо на рынке. её лица теперь не было видно, но это и не было нужно — ты всё ещё чувствовала её присутствие. ощущала, как яд витает в воздухе. 

— она готова, — тихо сказала ты голосом хриплым, едва ли похожим на твой собственный. калеб просто кивнул, крепко стиснув зубы, и схватился за другой конец брезента.

вместе вы потащили маму вниз по ступенькам подвала. каждый глухой удар её тела о лестницу заставлял вас обоих вздрагивать, но вы не останавливались. в подвале было холодно и сыро, на цементном полу оставались следы от ваших босых стоп. и снова вас поразил этот запах — химический, гниющий, металлический. морозильник стоял в углу, подобно могиле, и тихо гудел в ожидании.

калеб остановился, грудь его тяжело вздымалась. 

— на счёт три.

ты взяла себя в руки.

— один… два… три.

её тело было тяжёлым и неуклюжим, пластик заскрипел, когда вы подняли маму — то, что от неё осталось, — и положили в морозильную камеру. это был не первый труп, который там обнаружили. вы оба это знали.

муж мамы тоже был там. или вернее... то, что от него осталось. в мерцающем свете морозильной камеры можно было разглядеть пластиковую обёртку — части тела человека, сморщившиеся и покрытые льдом. голова была склонена набок, рот распахнут в застывшем немом крике. рука согнута под неестественным углом, рёбра торчат из разорванной плоти, в некоторых местах — обглоданные до самой кости.

ты прижала руку ко рту, с трудом сглотнув. калеб застыл рядом, глядя вниз широко раскрытыми потемневшими глазами.

— я всё думала, — прошептала ты дрожащим голосом, — что мясо...… иногда у него другой вкус. слишком... мягкое. а на вид слишком тёмное. 

взгляд калеба — затравленный, испуганный — метнулся к тебе. его голос был напряженным:

— помнишь, как мы спросили её об этом? за ужином?

о, конечно. ты помнила, даже слишком хорошо. 

было уже поздно, стояла невыносимая жара, и обеденный стол был накрыт так же, как и всегда: рис, зелень и большая кастрюля тушёного мяса. ты, ковырялась в своей тарелке, нахмурившись.

— мясо на вкус странное, мама, — сказала ты тихо, бросив короткий взгляд на калеба. 

он посмотрел на тебя, затем на маму. 

— да. оно… отличается. 

мама не поднимала глаз от своей тарелки.

— ешьте. еду выбрасывать нельзя.

— но… — начала ты, но умолкла, когда мама со стуком опустила палочки для еды, отчего тарелки задребезжали. 

— не задавай глупых вопросов. 

на этом всё закончилось. вы с калебом опустили головы, набирая полные порции разноцветными ложками, — глотая быстро, стараясь не обращать внимания на странную консистенцию и горьковатый привкус. ни один из вас не осмелился заговорить об этом снова.

сейчас же, стоя в подвале, ты задрожала сильнее, обхватив себя руками. наконец, калеб с громким стуком захлопнул крышку морозильника, плотно закрыв её на замок. некоторое время он стоял с закрытыми глазами, положив руку на крышку.

ты кивнула сама себе, но всё происходящее казалось нереальным, ненастоящим. морозильник привычно гудел. а эхо голоса мамы всё ещё гремело в ваших черепах. 

калеб подошел к верстаку, взял наполовину смятую пачку сигарет и закурил. он затянулся, затем передал сигарету тебе, будто для него это было нечто естественное, как будто делиться — значит выживать.

ты приняла сигарету трясущимися пальцами, вдохнула глубоко и  дым осел в твоих лёгких острым и горьким привкусом. вы оба стояли там — притихшие, потрясённые, — отблески тлеющего огонька сигареты мерцали между вами, словно заключая тайный договор.

калеб вновь протянул тебе сигарету, его пальцы едва-едва коснулись твоих. ты затянулась, но руки дрожали так сильно, адреналин давно выветрился, на смену пришла усталость. дым тяжело оседал в лёгких, словно не мог заполнить пустоту, образовавшуюся в груди. 

— её больше нет, — сказала ты тихо, больше самой себе, чем калебу. глаза были прикованы к полу, как будто ты ждала, что её голос раздастся из-за стен, что она, топая, выйдет в коридор и поймает вас обоих. снова.

калеб выдохнул горький дым вместе со словами:

— да. её больше нет. 

ты уставилась на сигарету, сжимая её пальцами.

— это... кажется ненастоящим.

калеб стиснул зубы, затем посмотрел на тебя, и взгляд его был пронзительным, острым.

— хорошо. потому что это должно казаться ненастоящим. она была… она заслужила это. 

ты сглотнула, слова застряли в горле.

— я продолжаю думать, что она вернётся. как будто всё это не имеет значения, потому что она всё ещё... здесь. в этом доме. в моей голове.

калеб придвинулся ближе, внимательно наблюдая за тобой. его голос смягчился, но не утратил резкости.

— она больше не сможет причинить нам боль.

тогда ты посмотрела на него, моргая быстро, сигарета дрожала в твоих пальцах.

— я всё ещё слышу её. как будто она всё ещё… кричит. как будто всё ещё говорит мне, что я ничто.

калеб выдохнул неспешно, протянул руку и забрал сигарету у тебя из рук. он глубоко затянулся и выпустил струю дыма, которая заструилась между вами. 

— она разрушала нас. все эти годы… делала нас идеальными. будь тише, веди себя хорошо, стань лучше — и для чего, ради чего это всё? только для того, чтобы она смогла снова сорваться на нас, разломать. 

— она всегда поступала со мной хуже, — прошептала ты. 

рука калеба дёрнулась, крепче сжимая сигарету.

— я знаю. — его голос дрогнул, полный вины и чего-то более горячего, злого. — я должен был остановить её. я должен был...

ты быстро покачала головой, обрывая его.

— мы были детьми. мы ничего не могли поделать.

калеб уставился на тебя, глаза его остекленели, налились кровью. 

— теперь мы сделали хоть что-то.  

ты прикусила губу так сильно, что почувствовала привкус железа во рту.

— не знаю, станет ли от этого лучше. 

— всё закончилось, — сказал калебо тихо, но достаточно уверенно. — этого более, чем достаточно. 

некоторое время вы сидели молча, передавая сигарету друг другу, пока от неё не остались только пепел и дым между пальцами. тишина давила своей тяжестью, но теперь она была другой, как будто что-то раскололось внутри дома.

— что мы скажем… когда люди спросят? — спросила ты наконец.

калеб бросил окурок в пепельницу, вытер руки о джинсы, прежде чем заговорить:

— скажем, что она поехала навестить родственницу. далеко отсюда. может быть, двоюродную сестру, — кого-то из старой деревни, где-нибудь на востоке. 

— и на сколько она уехала?

— на недели. может быть месяцы. никто не усомнится, если мы скажем, что она готовится к чему-то важному. возможно, к наследству от больного дяди. скажем что угодно, что будет звучать достаточно правдоподобно. 

— разве им не покажется странным то, что мы всё ещё здесь, а не с ней.

калеб встретился с тобой взглядом, — спокойный, собранный.

— мы скажем им, что она оставила нас за главных. потому что она доверяла нам. мы будем вести себя, как обычно. будем вести себя естественно. 

ты кивнула медленно, почти механически:

— а что, если они не поверят?

на этот раз лицо калеба напряглось, челюсть его застыла, окаменела.

— тогда продолжим лгать. мы не пропадём. мы всегда прикроем спину друг другу, так и справимся. 

ты уставилась на свои руки, которые, даже после стольких попыток отмыть, оставались в пятнах крови. 

— мне всё время кажется, что она наблюдает. 

калеб наклонился вперед, откидывая твои волосы назад. его прикосновение было таким нежным, что это почти надломило тебя.

— она не смотрит. 

твоё горло обожгло. ты моргнула, глядя на руку калеба, на тот самый, такой знакомый шрам на костяшке. 

— что, если мы никогда не почувствуем себя свободными?

калеб вздохнул, его голова мягко прижалась к твоей.

— тогда, по крайней мере, мы будем вместе. 

ты закрыла глаза, цепляясь за эту маленькую, тихую правду.

вы вместе. всё ещё дышите. всё ещё здесь.

и что-то внутри говорило, что этого более, чем достаточно. 

— 19

вы продолжали жить своей жизнью.

кур по-прежнему нужно было кормить. сад по-прежнему нуждался в уходе. несмотря ни на что, дом не рухнул под тяжестью того, что вы сделали.

когда люди спрашивали, — а они спрашивали, настороженно поначалу, — калеб давал такой же простой ответ, как будто это была отрепетированная, аккуратно сложенная правда. 

— мама уехала к своей двоюродной сестре на побережье. сказала, что ей нужно время. дела семейные.

ты кивала поддакивающе, улыбалась мягко и немного рассеянно. говорила что-то вроде: «она передаёт вам привет» или «мы присматриваем за домом, пока она не вернётся». такая вежливая чепуха устраивала большинство из горожан.

однако не всех.

потому что многое изменилось. 

теперь ты распускала волосы, ела, когда была голодна, спала, не слыша шагов, крадущихся по коридору. калеб починил сломанные перила на крыльце, вымыл окна, снова начал насвистывать разные мелодии. иногда он даже спускался к реке, закатывал рукава и стоял по щиколотку на мелководье, смеясь, когда пескари кусали его за пальцы на ногах. 

гниль перестала распространяться.

и для горожан это было странно.

потому что горе не должно было смягчать вас. оно должно было вывернуть вас наизнанку. должно было превратить вас в нечто неузнаваемое.

однако вы с калебом выглядели… лучше. 

он держался прямее, говорил более чётко, а глаза, когда-то потускневшие от бесконечных бессонных ночей, теперь были спокойными и сосредоточенными. ты больше улыбалась — на рынке, в храме, чему угодно. синяки под твоими глазами исчезли. ты больше не вздрагивала, не подскакивала от громких голосов. 

и люди заметили. 

и люди начали шептаться. 

ваш дом всегда был местом, которого горожане старались избегать, переходить улицу. но теперь они смотрели на него куда дольше. выглядывали из-за занавесок. уделяли слишком много внимания тому, как часто калеб ходил в город один, и как ты всегда ждала его возвращения на крыльце. 

дело было не только в том, что мама «уехала».

а в том, что вы казались… светлее. более живыми. как будто её отсутствие позволило вам стать кем-то совершенно иным. 

и это — больше, чем тайна, больше, чем ложь, — было тем, что по-настоящему выбивало их из колеи. 

потому что какие дети будут процветать, когда их мать исчезает?

и что это за семья, которая переживает траур без скорби?

именно тогда люди стали наблюдать за вами куда более внимательно, остро. 

они заметили, что вы больше никогда не запираете входную калитку. и что свет в спальне наверху горит до поздней ночи. что калеб порой слишком долго смотрит — буквально пялится — на тебя, когда ты не видишь, и что твоя рука задерживается на его спине слишком уж нежно, когда ты передаёшь ему тарелку с супом. 

шёпот перерос в подозрения.

вы были слишком близки.

слишком фамильярны, любезны друг с другом.

это не было правильным. 

было уже около полуночи, когда мисс марта направлялась домой по тропинке, ведущей в сад, с охапкой полузавядших гвоздик и выщербленной формочкой для пирога, которую позаимствовала на поминках у кузины. небо было затянуто тяжелыми облаками, слышалось пение сверчков, а деревья мерцали от тепла, ещё сохранившегося после долгого дня. марта шла медленно, как будто сами тени могли что-то нашептать ей, если она задержится достаточно надолго. она всегда выбирала длинный путь — говорила, что это полезно для её коленей, но все знали, что это не так.

марта обладала особым даром видеть то, что не предназначалось для всеобщего обозрения и чужих глаз. она гордилась тем, что знала, чья дочь сбежала из дома, кто рано начал пить, у какой вдовы мужское пальто сушилось у камина. марта была неофициальным «историком позора» всего города, летописицей светских скандалов.

в ту ночь она открыла для себя новую главу.

марта остановилась у забора, за которым фруктовый сад выходил на задний двор, а дом, словно рана, прятался между деревьями. свет из заднего окна был приглушённым, золотистым, — мерцающим, точно пламя свечи. занавески были небрежно раздвинуты, и дуновение летнего ветерка дразняще распахивало их.

и затем марта увидела его. 

калеб стоял спиной к окну, стекло за его спиной запотело, а силуэт вырисовывался благодаря тусклому золотистому свечению лампы. сияние это отбрасывало ореол на его обнажённые плечи, превращая скользкую от пота кожу в нечто священное, — как у падшего святого, застигнутого на середине исповеди. 

его грудь поднималась и опускалась с едва заметным усилием, дыхание было неглубоким, дрожащим. джинсы были приспущены и небрежно расстёгнуты, липли к бёдрам, грозясь соскользнуть при каждом подрагивании мышц.

калеб не двигался, — не осмеливался. его руки были прижаты к стене — напряжённые, с побелевшими костяшками, — как будто он пытался удержаться на плаву в мире, который продолжал крениться, разрушаться. 

голова калеба была низко опущена, подбородок почти касался груди, спутанные тёмные волосы ниспадали, скрывая его лицо в тени. он всё ещё не поднимал глаз.

и — о боги, — ты тоже была там. 

зажатая между его телом и штукатуркой, — задыхающаяся, ловящая губами воздух. 

твоё платье сидело небрежно — одна бретелька сползла с плеча, подол высоко задрался на бёдрах. платье — тонкое, хлопковое, идеальное для лета, — белое с крошечными голубыми цветочками. мама бы сказала, что оно «слишком мягкое для девочки твоего возраста». оно липло к твоей влажной коже, полупрозрачное из-за капелек пота. на твоей ключице расцветали едва заметные фиолетовые отметины, багровели на шее, — там, где только что были губы калеба. не яростные, а трепетные, почтительные. 

одна твоя рука зарылась в его волосы, другая — вжималась в поясницу. обвив ногой его бедро, ты упёрлась босой ступнёй в обои, стремясь притянуть калеба ещё ближе, хотя между вами уже не осталось свободного пространства. дело было не только в позе — но в том, как были закрыты твои глаза, как приоткрыты мягкие губы, как слабый звук твоих тихих вздохов эхом отражался от стен. 

выглядело так, будто калеб молился. будто твоё тело было алтарём, а он всё никак не мог прекратить исповедоваться. 

именно тогда марта бросила всё, что было в её руках. 

жестяная формочка для пирога с металлическим звоном упала на землю, гвоздики разлетелись, точно испуганные птицы. один цветок упал «лицом вниз», пачкаясь в пыли. у марты перехватило дыхание. она медленно попятилась, едва не споткнувшись о корень, сердце в груди колотилось так громко, что заглушало стрёкот цикад. марта могла бы отвести взгляд. могла бы развернуться и пойти обратно тем же путём, которым пришла.

но она не сделала этого. 

вместо этого марта стояла и смотрела — стремительно бледнеющая, с дрожащими пальцами у горла. она смотрела, как калеб одной рукой сжимал твой подбородок, шептал что-то тебе в щёку, целовал в губы так, как будто умирал с голоду и только ты могла его спасти. его бёдра двигались ритмично — вперёд, отчаянно, болезненно, — как будто он пытался  слиться с тобой, лишь для того, чтобы вновь почувствовать себя целым. 

а затем калеб поднял глаза.

неспешно. совсем не испуганно. просто… осознанно как будто всегда знал, что она — марта, — была там. глаза калеба — неестественные, фиолетовые, были будто подсвечены изнутри чем-то, что не имело ничего общего с человеческим, — встретились с её сквозь тёмное стекло. 

и калеб даже не моргнул. не дрогнул ни единым мускулом.

лишь прижал тебя к себе ещё крепче, одной рукой обхватив за талию, а другой продолжая ласкать твою челюсть, будто ты была чем-то священным. как будто калеб защищал тебя от её взора. как будто призывал её отвести взгляд первой. 

калеб обнимал тебя так, будто вы были погружены в нечто древнее и нечестивое. что-то слишком святое, сакральное, чтобы мир мог это понять. что-то, что не заботилось ни о грехе, ни о позоре, ни о последствиях. 

и в этот момент марта поняла две вещи:

она увидела, что дьявол смотрит на неё в ответ.

и, что ещё хуже, он был влюблён. 

— 20

той первой ночью марта никому ничего не рассказала. 

она плелась домой, придерживая юбку обеими руками, цветы были давно позабыты, а одолженная жестяная формочка для пирога при каждом шаге оставляла отметины на её бедре. во рту у марты пересохло, а в горле першило от звука, что она так и не смогла издать. образ — правда — запечатлелся у неё перед глазами, словно священное видение, прогорклое, стухшее. 

в ту ночь марта не спала. лишь сидела в своём кресле у окна, глядя на фруктовый сад, на тот дом, что скрывался за ним. и взгляд её был нечитаемый — таким смотрят на волков. или на молнию. 

а к утру история уже начала складываться у неё в голове — дрожащие слова сплетались друг за другом. 

сначала она рассказала об этом своей кузине — не напрямую, — лишь несколько потрясённых, дрожащих слов в церкви, когда они поправляли платки и разглаживали складки на юбках. 

— там происходило нечто неправильное, — шептала она, взмахнув руками, точно испуганная птица. — я видела… я видела то, чего не должна была. 

кузина наклонилась к ней ближе, затаив дыхание:

— что же ты увидела?

марта лишь покачала головой, широко распахнув глаза.

— такое, что невозможно стереть из памяти, — вот и всё, что она могла рассказать. а кузина, сгорая от нетерпения и широко раскрыв рот, дополнила остальное. 

к концу воскресной службы об этом узнала жена мясника. затем — школьная учительница. затем, женщина, управляющая пансионом, передала эти слова девушке, подметавшей церковные ступени. а та в свою очередь прошептала это своему брату. он — своим друзьям с грязью под ногтями и похотью в глазах. 

история становилась всё более насыщенной, распухала и лоснилась от намёков. она клубилась, как дым во рту после сигареты, меняла форму с каждым пересказом. фруктовый сад, долгое время служивший источником слухов, обрастал всё новыми ужасами.

горожане говорили, что мама вообще не ездила навестить двоюродную сестру.

говорили, что она что-то увидела — или услышала — и скрылась в ночи. или ещё хуже: что её закопали в землю и засыпали сладко пахнущими цветами и ложью.

говорили, что мальчик и девочка — калеб и ты — привыкли спать в одной постели. что девочка произносила его имя, как псалом, а он касался её, точно она — сам алтарь. говорили, что они приезжали в город только тогда, когда им были нужны хлеб или нитки, и уезжали так же быстро, — раскрасневшиеся, светящиеся изнутри, подобные свечам, что горят с обоих концов.

город встал на дыбы.

пожилые женщины воротили носы от ограды фруктового сада, прижимая к себе корзины с покупками, словно те могли защитить их от богохульства. мужчины в парикмахерской бормотали в свои бритвенные чашки о гнили, что течёт в молодой крови, и о том, что происходит, когда дом слишком долго остается без присмотра. даже дети перестали срезать путь по проселочной дороге, клянясь, что деревья перешептываются друг с другом, и что по ночам они видят странные огни, мерцающие за занавесками.

почтальон, который дважды в неделю проходил мимо вашего дома, клялся, что видел калеба на крыльце без рубашки, с сигаретой в зубах, а из окна за его спиной, словно дым, вился девичий смех. он не стал махать рукой, лишь стоял и смотрел, пока мимо не проехал грузовичок почтальона. 

— они не ведут себя так, как должны вести себя брат и сестра, — шептался почтальон после уже в городе. — никогда не видел, чтобы брат и сестра так смотрели друг на друга.

и всё же дом был тих. не тронут. не совсем мёртвый, но и не совсем живой. 

вы с калебом проживали свои дни так, словно ничего не изменилось. он клал тебе руку на поясницу. ты носила свободные платья, которые спадали с плеч, а на коже расцветали полускрытые отметины, напоминающие синяки — засосы. вы оба выглядели ярче. наполненнее. словно то, что вы прятали под половицы, наконец перестало преследовать вас. 

но именно это приводило мысли горожан в беспокойство. 

вы были счастливы. 

а в этом городе счастье без разрешения считалось самым страшным грехом из всех возможных. 

поэтому, когда мисс марта перешла улицу, чтобы не столкнуться с вами в бакалейном переулке, когда пастор начал чуть громче проповедовать о чистоте и покаянии, когда кто-то бросил библию в ваш двор глубокой ночью — это было не просто от отвращения.

это был страх.

в саду выросло нечто, чему никто не мог дать названия.

и это что-то расцвело прямо у них на глазах. 

— 21 

страх усиливался — гноился, точно рана.

ко второй неделе перешептывания превратились в планы.

пастор созвал специальное собрание — поначалу только для женщин. он сказал, что это был молитвенный круг, хотя никто не молился. они собрались в зале братства при слабом свете фонарей и шёпотом высказывали свои опасения, больше похожие на проклятия. наконец, мисс марта была той, кто сказал то, о чём думали они все:

— они грешники. в этом доме происходит что-то нечестивое. 

ей в ответ закивали — медленно и торжественно. а затем жена пастора всегда тихая, всегда наблюдающая за всем и каждым, заговорила:

— это похоже на содом, разве нет? внешне всё мило, но внутри сплошная гниль, скрытая под кожей. и этот грех разрастается. 

после этого разговоры перестали касаться лишь того, что вы с калебом делали, — но и того, что всё это означало. порча. проклятие. болезнь, которая может перескакивать из одного дома в другой, если не искоренить, не вырвать с корнем. матери стали прижимать своих детей к себе. отцы оторвались от газетных колонок, плотно сжав губы. 

в то воскресенье пастор поднялся на кафедру с чувством, будто огонь обжёг ему горло. он не называл ваших имён — не прямо, — но каждое слово звучало, как осуждение:

— они отвернулись от господа, и господь отвернулся от них. мы не созданы для того, чтобы молча наблюдать на пороком, грехом, что процветает рядом. вы знаете, что нужно делать. 

в церкви воцарилась тишина — плотная, ознаменовавшая конец.

мужчины остались после того как умолк последний псалом. 

они говорили тихо под большим деревянным крестом, окружённые запахом воска и старой кожи. первым прозвучало имя калеба. затем — твоё. и лишь потом — мамы. сколько же времени прошло с тех пор, как её кто-нибудь видел в последний раз? кто-то спросил, возможно ли, что она вообще никуда не уезжала?

в ту ночь кто-то зажёг факел.

и в тот же миг линия была пересечена, пути назад не было.

деревья в саду, казалось, зашептались громче на ветру, их листья подрагивали, точно нервные ладони. даже сверчки смолкли. ты чувствовала это позвоночником, всем естеством — что-то изменилось. что-то приближается.

и затем раздался стук в дверь.

довольно поздний час. слишком поздний, чтобы значить что-то хорошее. 

калеб открыл дверь: в поношенных джинсах, рубашке с длинными рукавами, закатанными до локтей, к кончикам которых прилипла пыль. казалось, будто он только что вышел из подвала или с дальнего конца сада. его волосы были растрёпаны, а на лице виднелись тени, похожие на старые синяки. 

за приоткрытой дверью стояли три фигуры — элиас, ройс и томас, — мужчины, закалённые годами проповедей и молчания. в руках элиаса была библия в кожаном переплёте, обветшалом и шелушащемся, как старая кора, пальцы сжимали её так, словно это было оружие. у ройса на груди висел моток верёвки, довольно толстой и даже на вид прочной, как будто ей там было самое место, его челюсть была сжата, в глазах сияла решимость. томас, всегда молчаливый, сжимал ржавую лопату с зазубренными от долгого использования краями — металлический край её мягко ударялся о перила крыльца, когда тот переступал с ноги на ногу. словно бы ей терпелось вновь набрать земли, вонзиться в неё. 

мужчина, стоявший впереди, — элиас, священник, диакон, — склонил голову в притворной любезности. на губах его искусственная, безжизненная улыбка, слишком натянутая, демонстрирующая пожелтевшие зубы.

— добрый вечер, калеб. мы бы хотели поговорить. 

калеб не стал открывать дверь шире, стоял подобный статуе, заполняя собой пространство и держась одной рукой за косяк. свет на крыльце мигнул один раз, прежде чем загореться ровно. 

— вы не выглядите как те, кто пришёл «поговорить», — сказал калеб тихо. 

томас усмехнулся — низко и мрачно.

— зависит от того, как пойдёт разговор. 

улыбка элиаса не дрогнула, когда он начал: 

— у нас были… опасения. волнения. в этом городе зародилась некая болезнь, калеб. и люди говорят, что корни её здесь, в этом доме. 

бровь калеба дёрнулась, но губы остались сжатыми в тонкую линию. 

элиас переступил с ноги на ногу, прочистил горло:

— где твоя мама, сынок?

калеб медленно моргнул. 

— её здесь нет.

— это не ответ на мой вопрос.

ройс слегка наклонился вперёд, волокна ткани на нём заскрипели от этого движения. 

— мы слышали, что она никогда не уезжала. что она всё ещё здесь, под вашими половицами, подкармливает розы.

калеб стиснул зубы:

— её здесь нет, — повторил он ещё раз. 

элиас прищурился:

— её никто не видел уже несколько недель. с тех самых пор, как девочка надела свой фартук и принялась хозяйничать на кухне. с тех пор, как на рынке появился хлеб с твоим именем. люди судачат.

— они всегда это делают, — ответил калеб. — разница теперь лишь в том, что они слушают друг друга.

— и они слушают господа, — отрезал элиас. — он говорит нам, что в этом доме что-то не так. что ты и та девушка...

— ты имеешь что-то против неё? — сказал калеб, голос прозвучал низко и остро.

элиас продолжал говорить, словно не слыша калеба:

— … вы живёте не так, как живут приличные люди. они слышат эти звуки, калеб. видят её в городе с обнажёнными плечами. и эти отметины, что цветут на её коже, подобно синякам, на её шее. говорят, она ходит как женщина, которая уже принадлежит кому-то. 

калеб даже не вздрогнул:

— потому что так и есть.

ройс шагнул вперёд.

— значит, ты признаёшь это. что вы не брат и сестра.

— мы никогда ими не были. 

— тогда кто же вы? — спросил элиас, опасно блеснув глазами. — любовники? язычники? отмеченные дьяволом или сумасшедшие?

калеб встретил его взгляд с таким холодным, почти ледяным спокойствием, что это обожгло.

— мы — то, что вам не дано понять. 

— вы — сам грех, — сказал элиас, выплёвывая это слово так, словно оно было мерзким, нечестивым на вкус.

— нет, — продолжил калеб. — мы — всего лишь зеркало. и вам попросту не нравится то, что вы видите.

лопата чиркнула по крыльцу.

— где она?

— она на кухне, — тихо сказал калеб. — готовит ужин. моет руки в раковине и что-то напевает себе под нос. у нас в погребе осталась репа, и она хотела поджарить её с розмарином. сказала, что от неё в доме пахнет теплом. 

улыбка элиаса дрогнула.

— она не знает, что мы здесь?

калеб снова встретился с ним взглядом.

— знает.

— и она не боится?

губы калеба растянулись в подобие улыбки, но то, что не было ею. это было нечто куда более древнее, неизменное, тяжёлое, чем любой страх, который они принесли с собой, придя сюда. 

— она не боится, — сказал калеб. — потому что у неё есть я. 

и затем он закрыл дверь — неспешно, но ясно давая понять, что разговор окончен. никакого стука. лишь тихая завершённость, как в последней строке молитвы. 

внутри щёлкнул засов.

а снаружи, на крыльце, мужчины застыли на месте. позади них мерцали факелы, и они не были уверены, что их только что не прогнало нечто нечестивое… или нечто священное. 

— 22

голоса толпы гремели, подобно надвигающейся буре, за пределами садового домика. крики «грешники! покайтесь!» и «отвернитесь от своих пороков!» эхом отражались от стен. фонари прыгали, точно разъярённые светлячки, отбрасывая длинные дрожащие тени.

калеб стоял у входной двери, одетый в поношенные джинсы и рубашку с длинными рукавами. выражение его лица было непроницаемым, но взгляд — твёрдым, решительным. ты стояла рядом с ним, в воздухе стоял тяжёлый запах бензина, а на грудь давила тяжесть того, что должно было произойти. 

в этой толпе лицо гидеона было бледным и растерянным, его взгляд метался между разъярёнными людьми и домом, где жили вы с калебом. родители притащили его сюда, заставили петь ненавистный хор, от которого ему хотелось скрыться, сбежать. 

голос калеба прорвался сквозь хаос:

— мы здесь. чего вы хотите?

элиас шагнул вперёд, в его руках — библия.

— вы отвернулись от бога. сегодня это закончится. 

вы с калебом обменялись взглядами — безмолвное понимание посреди хаоса. ни один из вас не был настолько наивен, чтобы думать, что бегство спасёт вас. вы могли убежать в ночь, раствориться в тенях за пределами сада.

но вы оба знали правду. 

пока вы живёте, то лишь повторяете цикл, которому вас научила мама, — тому, как любовь может поглощать и разрушать, как это было в ее отношениях с мужем. вы любили друг друга слишком сильно, так, что это становилось опасно. вы боялись, что однажды любовь поглотит вас целиком — тело и душу, подобно медленному, безжалостному огню. 

рука калеба нашла твою, пальцы крепко сжались. его голос был тихим, полным горячей, неистовой нежности:

— мы не можем продолжать бежать от того, кем являемся. мы любим слишком сильно. и эта любовь… она может разорвать нас на части, как однажды уже разорвала их. 

ты кивнула, ком в горле становился всё тяжелее.

— мы не боимся смерти, калеб. мы боимся прожить жизнь, в которой любовь станет клеткой или, что ещё хуже, — оружием.

калеб откинул прядь волос с твоего лица, его фиолетовые глаза горели от чувств, — неподдельных и пылающих.

— если это наш конец, то мы будем вместе. на наших собственных условиях. 

крики толпы затихли, когда ты вытащила из кармана маленькую зажигалку. пламя вспыхнуло, — ровное и яростное.

ты уронила пылающий металл на залитое бензином крыльцо. раздалось шипение, затем — рёв, — и пламя охватило дерево, словно живое, изголодавшееся существо.

калеб обнял тебя, прижимая к себе, а тепло клубилось и закручивалось вокруг дверного проема.

в последний раз он прошептал тебе в кожу:

— я люблю тебя. 

— и я люблю тебя, — выдохнула ты в ответ, голос был немного надломленным, но уверенным. 

взявшись за руки, ладонь в ладонь, вы шагнули в огонь. в пламя, которое положит конец боли, страху, и завершит цикл.

крики толпы снаружи стали более яростными, неистовыми. одни просили пощады, другие плакали, иные замерли в ужасе. 

а гидеон, с разбитым и тяжёлым сердцем, стоял на краю, зажатый между требованиями родителей и сокрушительной правдой о двух людях, которых он любил больше всего, — тех, кто предпочёл огонь страху.

дом в саду горел ярким пламенем, становясь очевидным, ярким свидетельством любви, слишком яростной, слишком надломанной, чтобы выжить в мире, построенном на страхе. 

— 23

к рассвету от домика рядом с садом остался лишь почерневший скелет — обугленные руины, где пламя всю ночь предавалось своему беспощадному танцу. огонь пожрал всё: стены, некогда хранившие смех и тайны, полы, гладкие от шагов, и хрупкие воспоминания, хранившиеся в балках.

утренний воздух был полон дыма и пепла, которые всё ещё лениво поднимались в спирали на фоне бледного неба. полицейские оцепили место происшествия жёлтой лентой, их лица под широкополыми шляпами были мрачными и бесстрастными. пожарные в тяжёлом, покрытом сажей снаряжении бродили среди руин, поливая тлеющие угли из шлангов и ощупывая обломки в поисках признаков жизни.

горожане собрались за ограждениями, широко раскрыв глаза и приглушив голоса — полные страха и восхищения. они тщательно просеивали пепел, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то след тебя или калеба, хоть какой-то знак, хоть какой-то намёк на ваше существование.

но ничего не было.

ни костей. ни пепла. ни останков, которые можно было бы оплакать.

остались лишь две реликвии. 

возле потрескавшегося, почерневшего очага лежал хрупкий скелет пожилой женщины — изящный изгиб её костей, несомненно, выдавал женскую сущность, хрупкую, как затихающий псалом. рядом с ней покоился обветренный череп, выбеленный годами под землёй, безмолвный и вечный — мужской череп, треснувший, но незыблемый.

по толпе со скоростью лесного пожара пронесся шепот.

— мама... и её муж.

гидеон стоял в стороне, его дыхание клубилось в холодном утреннем воздухе. когда-то он бегал по этому саду: гонялся за бабочками под тяжёлыми, залитыми солнцем ветвями старой яблони, и его смех смешивался с твоим и калеба ещё до того, как шёпот превратился в слухи, а страх превратился во что-то более тёмное.

яблоня всё ещё стояла там — высокая и гордая, — посреди развалин, её узловатые ветви дерзко изгибались навстречу бледному рассвету. её кора обгорела до чёрного цвета у корней, но зелёные листья упрямо держались на ветвях, мерцая изумрудным пламенем на фоне пепельно-серого неба.

взгляд гидеона был прикован к дереву, его голос был еле слышен, словно он обращался к духам, парящим в воздухе, полном дыма и пепла. 

— они сгорели подобно терновому венцу, который носят и святые, и грешники… но корни их глубже огня. они — мученики этого сада, несущие любовь, которая и спасала, и губила.

его глаза — тяжёлые от печали и сожаления, — обводили израненную землю под деревом. воспоминания нахлынули на него: безрассудная улыбка калеба, то, как он когда-то с нервным смехом вырезал твои инициалы на своей коже; твои обещания шёпотом — хрупкий бунт против тьмы, которой мама учила вас бояться.

гидеон сглотнул, тяжесть момента глубоко укоренилась в его костях, засела там, почти сроднилась. его вынудили присоединиться к толпе, подталкиваемого страхом родителей и безжалостными проповедями священника. но даже сейчас, стоя здесь, среди пепла, гидеон знал правду: эти двое любили слишком сильно, чтобы жить в столь жестоком мире. они сами выбрали свою судьбу — не из безысходности, а из отчаянной надежды разорвать порочный круг, сковывавший их с детства.

— их любовь была одновременно спасением и жертвой, — прошептал гидеон. — как две ярко сияющие звезды, они поглощали друг друга, чтобы спасти то немногое, что оставалось.

сад затаил дыхание, — безмолвный свидетель истории, которую огонь не мог стереть.

истории любви, не подлежащей осуждению.

истории о разбитых цепях и цене свободы.

и под яблоней гидеон поклялся, что память о вас никогда не померкнет, — что даже самое сильное пламя не сможет уничтожить корни души.

1 — в оригинале слово «sweet», то есть, здесь речь идёт о сладком вине, которое получится из винограда, который вырастет на удобрении, которое джозефина сделает из мужа, чтобы он принес хоть какую-то пользу.

2 — в оригинале «boys grew up. they get taught to fear what don’t make sense. what don’t bleed the way they do.» — когда мальчики вырастают, их учат бояться тех, кто от них отличается. конкретно what don’t bleed the way they do является еще и отсылкой на месячные. то есть мальчиков учат бояться девочек, из-за того, что у них есть месячные.

3 — «the shape of something quiet and coiled» — это метафора на то, что их чувства как затаившаяся в корнях древа змея.

4 — «but Mama said the world beyond the hills was all teeth and no tongue» — мир за холмами (за пределами города) сплошные зубы без мягкости языка. то есть, Мама имеет в виду, что внешний мир раскусит их, прожует и выплюнет, но никто этого даже не заметит. мир поглотит их, не испытав ни капли удовольствия, — их сожрут впустую, что является расточительством, если мы вспомним, что отношение мамы к еде, и ее фразу из восемнадцатой главы о том, что еду выбрасывать нельзя.

5 — «bone wrapped in thread.» — это отсылка на популярный «дедовский» метод удаления молочных зубов. шатающийся зуб обматывают нитью, завязывают узел и дергают за нее, таким образом выдирая и зуб.

6 — «sweet» — это слово здесь используется для указания на неиспорченность, невинность и сладость (в том числе детского мяса)

[yabukimegami]

original here by noneshallenter

ханабуса прожил почти тысячу лет после смерти йори — в одиночестве, боли и томительном желании увидеть ее снова.

он не просто больше не женился, но даже ни с кем не встречался и никогда больше не испытывал романтической привязанности. ханабуса любил сайори и оставался ей верен даже после ее смерти. более того, на протяжении всех этих столетий он все еще не переставал думать о ней.

например, в vampire-knight memories было показано, как айдо несколько раз планировал сдаться. но затем вспоминал сайори и заставлял себя продолжать двигаться. снова и снова. в конце концов, все его усилия были не напрасны, — лекарство было найдено.

айдо действительно заслуживает покоя. он проделал большой путь от веселого парня, наслаждающегося вниманием учениц из дневного класса, до вампира, глубоко полюбившего и оставшегося верным одному человеку — своей жене.

[lishen-lovergirl]

hi everyone this is @prettyboykatsuki coming out of retirement. mutuals please rb this. i need to discuss the Latest LADS update with everyone and i am absolutely losingmy fucking mind

[yabukimegami]

жажда крови как метафора любви: чувство голода и чувство удовлетворения.

original here by mine-b

когда вампир влюбляется, единственным, что может удовлетворить его голод, становится кровь того, кого он любит. юки и зеро по-разному справлялись со своим влечением друг к другу в течение года, что были разлучены.

как стало известно из 87 главы, зеро питался кровью, что была «осквернена безумием», — кровью вампиров, на которых охотился, — что вполне логично.

юки же, в отличие от зеро, стала куда более отчаянной, когда не смогла насытиться кровью своего жениха — канаме, — и в какой-то момент даже укусила саму себя.

«часть моего сердца принадлежит другому. я всё ещё связана с зеро», — она продолжала чувствовать себя виноватой за то, что не могла быть верна канаме. и он сказал ей взять на себя ответственность за это и пить только его кровь. поэтому, когда юки чуть не сорвалась и не выпила крови зеро в 60 главе, она говорит, что готова принять любое наказание за свой проступок. и, как упоминалось ранее, «наказание» подразумевает, что она не может получить желаемое.

что бы юки ни говорила в течение года, проведенного в особняке куран, её неутолимая жажда была красноречивее всего.

и несмотря на ответственность, которую она взяла, на все обещания и её готовность принять любое наказание, в конечном итоге юки всё равно не справилась. её желания перевесили чувство долга.

в 73 главе ей наконец удается получить желаемое: зеро предлагает ей своё запястье, но юки выбирает шею. она забывает обо всех данных обещаниях, отказывается от ответственности и не думает о возможном наказании. в её мыслях только: «я хочу крови зеро прямо сейчас».

но сам охотник в свою очередь останавливает её до того, как ей удается заглянуть в его мысли. и с тех пор юки больше не пила его кровь.

однако, она знала, что ему это тоже нужно.

в 87 главе она говорит, что теперь знает, как сложно сдерживать свою жажду.

как мы уже знаем, кровь канаме не насыщала её, как следует, из-за чего она даже кусала сама себя. и только после того, как юки выпила крови зеро, она смогла обуздать свою жажду. исходя из этого факта, мы можем предположить, что именно зеро был тем, кто смог утолить ее голод.

в 89 главе юки говорит: «твоя жажда утихнет, потому что девушка, которая её порождала, исчезнет из твоего сердца». юки знала, что зеро не сможет чувствовать голод из-за девушки, о которой не будет помнить. она утолила свою жажду в последний раз и именно тогда увидела — и приняла — все чувства зеро. однако она планировала умереть и поэтому хотела освободить его от любви, чтобы он не страдал от неутолимой жажды и скорби.

[vampireknightconfessions]

It’s impossible for me to ship Kaname and Yuuki, because I believe that love is about equality, and if there has one thing Kaname has never done, it’s to treat Yuuki like an equal.

[vampireknightconfessions]

I think Zero would be heart-broken to find out that Kaname and Bloody Rose used to have a ‘thing’ going on like 10,000 years ago…

[yabukimegami]

этого должно быть достаточно

original here by two-bees-poetry

[yabukimegami]

original here by waylamia cw: ангст

I.

— почему карандаши цветные?

— потому что в них есть краситель: измельчённая краска, смешанная с воском, если точнее.

— а откуда краситель берёт цвет?

— много откуда. из внешнего мира.

— как деревья?

— да, как деревья. или цветы. или фрукты.

— как яблоки!

— в точку. как яблоки.

калеб заучил наизусть ответы на все вопросы, которые ты задавала ему при знакомстве, каждый раз когда учёные возвращали тебя к нему, после экспериментов. «кто ты?» был всего лишь первым из множества вопросов, что ты ему задавала. твоё любопытство было врождённым и безграничным. и с каждым твоим возвращением оно становилось лишь сильнее.

список тем в исследовательском центре гайя был весьма ограничен, поэтому некоторые вопросы калеб слышал чаще, чем ему бы хотелось.

— почему мы всё ещё слышим наши голоса, после того как перестали говорить?

— дверь закрыта, комната пуста, и поэтому наши голоса не могут её покинуть.

— куда уходит солнце, когда становится темно?

— к людям, которые до этого находились в темноте. солнце светит всем по очереди.

— почему уколы такие болезненные?

— потому что иглы — очень острые. а вот кожа мягкая, полная нервных окончаний. я знаю, это может пугать, но на самом деле именно потому, что эти иглы острые, укол получается быстрым и не таким болезненным. когда они острые — это хорошо. и то, что у тебя есть нервные окончания, тоже, потому что с их помощью твоё тело предупреждает тебя об опасности. тебе просто нужно дать понять ему, что всё хорошо. если же у тебя не получается — просто скажи мне.

— врачи знают, что нам страшно? как думаешь, если мы будем плакать, это поможет?

— я не боюсь. и ты.... эй, подойди поближе к стеклу. смотри, если дышать вот так, оно постепенно запотевает. видишь? теперь ты будешь рисовать пальцем фигуры, а я буду угадывать.

II.

в первые годы жизни под опекой джозефины, когда весь мир ещё был чем-то новым и неизведанным, твои вопросы стали сложнее. теперь, для того, чтобы ответить на них, калебу нужно было прилагать больше усилий: находить, осмысливать и преподносить всю собранную информацию простым и понятным языком.

— почему самолеты могут летать?

— потому что их крылья имеют форму, которая помогает самолету держаться в воздухе.

— почему муравьи могут переносить большие вещи, будучи такими маленькими?

— потому что у них лёгкие и прочные панцири, плюс они умеют работать в команде.

— почему перец острый?

— потому что в нем есть химическое вещество под названием капсаицин. именно оно вызывает ощущение жжения во рту.

— о чём щебечут птицы?

— не знаю. может, они переговариваются о том, кто больше всего поймал червяков?

— сколько на небе звёзд?

— слишком много, чтобы можно было сосчитать. попробуй сама, мелкая, сколько можешь насчитать ты?

после каждого ответа следовала тишина. ты хмурилась задумчиво, полностью сосредотачиваясь на переваривании новой информации. а затем хмыкала — иногда одобрительно, иногда растерянно. и если вы оба не знали чего-то, то вместе искали ответ, который бы вас устроил.

калеб всегда был только рад удовлетворить твоё любопытство. хотя, если быть откровенным до конца...

— какой у тебя любимый цвет?

— выйди-ка на свет.

— угх. ладно… ай! калеб, поаккуратнее! ты мне своими пальцами чуть глаз не выколол.

— этот цвет. вот тут.

больше всего калебу нравились вопросы, которые ты задавала, когда хотела, чтобы он научил тебя чему-то.

— ты умеешь завязывать шнурки?

— конечно, калеб умеет. иди сюда, мелкая, научу.

вопросы, которые касались и его, и тебя.

III.

по мере взросления твои вопросы менялись вместе с тобой:

— почему математика такой отстой?

— потому что кое-кто постоянно притворяется спящей каждый раз, когда я начинаю объяснять, как решать дифференциальные уравнения.

— калеб, эта вечеринка такая скучная, может, лучше сходим за мороженым?

— не представляешь, как долго я ждал этих слов, идём.

— почему ты всегда отдаёшь мне весь шоколад, который получаешь на день святого валентина?

— потому что ты любишь сладкое намного сильнее, чем я, мелкая. к тому же, для меня шоколад значит лишние километры.

— бу-у. ты не предупреждал, что домой я пойду с занудой калебом.

— напоминаю, что этот зануда калеб заботится о том, чтобы у тебя всегда было чем перекусить. 

когда калеб уехал в воздушно-космическую академию, твои вопросы снова изменились:

— калеб! пришли мне рецепт своих фирменных тушёных крылышек? мы с бабулей соскучились по ним!

— когда я вернусь домой в следующий раз, тебе следует внимательнее наблюдать за тем, как я готовлю.

— повторяю: мы с бабулей хотим есть СЕЙЧАС.

— терпение — добродетель, мелочь.

— как великодушно с твоей стороны. 

иснова твои вопросы изменились, когда ты вернулась из колледжа: 

— у меня скоро каникулы, у тебя есть какие-нибудь планы? ты приедешь домой?

— напиши когда, я постараюсь освободиться.

— ты не общался с бабулей в последние дни? она говорит, ты не звонил ей некоторое время. я сказала, что это странно, потому что со мной ты созваниваешься каждый день.

— позвоню ей сразу же, как вернусь с этого задания, обещаю... так ты теперь сплетничаешь с бабулей за моей спиной? — каждый раз, когда ты включаешь дурачка, вообще-то.

твой мир расширялся, а вместе с ним росло и твоё любопытство. то, что раньше было простой любознательностью, теперь превратилось в расспросы и анализирование, в непринужденные поддразнивания, а иногда — в провокации.

IV.

неизменным остается лишь то, кому адресованы все твои вопросы. как после смерти калеба, так и после его возвращения. он долго размышлял над твоими «где ты был?» и «почему?», первым «кто ты?» и до сих пор не уверен, что ты хочешь знать ответ на них. 

калеб прекрасно осознаёт, что своими действиями совсем не помогает себе. потому что после того, как тебе пришлось учиться жить без него, его прежнее место в твоей жизни исчезло, а его нынешнее положение довольно хрупкое. и если ты подметишь это, спросишь напрямую, калеб лишь отмахнётся, как и всегда. скажет, что твоя сумка вдруг сама упала, а из неё выпал блокнот и раскрылся. калеб будет настаивать, что подобрал его, потому что хотел положить на место.

как ты мог?

если бы ты сейчас был здесь, что бы ты сказал?

что бы ты делал?

как бы ты исправил это?

сколько пар обуви у тебя было? знаешь, от нашего прежнего дома ничего не осталось. я примерно помню, сколько у тебя было моделек самолётов*, но при этом совершенно ничего не помню про твою обувь. меня это пугает. 

что мне делать, если эти чувства теперь со мной навсегда? ты так и не рассказал мне этот чёртов рецепт, калеб. что, если я никогда не смогу повторить его?

что, если я никогда не смогу тебя простить?

калеб никогда не знал, что ответить. он не знал, имеет ли он вообще право разговаривать с тобой.

и всё же он записывает рецепт тушёных куриных крылышек, а затем вкладывает листок в твой блокнот.

и возвращает всё на свои места. V.

после этого твои вопросы становятся ещё более непредсказуемыми, размытыми и по-своему пугающими. в них больше нет никакой последовательности. и калеб уже не знает, чего ты ждёшь от него — реакции? или, может, того, что он обнаружит тот скрытый смысл, который ты вкладываешь в них? в конце концов, ты всегда была любопытной.

поэтому всё, что может калеб, — отвечать на твои вопросы. 

— твоя рука… болит?

— только во время ремонта.

— ...тебе будет больно, если я укушу её?

— попробуй. и посильнее. 

— все твои друзья думают, что ты умер. если ты скажешь моим друзьям, что я мертва, мы станем призраками?

— думаю, да.

— у нас остались какие-нибудь незавершённые дела?

— это ты мне должна сказать.

даже во снах ты продолжаешь задавать ему вопросы: 

— калеб, почему ты всегда находишь меня первым? 

вопрос такой же простой, как и те, что ты задавала в детстве. — возможно, это потому... что я люблю тебя чуточку больше, чем ты думаешь.

и когда ты задаешь ему этот лёгкий вопрос, между вами всё перестает быть таким сложным. ваша жизнь становится лучше и проще, несмотря на все нависающие над вами угрозы. 

и лишь после этого калеб может расслабиться, лёжа в постели рядом с тобой. вы тесно прижимаетесь друг к другу, переплетая конечности, и он укрывает тебя собой. тепло его тела окутывает так плотно и мягко, что даже солнечные лучи не могут коснуться тебя. калеб вдыхает твой запах. и с шумом выдыхает.

— калеб.

— да, мелкая?

— как бы ты хотел умереть?

мир вокруг вас безмолвен, небеса всё ещё окутаны тьмой, и между вами остаётся место только для простой и чистой правды. 

— вот так, обнимая тебя. 

ни ты, ни калеб не можете точно сказать, кто первым сжал другого в объятии, когда эти слова повисают в воздухе.

это и не важно.

ты тихо мычишь, а калеб закрывает глаза, позволяя темноте поглотить вас обоих.

и следом за самым простым вопросом следует по-настоящему страшный:

— калеб.

— м-м.

— как думаешь, какой будет твоя смерть? 

калеб напрягается. ты прижимаешься головой к его груди, прислушиваясь к его сердцебиению. он дышит медленно, стараясь успокоиться, замедлить его. 

он думает о своей жизни, обо всём, что видел, обо всём, что с ним произошло. о том, что он знает. и о тебе. калеб всегда думает о тебе, потому что ты — вся его жизнь. 

он думает об исследовательском центре гайя, о взрыве, о жозефине и о флоте, об эвер и о профессоре люциусе. он думает о том, как бы на самом деле хотел умереть. и о том, насколько удачлив.

— калеб?

всё, что он может сделать, — ответить.

и впервые в жизни калеб сожалеет о том, что ты что-то у него спросила.

он обнимает тебя ещё крепче, закидывая ногу поверх твоих. вдыхает как можно глубже, словно заставляя свои рёбра сдвинуться, поглотить тебя.

между вами не остаётся места ни для чего, кроме правды. 

— не такой.

[yabukimegami]

альбом preachers daughter изменил мою жизнь

оriginal here by thebackrowseeaat

cw: религиозная травма, упоминания каннибализма, нездоровые отношения

«preacher's daughter» этель кейн — один из моих любимых альбомов. слушать его было настоящим испытанием: первые аккорды были мягкими, почти священными, словно воскресный утренний псалом, но за их звучанием чувствовалась гниль, будто сгнило что-то святое. она пела так, словно раскрыла ребра и возложила сердце на алтарь, но спасения так и не было, только эхо желания. 

в этом альбоме сквозь дымку южного зноя и жертвенной тоски прослеживается довольно интересная история: о девушке, которая выросла в церкви, но не нашла спасения в ней. о девушке, которая бежит навстречу любви из-за голода настолько дикого, что он кажется проклятием. каннибализм, плен и преданность — не просто метафоры. это язык, говорящий о том, каково это — быть желанным, но не признавать, что жаждешь этого.

в голосе этель есть нечто, что ощущается как воспоминание, которое ты никогда не проживала. этот голос не шепчет, он остается в памяти. когда она поет от лица дочери, можно почувствовать, каким было ее детство — не невинное, но хрупкое, как приучают девочек с юга. будто она никогда по-настоящему не была ребенком, только вместилищем для чужого горя. в первых песнях она на полпути домой. american teenager звучит как выцветшая кинопленка с футбольным матчем: золотой свет и большие мечты, но за ностальгией сокрыта тяжесть, будто она уже знает, чем все закончится. настоящая свобода невозможна на заднем сидении машины с опущенными окнами, если родиться в клетке. она родилась именно в ней. духовной. семейной. той, от которой отворачивается даже бог. 

дело не только в запутанном сюжете, религиозных мотивах и планах на жизнь, в альбоме присутствует ощущение юности, которая уже испорчена. дочь в этой истории не бунтарка. она послушна. она пытается быть хорошей. она несет в себе бремя отцовского голоса, который словно священное писание, выгравированное на ее костях, в ее позвоночнике. и все же этого недостаточно. никогда не будет достаточно. 

она бежит, потому что должна. не для того, чтобы сбежать от чего-то, а чтобы доказать, что она является чем-то большим, чем то, из чего создана. и в ее беге, в том, как срывается голос на каждой шепотом произнесенной мольбе о любви, я вижу очертания своих чувств, которым никогда не могла дать определение. это как боль из-за того, что ты создана из чужих ран, но все еще веришь, что заслуживаешь быть цельной. 

прежде, чем дочь была съедена любовником, ее воспитывали призраки. 

семья в «preacher's daughter» ни разу не упоминается напрямую, но ее присутствие ощущается повсюду: в тишине церкви, в тишине, следующей за захлопнувшимися дверьми, в том, как ее голос срывается, когда она говорит о доме. ее отец — пастор — ощущается возвышенной недосягаемой угрозой. не мужчиной, а символом власти, условной любви. богом, который наблюдает, но никогда не вмешивается. он одновременно защитник и надзиратель, и его вера больше похожа на приговор, чем убежище. 

она чувствует его проповеди в своем костном мозге. его голос слышен в псалмах, в которые она больше не верит. и мать — тихая, сочувствующая, по-своему сломленная, не столько отсутствует, сколько недоступна. в этом доме нет тепла, только ожидание, только отголоски праведности там, где должно быть утешение. 

то, что ранит сильнее всего в этом альбоме: мысль о том, что первые люди, которые учат тебя любить, — это те же люди, что учат тебя любви бояться. семья, в которой ты рождаешься, может быть первой, кто заставит тебя почувствовать себя недостойной нежности. дочь убегает не только от опасности, но и от истории, которая твердит, что боль — священна, что молчание — это послушание, что любовь нужно заслужить страданием. 

этель рассказывает эту историю без горечи. она рассказывает ее как исповедь, как молитву. ее голос дрожит не от гнева, а из-за тоски по дому, по людям, которые так и не научились поддерживать ее. и, возможно, это то, что надолго остается в памяти после того, как музыка заканчивается — не насилие, не ужас, а тихая тоска по семье, которой никогда не было. 

ребенок, который пытается понять, что его не любят, и женщина, которую все еще преследуют мысли об этом ребенке. 

любовь в «preacher's daughter» приходит не с цветами, а с кровью на зубах. 

в western nights дочь встречает мужчину, но назвать его возлюбленным кажется слишком просто, слишком безопасно. он голоден. он обещает. он — зеркало, призванное ее разрушить. их отношения — не романтика, это медленное и изысканное разрушение. она позволяет себе быть желанной так, как могут только глубоко раненые люди: безоглядно и без каких-либо условий. 

ведь если кто-то хочет тебя всю, даже те части тебя, которые сломаны, разве это не своего рода спасение? 

но его желание меняется. оно становится острым. собственническим. плотоядным. 

и все же она остается до тех пор, пока он не уходит. 

между желанием и поглощением есть разница, но в мире этель эта граница проведена мелом, и всегда идет дождь. «thoroughfare» убаюкивает своей нежностью, но в глубине души ты знаешь, что она отдала ему всю себя. не потому что сдалась, а потому что надеялась. это надежда на то, что, возможно, если он поглотит ее полностью, то почувствовать эту боль станет попросту нечему.

каннибализм в этом альбоме — не просто метафора. это окончательная, жестокая форма близости, которая достигает своего пика в «ptolemaea». ее не просто разрушают, ее поглощают. и каким-то извращенным и пугающим образом это ощущается как любовь. любовь, которой не интересно кто ты. любовь, которую интересует лишь возможность заполучить тебя целиком и полностью. исайя появляется как мираж: с тихим голосом, покрытый пылью и опасный. вы не встречаетесь с ним напрямую, но вы чувствуете его присутствие. его тень тянется через вторую половину альбома, задерживаясь в темных углах «thoroughfare» и выходит на свет в «ptolemaea». он не типичный злодей в привычном смысле этого слова. это было бы слишком просто. он тихий, терпеливый, почти нежный, пока не перестает таким быть. пока не становится рукой, запирающей дверь. 

исайю делает ужасным не то, что он чудовище, а то, что он себя таковым не считает. 

в его понимании то, что он делает, — это любовь. извращенная и собственническая. та, которая требует и забирает. он видит уязвимость дочери, ее желание быть увиденной и желанной, и называет это судьбой. знаком. даром. и она, жаждущая ласки, не сопротивляется. по крайней мере поначалу. возможно, и потом тоже. 

в таком внимании — когда ее боготворят и уничтожают одновременно — есть что-то болезненное. исайя не хочет, чтобы она была рядом с ним. он хочет чтобы она была в нем. он хочет обладать ей полностью. так, чтобы она перестала существовать вне его. да, это каннибализм, и это метафора одержимости. метафора о том, как люди отнимают друг у друга что-то под видом преданности. 

исайя — не просто персонаж. он — идея и предостережение. о том, что происходит, когда любовь теряет форму и превращается в голод. о том, что значит быть желанным не как личность, а как собственность. 

«gibson girl» — словно поворотный момент. сверкающее опасностью зеркало, поднесенное к отражению дочери. это самая соблазнительная песня в альбоме, почти гламурная в своей мрачности. но за бархатным звучанием и медленно разгорающейся чувственностью скрывается что-то гнилое. разваливающееся.

дочь, примеряющая новую кожу. дочери пастора уже давно нет. на ее месте стоит девушка гибсона — сексуализированная и пустая. символ американской красоты, вывернутый наизнанку. она не свободна, но выглядит такой. она стонет так, будто контролирует ситуацию, но это всего лишь притворство. она играет роль желанной женщины, потому что не знает, как еще можно быть такой. 

это песня о власти или ее иллюзии. ее голос звучит так равнодушно, словно она убеждает себя, что удовольствие — это то же самое, что независимость. убеждает себя, что если она согласится быть использованной, станет не так больно.  что если она станет той, кого они хотят, возможно, она перестанет желать того, чего ей не могут дать. 

слушать «gibson girl» все равно что смотреть как кто-то танцует над пропастью на стеклянном полу. прекрасно, но каждый шаг — это трещина. и это чувствуется в текстах, как медленная, томная спираль: не освобождение, но разрушение, замаскированное под контроль. 

если альбом — падение, то «ptolemaea» — дно. звук захлопывающейся за тобой двери. момент, когда метафора растворяется, а ужас становится реальностью. он не раскрывается, как песня; он прорывается наружу, словно тело, наконец закричавшее после долгого молчания. 

название трека отсылает к системе, по которой был выстроен ад данте, где в центре, в самом сокровенном месте, в центре замерзшего озера те, кто предал семью, оказываются в ледяной ловушке. жестокая ирония. дочь, уже сломленная любовью и своим происхождением, наказана не за то, что сделала, но за то, во что верила. ее голос, такой мягкий в предыдущих треках, теперь дрожит. искаженный. одержимый. она больше не рассказывает историю. она внутри нее. 

и теперь исайя — неважно физическое его воплощение или призрак — больше не очаровательный. он — рука, что зажимает ей рот, он — тяжесть на ее груди. любовь стала густой. тишина исчезла. остался только звук ее собственного ужаса, закольцованный и искаженный так, что она сама себя не узнает. 

когда я впервые услышала «ptolemaea», мне не хотелось дослушивать. это казалось неправильным. как будто я слушала что-то личное, священное в своих страданиях. но в этом и был весь смысл: вот что происходит, если скрывать боль слишком долго. она не утихает. она ферментируется. она взрывается. и все же сквозь весь этот хаос пробивается проблеск ясности: это не просто ужас ради ужаса. это расплата. дочь принимает всю тяжесть того, что с ней сделали: ее семья, ее возлюбленный, извращенные отголоски бога. да, это ее крик, но он принадлежит каждой девушке, которая думала, что любовь спасет ее, но в итоге нашла что-то другое. 

после «ptolemaea» нет пути назад. ни к невиновности, ни к притворству. но, может быть, в этом есть некое освобождение. не исцеление. пока нет. но истина. и правда, что, даже когда она воет, все равно остается благодатью. 

«august underground» пугающе тих после буйства «ptolemaea». но эта тишина не умиротворяющая, а пустая. мы слышим ее дыхание, отдаленные звуки и безжизненное гудение баса. это звук тела, которое несут, волочат и уничтожают. никакого текста, только намеки. она все еще здесь, все еще жива, или, может быть, она уже ушла. это трек о том месте, о грани, когда душа парит над плотью, не зная, стоит ли возвращаться. 

затем наступает «televangelism», песня настолько прекрасная, что больно слушать. снова нет слов, но нет и пустоты. это то, как звучит проповедь после того, как церковь сгорела. словно органы и ткани нарастают, словно погребальная месса, медленная и благоговейная. это похоже на траур, это похоже на поражение. 

если «ptolemaea» была бурей, то «televangelism» — дождь, следующий не за очищением, но смывающий обломки. здесь нет спасения, но есть тишина. и, возможно, в этой тишине первые проблески благодати. 

«sun bleached flies» кажется слишком нежным после всего, что было. она снова поет, чисто и спокойно, словно из могилы. ее голос ровный, но все еще можно услышать, что за ним скрывается. здесь она осмеливается сказать самые сложные вещи: 

«бог любит тебя, но недостаточно сильно, чтобы спасти»

это не кризис веры, а горькое осознание того, что страдания никогда не будут искуплены. и все же она жаждет. она все еще хочет верить. все еще цепляется за надежду, пусть даже слабую и увядающую. 

эта песня заставляет плакать, потому что в ней нет драматизма. она изматывающая. она честная. будто сидишь на крыльце дома детства, в который уже никогда не вернешься. 

и наконец «strangers». 

дочери больше нет. может быть, не физически, а может быть, ее никогда и не было. но в духовном смысле она стала неузнаваема. история любви закончилась, но потребность в ней осталась. она поет о том, кто когда-то был всем, но теперь стал никем. о ком-то чужом. но в ее голосе нет ненависти. только отстраненность. только боль воспоминаний, которые уже неизвестно кому принадлежат. 

когда альбом закончился, я сидела в тишине, и тишина эта казалась слишком полной. словно музыка не просто покинула меня, но и оставила после себя пустоту. 

«preacher's daughter» — не тот альбом, который слушают мимоходом. это не фоновая музыка. он проникает в тебя, выбивает из колеи и заставляет столкнуться с тем, чего ты никогда не хотела признавать. пару дней спустя я обнаружила, что несу бремя этих песен, как тело, которое невозможно сбросить. 

но больше всего меня поразили не насилие и страсть, а тихий ужас религиозной травмы. то, как альбом балансирует между молитвой и осуждением, между отчаянной верой и непоколебимым сомнением. в каком-то смысле, история дочери — это моя история. история, сформированная обществом, которое научило меня бояться, подчиняться и исчезать. я выросла в местах, где вера была всем, но при этом она была хрупкой, шаткой, всегда условной. бог был одновременно любовью и гневом, милосердием и наказанием, светом и тьмой. не было места для вопросов. не было места для тех частей меня, которые не вписывались в это. поэтому я их отвергала, притворялась, что сомнения — это непослушание. притворялась, что стремление к чему-то большему — не бунт, а слабость. 

дочь из «preacher's daughter» не просто ищет любви. она ищет свободы. но в этом мире любовь никогда не бывает простой. она переплетена с контролем, с болью, с болью от того, что тебя хотят так, что это ломает тебя. это та любовь, о которой ты молишь, зная, что она тебя уничтожит. я видела такую любовь. я чувствовала ее. когда кто-то любит тебя до тех пор, пока ты не перестаешь себя узнавать. когда человек поглощает тебя, даже не желая этого. это не только романтика, но и религия. любовь, которая требует и забирает все, оставляя тебя опустошенной. 

этель кейн не дает ответов. она предлагает расплату. ее голос — молитва, но надломленная. эта мольба не о спасении, а о понимании. о принятии того, что невозможно исправить. в дочери, которая поглощена любовью и одновременно жаждет ее, я вижу себя. в месте, где встречается вера и желание, я вижу всех нас, — запутавшихся, хрупких, надломленных, не знающих, сохранить веру или уйти.

я открываю для себя что-то новое каждый раз, когда слушаю «preacher's daughter». что-то, что я даже не подозревала, что готова услышать. но вот что неизменно: в остроте ее тоски, в ужасе быть любимой до полного исчезновения, кроется истина. любовь — это сложно. она болезненна. она преследует. но мы тянемся к ней, когда чувствуем себя потерянными. 

и может быть, после всех этих вопросов, после всей этой боли единственный ответ: нам позволено желать. нам позволено любить, даже когда мы в ужасе. даже когда подаренная любовь способна нас уничтожить. все мы, в конце концов, ищем того, кто обнимет нас и скажет: даже будучи сломленным, мы заслуживаем любви.