#megami.translate

[yabukimegami]

original here by prettyboykatsuki cw: underage, incest, feet

когда ты приходишь в гости к калебу в общежитие в своей новой школьной форме — клетчатой юбке и кружевных носочках, — он почти теряет сознание от того, как быстро и сильно у него встаёт, и опускается на колени на пол.

ты, конечно, замечаешь, что он возбуждается, и легонько подшучиваешь, но у него в голове такая пустота, что он даже не осознаёт, как говорит: «просто позволь мне прикоснуться». и ты, честно говоря, немного смущена, но продолжаешь делать вид, что чувствуешь себя уверенно — хоть твой голос и дрожит, — когда укладываешь ножки к нему на колени.

калеб же заглядывает тебе под юбку, а затем начинает просто тереться о твои ноги, словно самый главный неудачник на свете. но это сводит с ума вас обоих. есть нечто приятное в том, что твой крутой старший брат становится таким жалким рядом с тобой.

[yabukimegami]

original here by comatosebunny09

cw: разница в возрасте, девственность

никто — даже твой брат — не знает, что вы с сайлусом встречаетесь, и каждый раз от этой мысли адреналин разгоняет кровь сильнее. калеб убил бы сайлуса, если бы узнал, что его лучший друг имеет виды на его младшую сестру. хорошо, что он не в курсе.

в один из вечеров, когда вы с сайлусом целуетесь, находясь в его доме, всё становится немного... интенсивнее, серьёзнее, чем обычно. настойчивее, чем ваши привычные, невинные поцелуи и мимолетные прикосновения.

как будто в этот раз мужчина прикасается к тебе с большим трепетом, с большим обожанием, чем всегда. вовлекает в томный поцелуй, и его желание изливается в твой рот хриплыми стонами, наполненными удовольствием. сайлус проводит ладонями по рифам твоей груди, сжимает и поглаживает бёдра. он касается тебя так, словно ты — хрупкое стекло. касается так, словно никогда больше не увидит. будто всю жизнь ждал момента, когда сможет лицезреть — заполучить — тебя такой.

ощущения волшебные. к тому же, сайлус ведёт себя как настоящий джентльмен с тех пор, как начал ухаживать за тобой. но теперь ты не можешь полностью отдаться этому поцелую, потому что чувствуешь, что это приведёт вас к чему-то… чего ты ещё никогда не пробовала. к чему-то незнакомому, новому.

внутренней частью бедра ты ощущаешь его медленно нарастающее возбуждение, и тебе это совсем не помогает — как раз наоборот.

вопреки собственному желанию, ты отстраняешься от сайлуса, оставляя на его широких плечах невесомые следы своих вспотевших ладоней. он внимательно изучает тебя взглядом — горящие глаза, окрашенные персиковым румянцем щёки, распухшие от поцелуев приоткрытые губы, сбитое дыхание. 

— что такое? — выдыхает сайлус. его взгляд мечется от твоих глаз к губам и обратно, а меж бровей затаилось беспокойство. следом мужчина бережно заправляет прядь волос тебе за ушко, кончиками пальцев невесомо скользя по щекам, подбородку, шее.

ты прикусываешь губу, отводя взгляд от насыщенного алого цвета его радужек. подушечка большого пальца сайлуса скользит по твоему подбородку, заставляя поднять голову, мягко убеждая посмотреть на него. тем же большим пальцем он высвобождает твою губу из стиснутых зубов, поглаживая чувствительную, чуть шероховатую кожу. ощущение электрическими волнами разливается по всему телу. 

— не кусай губы, — шепчет сайлус, его дыхание овевает твою разгорячённую кожу. тебя не покидает ощущение, что в этой его просьбе кроется куда больше, чем кажется на первый взгляд. твой медленный кивок — ваше дыхание смешивается, а губы касаются почти невесомо. — говори со мной. что не так? я неправильно понял? зашёл слишком далеко?

— нет, сай, это... ты… ты всё делаешь идеально! всё хорошо, я просто... чёрт.

большой палец сайлуса вновь скользит по твоему подбородку, безмолвно поощряя тебя продолжать. его рука обвивает твою талию, притягивая ещё ближе — к нему на колени, пока вы не соприкасаетесь грудью.

ты подчиняешься, с губ слетает тяжёлый вздох. внутри тебя волнами распространяется жар, разливаясь обжигающим румянцем по щекам.

— я никогда… — ты замолкаешь, сглатываешь гулко. дрожащие пальцы перебирают непослушные пряди у него на затылке.

— ты никогда..?

— я никогда... незанималасьлюбовьюпрежде, — слова слетают с твоих губ, перемешиваясь, путаясь, словно кусочки головоломки. сайлус же всё понимает — выражение удивления мягко перетекает в нежность. 

мужчина смеётся тихо, ладонью поглаживая твою щёку. он рассматривает тебя неотрывно. как будто впервые.

— о, солнышко. где же ты была всё это время?

жар, будто лава, растекается в нижней части твоего тела. его слова, какими бы безобидными они ни были, звучат словно вызов. твоё тело приятно гудит, вибрирует от одной лишь мысли преподнести себя мужчине твоей мечты. 

однако сайлус не занимается с тобой любовью в ту ночь, к твоему великому разочарованию. вместо этого он растягивает ожидание на целую неделю — медленно, но верно убивая тебя предвкушением.

каждое его прикосновение — намеренное, несущее в себе столько подтонов, оттенков. каждое плавное движение его пальцев по твоей коже — уверенное. каждое касание его губ к твоей щеке — дразнящее. к концу недели ты взбудоражена так, что готова взорваться в любой момент. и вот — наконец! — наступают выходные. твоё терпение уже на исходе, когда сайлус приглашает тебя на ужин.

сайлус — образец благовоспитанности, тот самый принц из сказки. он пунктуальный — забирает тебя из твоего дома вовремя. галантный — придерживает пассажирскую дверцу своего роскошного автомобиля, чтобы ты могла забраться внутрь, пока на его губах играет разрушительно мальчишеская, такая ребяческая усмешка. сайлус — само природное очарование во плоти. и если бы ты к этому моменту уже не была заикающимся комочком нервов, то после всех этих действий, касаний, улыбок определённо превратилась бы в бесформенное нечто.

пока вы едете в машине, сайлус поддерживает светскую беседу, не отвлекаясь при этом от дороги. время от времени костяшками он ненароком касается мягкости твоих бёдер. а иногда его пальцы невесомо скользят по ложбинке на твоём плече в попытке сделать вид, будто он поправляет тебе волосы. когда сайлус ловит твой косой взгляд, то на его губах расцветает улыбка. вы оба понимаете, что мотивы его далеки от невинных и чистых.

ужин выходит восхитительным. таким бесконечно романтичным. изысканный ресторан, свободный от потока посетителей, исключая разве что вас двоих. сайлус ценит уединение и личное пространство. и ты невероятно благодарна ему за это — как и за выбор места, поскольку и сама не очень-то любишь находиться в обществе.

огни далёкого города мерцают за спиной сайлуса подобно рассыпанному боке — размытые, чарующие блики. лиловый купол стратосферы над вашими головами усеян россыпью ярких звёзд. ты ощущаешь себя будто в сказке или во сне, пока позади вас струнный квартет исполняет эмбиент-музыку, а отблески свечей в центре стола колеблются, ещё больше заостряя чёткие линии лица сайлуса.

благодаря этому мужчине — лишь находясь рядом с ним — ты чувствуешь такой комфорт и умиротворение. ощущаешь себя ценной. и ты хихикаешь над его невозмутимым юмором, глупыми анекдотами, поигрывая с кулоном на своей шее — одним из его подарков. 

официантка заботливо следит, чтобы твой бокал с шампанским всегда был полон. твоё тело поёт — от магии ночи и пузырьков игристого, — а щёки горят и болят от того, как много ты смеялась за этим ужином. 

сайлус, в свою очередь, не упускает возможности покормить тебя. с лёгкостью и безграничной нежностью он подносит закуску к твоим губам, желая, чтобы ты попробовала, вкусила что-то новое. 

ты готова поклясться, что помыслы твои чисты и невинны, когда высовываешь язык, чтобы слизать немного соуса с подушечки его большого пальца. сайлус застывает, медлит. его губы приоткрываются, а глаза становятся таинственного гранатового оттенка, пока он внимательно рассматривает твой непослушный, бесстыжий ротик.

мужчина одаривает тебя предостерегающим взглядом, а уголки его губ изгибаются в усмешке. 

— веди себя прилично, — шепчет сайлус одними губами, когда официантка возвращается. он склоняет голову набок — вся поза излучает грех, а глаза тихо бросают тебе вызов, испытывая твоё терпение, проверяя на прочность.

пока вы заняты основным блюдом, ты несколько раз ловишь на себе его пристальный взгляд. стоит вашим глазам встретиться, как сайлус лишь усмехается, возвращая всё внимание к своей тарелке. чтобы в следующий раз он мог снова украдкой взглянуть на твоё прелестное личико. 

десерт — сама сладость. тарталетки с малиной и фисташкой, политые шоколадным ганашем, который пачкает уголок твоего рта после того, как сайлус кормит тебя одной из них. ты вновь играешь святую невинность — пожимаешь плечиками, а твоя ножка скользит между его, двигается то вверх, то вниз по голени. как безмолвная просьба помочь. 

не мешкаясь, сайлус перегибается через весь стол, чтобы стереть соус с твоей щеки. в глазах его светится опасность — нечто хищное. он слизывает шоколад с большого пальца, пока из горла рвётся приглушённый, сдавленный стон. почти рык. всё это — чтобы подразнить тебя за твои попытки соблазнить его ранее.

ты стараешься не обращать внимания на то, как дрожат твои бёдра. как сильно и быстро бьётся твоё сердце, колотится в грудной клетке. как жар разливается по твоему лицу. ты уступаешь — с почти греховной улыбкой на губах. а сайлус откидывается на спинку кресла, сутуля слегка плечи, и наблюдает за тобой, твоей реакцией как за самым занимательным развлечением на всём свете. 

вы покидаете ресторан после того, как мужчина расплачивается за ужин, — руки переплетены, на лицах сияют зеркальные улыбки. твой беззаботный смех мешается с его хрипловатым фырканьем. 

обратная дорога выходит напряжённой — наэлектризованной — и изобилует дрожащими ладонями, взглядами украдкой. 

пальто сайлуса на твоих плечах окутывает тебя, обнимает бережно. аромат его одеколона смешивается с его природным запахом, заставляя твоё сознание плыть в туманной дымке. его рука накрывает большую часть твоего бедра, обжигая сквозь тонкую ткань платья. пальцы скользят вверх и вниз по твоей коже — изучающе. 

мелодия, льющаяся из динамиков, слабо помогает успокоить и без того натянутые нервы. прислонившись лбом к 

прохладному стеклу, ты наблюдаешь как проносятся мимо огни уличных фонарей. 

ты знаешь, что будет дальше — что ты желаешь, чтобы случилось. чего ты добивалась всё это время, весь сегодняшний вечер. но сейчас все твои переживания скорее о том, что ты не справишься, сделаешь что-то неправильно, не будешь соответствовать ожиданиям любимого человека, чем о том, что потеряешь с ним свою невинность. 

ведь сайлус — воплощение романтики. терпеливый, поклоняющийся тебе, тот, кто медленно, с нежностью раз за разом распутывал клубки твоих нервов, расслаблял тебя. тебе страстно хочется отплатить ему за всю доброту, за всю любовь. 

— милая, — зовёт сайлус и голос его мягкий, подкупающий. он обезоруживает — как и пальцы, ласково оглаживающие твою коленку. — где ты витаешь? 

ты улыбаешься — смущённо, робко. смотришь на него сквозь приглушённое синее свечение центральной консоли автомобиля. 

— нигде, — ты переплетаешь свои пальцы с его, лежащими у тебя на коленях. большим пальцем обводишь вены, выступающие на тыльной стороне его ладони. — всё ещё здесь. 

сайлус бросает на тебя задумчивый взгляд, явно не убеждённый твоим ответом, пока кованные ворота его комплекса медленно раскрываются, чтобы впустить вас.  

мужчина не допускает даже мысли, чтобы ты касалась ручки дверцы. припарковавшись, он выходит из машины, чтобы открыть её для тебя. притянув тебя ближе к себе, — мужественная рука крепко обвивается вокруг твоей талии, — сайлус ведёт тебя к лифту. парковка пустынна и безмолвна — контраст водовороту мыслей и эмоций, что бушуют в твоём сознании. 

после душа сайлус одалживает тебе, окутанной ароматом дорогого геля для душа из цветов красного дерева, одну из своих рубашек. её рукава спускаются до кончиков твоих пальцев, а подол прикрывает колени. 

продевая одну из верхних пуговиц в петельку, мужчина отмечает, как хорошо ты выглядишь в его одежде. пальцами он невесомо, ласково касается твоей ключицы, прежде чем медленно опустить руку. сайлус помогает тебе сохранить хотя бы крупицы скромности, несмотря на хищный, жадный огонь в глазах. взяв твою ладонь в свою, он плавно подносит её к губам, запечатлевая обжигающий поцелуй на твоих костяшках.

остаток ночи вы проводите в гостиной на диванчике. твои ножки — на его коленях, телевизор бездумно мерцает на фоне, позабытый, ненужный. руки сайлуса — тёплые, касания — успокаивающие, пока он разминает узлы напряжения в твоих лодыжках, массирует пяточки, затем — всю ступню. ты едва сдерживаешь тихий стон, гадая, на что ещё способны эти руки. 

мягкий щелчок по лбу возвращает тебя к реальности. перед твоими глазами — багряный блеск радужек напротив, а на чужих губах играет смешливая улыбка.

— о чём думаешь, м-м? — спрашивает сайлус хрипло, нависая над тобой, удерживая себя на руках по обе стороны от твоей талии. 

ты сглатываешь тихо, неосознанно утопая в мягкости подушек под тёплой мощью его тела. твои пальчики обвиваются вокруг жёсткой линии его предплечий, а ножки инстинктивно разъезжаются в стороны. ты прикусываешь нижнюю губу, в глазах тлеет — теплится — невинность.

сайлус усмехается, его взгляд смягчается, нежнеет. он улавливает твой намёк, считывает его бессловесно, опускаясь томительно медленно, вжимаясь тазом ровно меж твоих бёдер. ты выдыхаешь от переполняющих ощущений: вес его тела, его тепло, то, как идеально он помещается между твоими ножками, словно там ему самое место, словно он был создан, чтобы оказаться там. твёрдый, рельефный торс сайлуса жмётся к мягкости твоей груди. он наклоняется ещё чуть ниже, опираясь на локти. лицо его близко-близко, дыхание щекочет твою кожу. губы мужчины едва-едва касаются твоих губ, маня, — искушая, — податься вперёд для настоящего поцелуя. 

— уверена, что это именно то, чего ты хочешь? — сайлус ищет ответ в твоём взгляде, борется с самим собой, своим собственным желанием. — уверена, что я тот, кого ты хочешь?

уязвимость — хрупкость — в его голосе заставляет твоё сердце трепетать. сайлус всегда такой внимательный, заботливый, даже когда его собственное тело пылает желанием. безмолвно кивнув, ты запускаешь пальчики в мягкие волосы у него на затылке. подаёшься вперёд, преодолевая пространство между вашими губами, заставляя возможный протест попросту застрять у него в горле, остаться невысказанным.  

сайлус успевает остановить себя, прежде чем навалиться на тебя всем весом. но он позволяет тебе терзать его губы, мурлыча тихо, одобрительно, когда твой язык находит его, сплетается с ним в горячем, пылком поцелуе.

[yabukimegami]

original here by dayboundpapercrane

cw: stalking part 1 part 2

ты встречаешь соседа!калеба в первый же день, когда только заселяешься, — тащишь коробку весом почти в половину себя, поднимаясь по лестнице, вся запыхавшаяся, в поту и «мыле» из-за переезда. он как раз возвращается из спортзала — согретая солнцем кожа, расслабленные движения. настойчиво предлагает помочь с коробками, отмахиваясь от твоих протестов со смехом, а потом остаётся, чтобы помочь собрать мебель. следует за тобой внутрь, как застенчивый золотистый ретривер — с тем лишь отличием, что у пса вряд ли будут такие широкие плечи и нежные руки.

сосед!калеб с лёгкостью становится твоим другом. он приветствует тебя каждое утро, занимаясь рутинной пробежкой, пока ты запираешь дверь перед работой. а когда к нему «случайно» попадает твоя посылка, вы обмениваетесь номерами. и с этого момента начинаются приглашения на  ужин, когда калеб «нечаянно приготовил слишком много», кино-вечера почти каждую пятницу. долгие разговоры о крошечных моделях летательных аппаратов, которые ты замечаешь по всему его дому, — странные маленькие талисманы, которые, по словам калеба, успокаивают его после работы.

сосед!калеб наблюдателен. будто бы даже слишком. он замечает царапины на твоих руках после охоты ещё до того, как ты о них скажешь. отслеживает твой график, чтобы не беспокоить вопросами. даже готовит для тебя перекусы, когда ты слишком занята или устала для того, чтобы делать это самой. калеб говорит, что это «простая любезность», однако каждое его действие ощущается как тщательно выверенным. словно бы он выучил наизусть каждую твою привычку, изучил тебя вдоль и поперёк.

однажды ты осознаёшь, что практически ничего не знаешь о своём соседе!калебе, несмотря на всю его открытость. довольно размытое описание должности на работе, нестабильный график и частые, необъяснимые командировки. на любые серьёзные вопросы он очаровательно отшучивается и уходит от темы, мол, «поверь, это настолько скучно, что я разрыдаюсь, если начну рассказывать». и ты смеёшься вместе с ним, потому что он всё делает таким лёгким и забавным. присутствие калеба настолько яркое, что ты забываешь искать тень — или то, что в ней может прятаться. 

сосед!калеб, который теперь называет тебя «мелкая» — дразнясь, но ласково. он навязчив, но ты привыкаешь к этому: как он всегда спрашивает, чем ты занята, поела ли, всё ли в порядке, предлагает заказать еду навынос, чуть дольше обычного держит твой телефон, пока устанавливает на него трекер. а потом, глядя на твоё точное местоположение на экране собственного мобильника, улыбается с нежностью, граничащей с благоговением.

сосед!калеб, от рассказов о котором на ночёвках млеют твои подруги. он — та самая тема, которая им никогда не надоедает. они постоянно подшучивают: «как так, тот горячий сосед до сих пор не твой парень?» — пока калеб в это время улыбается в соседней квартире, наблюдая, слушая — всегда рядом. калебу нравится, когда твои подружки говорят о нём, ещё сильнее ему нравится, когда ты краснеешь, но больше всего ему нравишься ты, когда даже не подозреваешь, насколько много он уже знает о тебе. 

но в одну из ночей всё меняется. 

ты возвращаешься домой в три часа ночи, попав под кошмарный ливень, и встречаешь своего соседа!калеба, с которым вы одновременно возвращаетесь домой. дождь вымочил вас обоих насквозь, одежда липнет к коже, а слова тонут в повисшей тишине. на калебе форма полковника, его поза прямая, взгляд острый, пристальный. всё в нём выглядит… иначе. не так, как обычно. ты смотришь на него, затаив дыхание — беспокоясь, колеблясь. но калеб не говорит ни слова — лишь открывает свою дверь и исчезает внутри.

сосед!калеб снова в спортивных штанах и худи на следующий день, такой же жизнерадостный, как и всегда. будто ничего не было. будто ты это придумала. ты больше никогда не видишь ту форму. возможно, никогда и не должна была увидеть.

сосед!калеб, которому ты вскользь упоминаешь кафе, которое тебе понравилось, — а неделей позже он там, прямо перед тобой. улыбается, ждёт. «чистое совпадение», — смеётся он. но это повторяется снова. и снова. твой любимый книжный, твой спортзал. даже уединённая тропа, по которой ты гуляешь, чтобы проветриться и очистить голову, — у него всегда находится причина оказаться там же. ты перестаёшь верить в совпадения.

сосед!калеб помогает тебе, когда ты в который раз находишь дверь в свою квартиру приоткрытой, хотя готова поклясться, что закрывала её. он приходит первым, стоит тебе только упомянуть об этом, — встревоженный, даже слишком. говорит: «это место правда небезопасно. тебе нужен кто-то, кто будет присматривать за тобой». а на следующий день на твоей двери оказывается новый замок. ты его не устанавливала. калеб протягивает тебе ключ и улыбается.

сосед!калеб, чьё желание гложет его, как голодный зверь, пока синеватый отсвет очерчивает его лицо в темноте, а сам он смотрит на твоё изображение на экране. голод внутри скручивает его нутро всё туже, пока калеб наблюдает, как ты ласкаешь себя в своей комнате. касаешься себя, даже не догадываясь, что он представляет, как сам обводит линии твоего тела, запоминает каждый изгиб, каждый дрожащий вдох. его руки ноют от желания прижать тебя ближе к себе, пометить, сделать своей. калеб хочет дотянуться, коснуться, толкнуться в твоё тепло.

сосед!калеб, который следит за тобой по ночам, прохаживаясь под твоим окном — неспешно, размеренно. стоит тебе выглянуть, чтобы проверить, — там никого. лишь аромат его парфюма повисает в холодном воздухе — густой и подавляющий, — словно сам калеб рядом с тобой, дышит в твоё ушко.

[yabukimegami]

oblivious boyfriend caleb

original here by sweetcalebb part 2

cw: ангст, расставание, отсутствие утешения

когда вы с калебом только начали встречаться, ты думала, что справишься со всем: с вниманием, которое калеб привлекал, с его друзьями, с которыми ты так и не смогла найти общий язык, с его обаянием, острым умом и дружелюбием.

но чем больше ты наблюдала за ним, его поведением, характером, тем больше понимала — кажется, ты переоценила свои силы. может быть, ты была права с самого начала. 

может быть, на самом деле у тебя никогда и не было шанса.

может быть, он никогда не был по-настоящему твоим.

ты всегда старалась напоминать себе, что калеб любил тебя. потому что он любил, верно? всегда открывал перед тобой двери, дарил цветы просто так, даже завёл отдельный альбом с вашими совместными фото. представлял тебя как «свою девушку» своим друзьям. именно это и называется «любовью», разве нет? 

в один из вечеров ты грызла ногти, в сотый раз бросая взгляд на телефон. перед тобой — раскрытый ноутбук. любимые снеки калеба разбросаны по кровати — нераспечатанные. ожидающие. на тебе — любимая пижама с hello kitty. парная с калебом.

на часах 18:24. 

где он, чёрт возьми?

он должен был быть здесь в 18:05. 

ты провела курсором по экрану, когда экран ноутбука снова погас. взгляд скользнул к часам в уголке — 18:25. 

нет, серьёзно, где он?

вздохнув, ты взяла телефон в руки, нашла его контакт и наконец позвонила. 

один гудок. второй. третий. 

он что, правда не возьмёт трубку-

— малышка! 

ты не смогла сдержать вздох, полный облегчения, сорвавшийся с губ, стоило тебе услышать калеба. 

— калеб. 

— эй! эм… слушай, я… пожалуйста, только не злись. 

при этих словах твоё сердце ухнуло вниз. 

— что?

ты услышала смех на фоне, затем приглушённые ругательства, прежде чем голос калеба раздался вновь:

— я, эм, задержался с друзьями на площадке. мы не собирались оставаться надолго — так, на пару минут. но сейчас я весь потный и грязный — вроде как не очень пригодный вид для свидания, да?

ты пробормотала едва слышное, сдавленное: «окей». затем добавила:

— то есть, ты не придёшь?

— обещаю, что заглажу свою вину. 

ты прикусила щёку, силясь скрыть, насколько на самом деле ты разочарована. но для этого пришлось замолчать, иначе ты бы просто выдала себя. 

небольшая пауза. затем калеб заговорил снова: 

— детка, мне правда очень жаль. ты злишься?

— нет, — выдавила из себя ты, но  прозвучало отрывисто, неискренне. 

— слушай, давай мы увидимся завтра? и я свожу тебя на свидание, договорились?

молчание. 

— детка?

— угу. 

ты подумала, что тебе показалось, как дыхание калеба перехватило после этих твоих слов. показалось ведь?

— «угу»? слушай, если ты злишься, то просто ска-

— я не злюсь. просто напиши, когда будешь дома.

— погоди, не клади-

конец вызова.

с твоих губ сорвался дрожащий выдох. конечно же, калеб забыл. конечно же, калеб пропустил единственный день за неделю, когда вы могли побыть вместе — когда у него не было тренировки или других планов. день, когда он мог уделить внимание только тебе. вновь упущен.

ты перевела телефон в режим «не беспокоить» и отложила на прикроватную тумбочку. окинула взглядом снеки — целое ассорти, — которые купила для калеба. видимо, теперь они твои. 

в последнее время калеб всё чаще пропускал свидания, которые вы планировали. всё чаще ему приходилось «заглаживать вину» за опоздания или отмены встреч. причиной и виной всегда был баскетбол, или друзья, или… она. 

но калеб всё ещё любил тебя, правда ведь? 

💔

уютно свернувшись калачиком в постели рядом с калебом, ты устроила ладонь на его груди — лениво, привычно. другой ты листала tiktok, не вникая на самом деле в суть видео на экране. в голове крутился лишь один вопрос: кому пишет калеб? 

тебе никогда не хотелось быть той девушкой, которая подглядывает в телефон своего парня или требует подробных отчётов — где он, с кем он. ты хотела доверять калебу. поэтому просто лежала рядышком, всеми силами стараясь делать вид, что всё в порядке. однако внутри ты горела — изнывала от желания узнать, с кем он общается. 

но ты знала. 

глубоко внутри себя ты знала, что это она.

калеб прервал поток твоих терзаний, встав с кровати, чтобы взять что-то из мини-холодильника. ты перевернулась на бок, чтобы не видеть причину своего беспокойства — так было больше шансов не поддаться импульсу схватить его телефон и проверить все переписки. 

но затем телефон завибрировал. 

и ещё раз. 

и ещё. 

калеб выглянул из-за дверцы холодильника:

— ответишь за меня? пожалуйста.

сердце подпрыгнуло к самому горлу, пальцы чуть сжались. медля, ты повернулась, взгляд скользнул к его телефону. 

с губ сорвалось тихое: «о».

едва дыша, колеблясь, ты потянулась за телефоном, набрала пароль.

и буквально уставилась на имя контакта: «мс». 

его — калеба — лучшая подруга детства. спортсменка. загорелая, худая, с подкачанными ногами, как у всех легкоатлеток. 

ну конечно. почему ты вообще надеялась, что это может быть кто-то другой? 

сглотнув ком в горле, ты заговорила:

— она пишет, что забыла свой роллер для массажа, и тренер убьёт её, если она не принесёт его завтра… спрашивает, можно ли взять твой.

до твоих ушей донеслось, как калеб задумчиво хмыкнул. потом достал маленькую бутылку воды, сделал глоток.

— ответь ей «конечно».

ты замешкалась на мгновение, переведя на него взгляд. недоумённый. неверящий.

— разве он не нужен тебе?

калеб просто пожал плечами. закрыл холодильник и вернулся назад, устроившись на кровати рядом с тобой — как и до этого. 

— не думаю, что в этом есть какая-то проблема. 

что это, если не особое отношение? или он просто пытается быть вежливым? ведёт себя, как «типичный калеб»? всё ещё терзаемая сомнениями ты набрала ответ, как он и попросил, а затем вернула телефон. не проронив ни единого слова. даже не взглянула — ни на него, ни на телефон. просто осталась лежать на спине вместо того, чтобы снова прильнуть ближе к боку калеба. понежиться в его тепле.

— ты чего так далеко?

ты лишь пожала плечами, зеркаля его поведение минутами назад. всё твоё внимание вновь оказалось приковано к новостной ленте на экране телефона. фальшивое.

— не знаю. мне так удобнее.

калеб нахмурился:

— всего секунду назад всё было нормально.

— м-м.

на этот раз калеб вздохнул и сел прямо. его взгляд скользнул по тебе, но ты сделала вид, что не заметила.

— посмотри на меня. 

— я в порядке, калеб.

— нет, детка, просто-

вздохнув, ты перевернулась снова и прижалась к нему, как прежде. выдавила самую убедительную улыбку, какую только смогла. 

— я в порядке. видишь? улыбаюсь, рядом лежу.

на мгновение калеб замолчал, его взгляд смягчился. видимо, поверил.

— если я тебя задел, знай, что я этого не хотел. мс — просто моя подруга, не больше. 

услышав, как он произнёс её имя, ты почувствовала, как горло сжалось. отвела взгляд, промямлив тихое:

— я знаю.

— точно?

нет.

— конечно. 

калеб тихо вздохнул, убеждённый твоим ответом. лёг снова рядом. больше вы об этом не говорили. и эта тишина — совместное молчание — всё сгущалась, становилась всё более неловкой. 

но в этом не было ничего плохого. это нормально — иногда молчать.

всё было нормально. 

💔

сжав колени, ты поёрзала на пассажирском сидении. сегодня ты решила попробовать кое-что новенькое — немного макияжа, нарядная одежда, другая причёска. когда вы выходили из общежития, калеб несколько раз сказал, как очаровательно ты выглядишь. но все эти слова — приятные комплименты, похвала — будто растворились в воздухе, поблёкли, стоило вам подъехать к небольшому ресторанчику. 

— эй, — калеб поддерживающе сжал твою ладонь в своей. — ты правда выглядишь потрясающе. 

в ответ ты улыбнулась чуть скованно, губы сжались в тонкую линию.

— хорошо. 

наконец, вы оба вышли из машины и ступили внутрь здания. это место не было каким-то пафосным или помпезным — просто уютное кафе, где можно перекусить и мило поболтать, но ты всё равно чувствовала себя не в своей тарелке. 

друзья калеба приветственно помахали ему, встречая радушно. поприветствовали и тебя. на самом деле, они никогда не были грубы, просто ваши характеры никак не сходились. ты всё не могла найти с ними общий язык, как ни пыталась.

иногда ты даже задумывалась: как так случилось, что вы с калебом оказались вместе, если люди, которые окружают его — твоя полная противоположность?

поначалу всё шло привычно, нормально. ты просто сидела там, улыбалась, когда того требовала ситуация, отвечала, лишь когда к тебе обращались. потому что иначе попросту не знала, о чём говорить и как поддерживать беседу. 

и вдруг внезапное: 

— почему ты почти не говоришь?

ты скользнула взглядом на друга калеба, задавшего вопрос. за столом воцарилась тишина. все взгляды теперь были устремлены на тебя, будто все они — каждый за этим столом — задавались этим вопросом, думали об одном и том же. 

— но я говорю, — попробовала парировать ты. улыбка на твоих губах вышла нервной, неловкой. ладони вспотели.

— ну да, иногда. но в чём, собственно, дело? мы тебе не нравимся, да?

ладонь калеба сжала твою под столом. он буркнул:

— да ладно тебе. что с того, что она не любит болтать?

его друг нахмурился, продолжая давить:

— мы просто хотим узнать её получше, окей?

затем он снова повернулся к тебе, буравя взглядом:

— ну так? в чём же дело?

твоё лицо вспыхнуло. ты ненавидела, когда тебя ставили в неловкое положение. ненавидела то, как все, включая даже твоего парня, уставились на тебя в ожидании. что же ты ответишь.

ты заёрзала на стуле — горло внезапно сжалось, — и слова вышли сдавленными:

— нет, вы мне нравитесь, правда. просто… — ты пожала плечами, словно это могло что-то объяснить: — мне нечего добавить, наверное. 

один из его друзей цокнул языком. будто бы издевательски. 

— ты что, правда такая… стеснительная?

от этих слов тебе захотелось замкнуться, спрятаться, замолчать — куда сильнее, чем прежде.

стеснительная. 

то, как он произнёс это, выделил именно это слово, прозвучало почти унизительно. это попытка оскорбить? унизить? что он хотел этим сказать? что плохого в том, что быть стеснительной? 

— наверное, — пробормотала ты, избегая его взгляда.

и прежде чем кто-то успел добавить что-то ещё, как-то усугубить ситуацию, калеб вмешался:

— ладно-ладно, оставьте её в покое. 

его друзья начали надоедливо шуметь, буквально умоляя калеба позволить им задать ещё хоть парочку вопросов — когда такое случится снова? но ты их уже не слушала. твой взгляд был прикован к пустому стакану воды; щёки пылали так сильно, что, казалось, ты сейчас сгоришь, не сможешь сделать даже крохотный вдох. 

когда его друзья наконец угомонились и шум стих, калеб наклонился к тебе:

— ты в порядке?

ты взглянула на него, приподняв уголки губ. но улыбка там и осталась, так и не достигнув глаз. 

— да. да, всё хорошо. 

калеб будто хотел добавить что-то ещё, но ты встала прежде, чем он успел вымолвить хоть слово. ножки твоего стула скрипнули по полу. калеб не отрывал от тебя взгляда, его брови были нахмурены от беспокойства.

— ты уверена?

твоих сил хватило на слабый кивок:

— да. просто хочу сходить в уборную.

калеб поднялся следом. 

— хочешь, я пойду с тобой?

— нет, всё в порядке.

ты ушла, пробираясь сквозь толпу в зале кафе почти вслепую, не различая кто или что перед тобой. ты не знала, где находился туалет, но каким-то чудом сумела найти его и заскочила в первую свободную кабинку. села на крышку унитаза, слишком подавленная, чтобы думать о том, насколько грязным может быть сидение. в тот момент тебе было всё равно. 

всё, что ты могла, — дрожаще дышать, упершись локтями в колени и закрыв лицо ладонями. 

что с того, что ты стеснительная? почему это вдруг стало такой проблемой и поводом для обсуждения? почему калеб не прервал их раньше? ведь он вступился бы за мс, если бы та была на твоём месте, разве нет? если бы там была не ты, а она.

нет, прекрати себя мучить и накручивать. ты просто… просто… с горьким выдохом, ты сильнее сжала ладонями лицо, словно пытаясь спрятаться там, исчезнуть.

тебе не хотелось возвращаться. может быть, ты и не вернёшься. 

💔

тот день стал началом конца, заставив тебя переживать, терзать себя ещё больше. в конце концов, всё привело к тому, что ты начала сомневаться, зачем калебу вообще ты.

и ты попросту перестала просить — фотографии, звонки, сообщения, объятия, поцелуи. стала удалять написанные, но так и не отправленные сообщения вроде «я скучаю» и «я люблю тебя». перестала видеть в них какой-либо смысл. листая старые посты калеба, сравнивала с тем, что он выкладывает, как пишет сейчас. 

раньше калеб выглядел счастливее. громче. он был… собой.

конечно же, калеб замечал все эти мелкие изменения в тебе и порой говорил что-то внезапное, вроде: «ты же знаешь, что я люблю тебя?» 

ты всегда кивала, отвечала, что тоже его любишь. но с каждым днём верила ему всё меньше и меньше.

а теперь ты оказалась на вечеринке, которую калеб так настаивал посетить. но едва вы пришли, как его тут же затянули в разговоры и игры. и хуже всего? мс была здесь, смеялась и улыбалась ему так, будто это что-то естественное, привычное. а калеб? он улыбался в ответ — так широко и ярко. так, как он никогда не улыбался тебе.

а ты стояла в стороне, в твоих руках — горький коктейль, который ни капли не заглушал голоса в твоей голове. скорее усиливал их, раззадоривал. 

на протяжении нескольких часов ты чувствовала себя покинутой, забытой. а калеб проверял, как ты, всего дважды за весь вечер. дважды. он смотрел на тебя, говорил с тобой, но не видел. не по-настоящему.

— эй, — услышала ты рядом, а затем диван мягко прогнулся под весом чужого тела. ты подняла глаза от бокала, скользнув взглядом по мс — а это была именно она. — ты в порядке?

ты улыбнулась. или попыталась сделать это. сил на то, чтобы улыбаться, у тебя на самом деле уже не было. не сейчас.

— да. я в порядке.

мс не была злой. не была она и подлой. и в этом заключался весь кошмар, весь ужас. потому что она была доброй. наблюдательной. она видела тебя лучше, чем твой собственный парень, и от этого прямо сейчас хотелось попросту разрыдаться в голос. 

ты услышала, как она вздохнула.

— послушай, мы с калебом не-

— фото на память!

она не успела договорить — вас обеих втянули в групповой снимок. ты стояла от калеба с одной стороны, она — с другой.

и затем случилось это. то самое, чего ты так боялась: калеб обнял её за талию, притянул ближе и улыбнулся в камеру, будто так и надо. будто тебя рядом не было. будто тебя не было в принципе.

вспышка была ослепляющей, но твой взгляд был прикован к нему. к его улыбке. к его руке. 

в животе заворочалось, сжалось нечто горячее, гадкое. слёзы застилали глаза, но ты сразу решила: нет. нет уж, больше ты не можешь здесь оставаться.

выскользнув из-под руки калеба, ты начала пробираться сквозь толпу гостей. тебе было всё равно, что калеб — твой единственный способ уехать и попасть домой. ты что-нибудь придумаешь позже, когда остынешь. 

шагнув на улицу, ты почувствовала прохладный воздух и слабо выдохнула. тебе пришлось моргать так яростно в попытке сдержать предательские слёзы, но они всё равно стекали по щекам, стирая макияж — оставаясь грязными подтёками на твоём лице.

не то чтобы это имело хоть какое–то значение прямо сейчас. ты даже не была уверена, что калеб вообще заметил, что ты сегодня была накрашена. что в тебе что-то поменялось.

постояв несколько секунд, ты зашагала медленно по тротуару, потерянная. прошло минут пять, не больше, и телефон завибрировал от сообщений. от калеба:

— куда ты ушла?

тишина. 

затем снова:

— эй, ты в порядке? я не могу тебя найти. позвони мне. 

снова тишина.

а калеб всё не сдавался:

— детка, почему ты не отвечаешь? хотя бы напиши, всё ли окей.

ты кликнула на режим «не беспокоить».

но это не помогло:

— детка? зачем это? зачем ты включила режим «не беспокоить»? мне очень жаль. прости. пожалуйста, ответь. 

сунув телефон в карман, ты продолжила идти вперёд. твои ноги горели от ходьбы, тело дрожало от холода, но ничто из этого не имело значения. что угодно было лучше, чем разговаривать — или переписываться, не столь важно — с калебом прямо сейчас. 

как ты добралась до общежития — ты не помнила. всё, что отложилось в памяти: три часа ночи, макияж смыт, а туфли валялись у кровати. 

наверное, тебе помогла тара. 

ты зевнула и уже собиралась снова лечь, когда телефон опять завибрировал. устало застонав, ты нащупала его на тумбочке и, щурясь, посмотрела на экран.

20 непрочитанных сообщений. все от калеба.  

помедлив с мгновение, ты открыла переписку.

ты читала сообщения одно за другим, и с каждым в груди становилось всё тяжелее. долистав до конца, ты наконец набрала ответ:

— я хочу спать.

не прошло и секунды, как от калеба пришёл ответ:

— господи иисусе. и это всё, что ты можешь сказать? я с ума сходил от волнения.

прочитано. 

— перестань так делать. пожалуйста, поговори со мной. 

внезапно экран моргнул — калеб позвонил. вздохнув тихо, ты нерешительно приняла вызов и поднесла телефон к уху. 

ты молчала. просто сидела и слушала в темноте. ждала. 

— какого чёрта? — выпалил калеб в ту же секунду. — я беспокоился о тебе! почему ты не сказала, что уходишь?

ты помедлила, затем ответила тихо:

— я не думала, что ты заметишь. 

на том конце линии раздался странный шум. будто выдох, полный недоверия. словно калеб действительно не мог поверить, что ты это сказала. 

— почему это я не должен был заметить?

ты промолчала. 

— детка, пожалуйста, поговори со мной. что происходит?

глаза застлало слезами. ты почувствовала, как дрожит нижняя губа, как из груди рвутся рыдания, но сумела подавить ком в горле. лишь выдавила хриплое:

— я устала.

молчание. 

— устала от чего? ты не можешь просто так уйти с вечеринки, ничего мне при этом не сказав. 

дрожащий выдох. 

— от этого.

и вновь молчание. 

а затем ты услышала как его дыхание сбилось:

— что?

голос калеба — такой яркий и громкий — стал настолько блёклым, что ты едва узнала его. 

— что ты… я не… ладно. погоди секунду.

шорох, затем калеб заговорил снова:

— что это значит?

ты пожала плечами, хотя он и не мог этого видеть. слёзы вновь потекли по твоим щекам. 

— я не хочу больше так, калеб.

— прекрати, — сказал он резко, почти выпалил. затем добавил уже куда тише: — я не… я не понимаю. 

— я старалась, — прошептала ты, голос дрогнул. — я просто… я больше так не могу.

— ты… бросаешь меня?

эти слова окончательно надломили тебя. ты не смогла сдержать всхлип, рвущийся прямо из груди. мысль о том, чтобы жить без калеба, была мучительной. возможно, даже более болезненной, чем всё, что тебе пришлось пережить за эти месяцы. всё, что было между вами. но ты отлично знала — так больше нельзя. 

не тогда, когда ты стала невидимкой, тенью для того, кто должен был видеть тебя лучше всех. 

— да.

на секунду воцарилась тишина, пока калеб наконец не прошептал: — я не хочу расставаться.

твоё горло болезненно сжалось. дышать стало тяжелее. 

— прости. 

— нет, это я прошу прощения. прости, детка. я могу… могу перестать общаться с мс. могу бросить баскетбол. могу поговорить с друзьями, чтобы они не вели себя как мудаки. я могу…

— мне это не нужно.

ты закрыла глаза. грудь сжало от боли — все эти месяцы ты держалась, прилагала все усилия, боролась, но всё привело лишь к одному. 

— я просто хочу, чтобы это закончилось. 

[yabukimegami]

keep quiet

original here by silverbrain

cw: пошлость, секс в общественных местах, полупубличный секс, фингеринг.

после нескольких напряжённых недель на работе у тебя выдалась парочка выходных, да и у ксавье тоже не было никаких заданий. поэтому ты предложила сходить в кино и посмотреть недавно вышедший в прокат фильм. надеясь постепенно вырвать его из цикла «еда-сон-диван».

надев тёмно-бордовую юбку до колена и чёрный топ, ты остаёшься вполне довольна собой. покружившись перед зеркалом с удовлетворением замечаешь, что выглядишь роскошно. услышав стук в дверь, ты спешишь открыть её и встречаешь ксавье, одетого в то, в чём он определённо до этого момента не видела. на нём тёмно-синяя толстовка с капюшоном и чёрные джинсы, которые обтягивают его во всех нужных местах. ты стараешься не пялиться на него слишком сильно, поэтому тянешься, чтобы заключить его в объятия, отвлечь внимание. как вдруг твой нос улавливает новое изменение:

— это… парфюм?

— от тебя приятно пахнет, — ты не можешь не похвалить его. и ксавье неловко трёт шею, отводя взгляд, буркая тихое — а, да. спасибо, наверное…

в кинотеатре было до удивительного пусто. вы занимаете свои места в конце зала и все твои мысли заняты запахом, который ты ранее уловила от ксавье. от него чертовски приятно пахло. сейчас ксавье сидит рядом с тобой и выглядит привычно расслабленным.

— почему именно этот фильм? — спрашивает ксавье невзначай, а ты пожимаешь плечами. — я читала неплохие отзывы, поэтому решила почему бы нам не оценить самим?

ксавье хмыкает задумчиво, прежде чем добавить:

— надеюсь, он хорош.

итак, фильм начинается. ты замечаешь, что куда меньше сфокусирована на фильме, а твои мысли то и дело возвращаются к мужчине рядом с тобой. к тому, как ему идёт этот цвет, подчёркивая голубые глаза, как приятно от него пахнет… сидящий рядом с тобой ксавье незаметно вкладывает свою руку в твою и медленно поглаживает костяшки пальцев. твои брови вопросительно поднимаются, однако ты решаешь не придавать этому значения, наслаждаясь теплом его кожи, этим прикосновением.

так продолжается до тех пор, пока ксавье не выпускает твою руку и не кладёт её вместо этого тебе на бедро. его пальцы легонько поглаживают тёмно-бордовый бархат твоей юбки. не выдержав, ты всё-таки поворачиваешься, чтобы взглянуть на него. но ксавье не отрывает взгляда от экрана, будто искренне заинтересованный происходящим там. в его красивых глазах отражаются приглушённые огни.

его ладонь тем временем скользит к тебе на коленку, выводя невесомые, щекочущие кожу узоры. он 'рисует' несколько восьмёрок, прежде чем ты успеваешь сообразить. о. это ведь не просто узоры, так? это похоже на буквы. первая из них — с. ты продолжаешь смотреть на ксавье вопросительно. далее следует буква л. он продолжает выводить буквы на твоём колене. а, затем — д. чуть витиеватая к.

ксавье продолжает рисовать буквы ну твоей коже, с каждой продвигаясь немного выше по твоему бедру.

ты задерживаешь дыхание, чувствуя как знакомое ощущение охватывает тебя всю, пронизывает каждую клеточку.

— ксавье, — шепчешь ты вопросительно вновь.

— шшш, — ксавье склоняется чуточку ближе, шепча едва слышно. тепло его дыхания касается твоего уха, посылая мурашки по спине. — позволь мне.

услышав слова ксавье, ты вздрагиваешь, пока его ладони скользят всё выше, и выше, дразня кожу твоих бёдер, забираясь под шуршащую ткань юбки. он заканчивает выводить последние две буквы — а-я — в опасной близости от твоей промежности, кончики пальцев едва-едва касаются нижнего белья. и ты наконец понимаешь, что это было за слово. с-л-а-д-к-а-я.

твоё тело немного подаётся вперёд, но вместо того, чтобы уйти от прикосновения, ты случайно толкаешь ногой сидение перед собой. раздаётся недовольное бормотание и сидящий впереди мужчина почти оборачивается, а ты замираешь испуганно. между тем ксавье совершенно безмятежно убирает руку из-под твоей юбки и продолжает смотреть на экран, словно ничего не произошло.

— простите, пожалуйста, — извиняешься ты тихо, на что мужчина вновь садится, сосредотачиваясь на фильме.

с твоих губ срывается вздох облегчения, что вас не поймали. на ксавье ты смотреть не осмеливаешься, хотя этого и не нужно делать, потому что ты буквально кожей чувствуешь как он ухмыляется сейчас, до очевидного довольный собой. а затем слышишь тихое, дразнящее:

— такая нетерпеливая, да?

ты прикусываешь губу, когда ксавье вновь наклоняется к тебе, щекоча дыханием ушко, силишься сдержать звук, который вот-вот вырвется из твоего горла.

ты всё-таки переводишь на него взгляд, не обращая внимания на то, как внутри всё сжимается от желания. потребности. ксавье не смотрит на тебя. вместо этого он глаз не сводит с экрана, тусклый свет освещает черты его лица. его ладонь вновь возвращается на то же место, костяшки пальцев невесомо гладят тебя меж бёдер. ты не можешь удержаться от того, чтобы свести ноги вместе и прикусить губы.

с губ ксавье срывается горловой тихий смешок и ты всё сильнее ощущаешь как намокает твоё белье, пока его пальцы гладят, дразнят. он знает. откуда он, черт возьми, знает?

— пожалуйста… — шепчешь ты так тихо, насколько только можешь. ответом тебе служит тихое «хм?» и ты осознаёшь, что ксавье услышал тебя, но продолжает дразнить. лишь спустя несколько долгих секунд, он всё-таки переводит на тебя взгляд — его глаза светятся любопытством, приправленным лукавством. и ты не можешь не почувствовать лёгкое раздражение от того, как он себя ведёт, как действует на тебя. ты вновь шепчешь, — пожалуйста, ксавье…

ксавье выглядит довольно беззаботным, а ты задаёшься вопросом, когда же этот фильм наконец закончится.

и тут внезапно ксавье убирает руку. ты неловко ёрзаешь на сиденье, замечая как влага пропитывает твоё нижнее бельё, стекает по внутренней стороне бедра. сейчас, когда вокруг так много людей, ты вряд ли сможешь что-то сделать или исправить ситуацию. да, в зале сейчас относительно пусто, но несколько человек всё равно кажутся тебе достаточным количеством, чем то, которое тебе необходимо сейчас. ты бы хотела, чтобы здесь не было никого.

терзаемая этими мыслями, краем глаза ты замечаешь, как ксавье подносит влажные пальцы ко рту, посасывает их, как будто слизывает соль от попкорна. таким же естественным, абсолютно безмятежным движением.

— ммм, — мычит ксавье удовлетворённо, а затем его глаза встречаются с твоими в полумраке кинотеатра. — восхитительный вкус.

твои губы размыкаются, чтобы сказать что-то, но ты не произносишь ни звука, смущённо отводя взгляд. твоё тело захлёстывает новой волной отчаянного желания — оно всё растёт и растёт. скрестив ноги, ты пытаешься хоть как-нибудь подавить своё ноющее возбуждение меж бёдрами.

ксавье что-то тихо мурлычет, возвращая ладонь на твоё колено, с небольшим усилием заставляя тебя раздвинуть ножки вновь. с мгновение он не двигается, тепло его пальцев остро ощущается на внутренней коже бёдер даже через ткань юбки. но ксавье лишь ждёт пока ты слегка склонишься к нему ближе в ожидании. в предвкушении.

— чего ты хочешь? — спрашивает он тихо. а затем добавляет, — может этого?

его ладонь скользит под юбку, пальцы сдвигают твои трусики в сторону и он наконец касается тебя по-настоящему. с твоих губ почти вырывается неуместный для этого места звук, твои мышцы сжимаются, ты борешься с этим новым ощущением.

— ты могла бы просто сказать мне, знаешь ли, — шепчет ксавье украдкой. и ты почти слышишь ухмылку в его голосе.

ты не осмеливаешься закрыть глаза — опасность ситуации обрушивается на тебя новой волной, но ты не можешь даже найти в себе силы для беспокойства, на единую связную рациональную мысль. вместо этого ты приоткрываешь рот и пытаешься дышать ровно.

пальцы ксавье медленно, дразняще медленно описывают круги по твоим влажным складкам, пока ты изо всех сил пытаешься сдержаться и не скулить. твои пальцы цепляются в подлокотники кресла до побелевших костяшек. в конце концов, ты не выдерживаешь — едва слышный, тихий стон всё же срывается с твоих губ.

— ещё? — спрашивает ксавье, игриво водя пальцем около твоего входа, пока ты не подаёшься бёдрами немного вперёд. желание и потребность становятся попросту невыносимыми, у тебя кружится голова. всё, на что тебя хватает — кивок, поскольку ты не доверяешь своему языку. не сейчас. не тогда, когда буквально рассыпаешься от желания.

на экране вновь мелькают картинки, но ты уже давно потеряла представление о сюжете. как впрочем и ксавье.

ксавье совсем немного погружает палец внутрь, и ты вся сжимаешься в предвкушении. однако в тот же миг он останавливается, не двигаясь дальше, вместо этого распределяя влагу по всей поверхности. ты едва сдерживаешься от того, чтобы не заскулить громче от этих поддразниваний.

— что такое? — спрашивает ксавье будто бы небрежно, или, по крайней мере, делает вид. однако хрипота в его голосе выдаёт насколько это влияет и на него.

— ещё, — шепчешь ты одними губами.

— как скажешь, милая, — ксавье кивает, внезапно погружая два пальца глубоко в тебя. вырывая с твоих шумный выдох. и вдруг на экране что-то взрывается, освещая зал. ты пытаешься сдержаться, закусывая губу, сопротивляясь изо всех сил, пока ксавье начинает искусно двигать пальцами вперёд-назад, ритмично поглаживая тебя изнутри и снаружи.

твои ладошки всё крепче вцепляются в подлокотники кресла, костяшки белеют, мышцы напрягаются и пульсируют. потерявшись в удовольствии, ты поворачиваешь голову, чтобы взглянуть на ксавье. и по твоему телу пробегает ещё одна — куда более яркая, чем прежде — волна жара, когда ты замечаешь, что теперь он наконец смотрит на тебя. и не просто смотрит — жадно считывает каждое изменение на твоём лице, каждый звук, который срывается с твоих губ. ксавье подаётся чуть вперёд, берёт твою руку, разжимает пальчики, сжимающие подлокотник кресла и медленно кладёт на своё предплечье. всё ещё находящееся под твоей юбкой.

ты опускаешь взгляд, чтобы увидеть, как рука ксавье вместе с твоей исчезает под тканью. знакомый спазм в животе — томительный, почти болезненный. ты поднимаешь на ксавье взгляд вновь, но он подносит палец к губам. будь тише. посыл предельно ясен.

волны удовольствия захлёстывают тебя, когда пальцы ксавье замедляются, собирая твой пульсирующий пик. ты пытаешься контролировать собственное дыхание, но тщетно — оно выходит сбивчивым, хриплым, а ксавье по-прежнему смотрит на тебя, не отрываясь ни на секунду.

— отличный фильм, не правда ли? — невинно спрашивает ксавье в конце, когда на экране появляются титры.

[yabukimegami]

sinful confessions

original here by kaori cw: религиозные темы и мотивы, запретные отношения, потеря девственности, кунилингус, удушение, первый раз, укусы, шлепки, кинк на похвалу, секс в публичных местах, серая мораль, ревность, одержимость

Исповедальня. Ночь.

Капли дождя стучат по крыше собора — мягко, но неотступно, словно кончики чьих-то осторожных пальцев касаются стекла. Ты проходишь через массивные тяжёлые двери, и мир за твоей спиной погружается в безмолвие.

Воздух внутри прохладный, с оттенком многих-многих веков. Пахнет пчелиным воском и ладаном, само время словно запечатано в янтаре. Слабый дымок всё ещё вьётся над стропилами, поднимаясь к сводчатому потолку дыханием предков, сотнями голосов, молящихся денно и нощно.

Безмолвие глубоко, наполненное молитвами, отголосками невысказанных слов. Каждый твой шаг тонет в тишине, словно секрет, разделённый между тобой и этим священным местом. Пол, выложенный из холодного полированного камня, отражает разноцветные краски, проникающие сквозь витражное стекло.

Багровый, кобальтовый и золотой разливаются по залу, расписывая твою кожу образами святых — жертв, что столетиями приносили во имя неизвестно кого. Окна возвышаются над тобой, — истории мученичества и милосердия — их лица смотрят на тебя с торжественным, вечным пониманием, принятием. Ты знаешь эти окна всю жизнь, запомнила каждую створку, каждый уголочек с кое-где выцветшей краской. И всё же сейчас складывается впечатление, что они пылают осуждением, направленным на тебя.

По обе стороны тянутся ряды скамей, вырезанных из светлого дуба, кое-где стёршихся от набожности тех, кто приходит за помощью, советом. Между ними расположены узкие подставки, на каждой из которых — псалтыри и Библии с загнутыми краями, которые за столько лет существования собора открывались и закрывались бесчисленным количеством дрожащих рук. На одной из подставок висят чётки — забытые или, возможно, оставленные в качестве епитимьи.

Полы платья касаются твоих ног, пока ты идёшь, — каждый шаг осторожный, выверенный. Свет свечей мерцает в нишах вдоль стен, отбрасывая длинные тени, которые колеблются от малейшего дуновения и словно наблюдают за тобой. Ты ловишь себя на мысли, что они движутся вместе с тобой. Или, возможно, опережают тебя.

Ты проходишь мимо купели для крещения, где когда-то давно тебя окунали в святую воду, словно прививая любовь и преданность к богу. Проходишь ты и мимо деревянных дверей исповедальни, зарешечённых окон, тусклых и закрытых, точно глаза, полуприкрытые во сне. Ты избегаешь смотреть на них. Ты не готова к этому, по крайней мере не сейчас.

Твоё дыхание перехватывает, когда ты делаешь шаг ближе к алтарю.

Он уже здесь.

Фигура, закутанная в чёрную материю, склонена в молитве, поза неподвижная, точно у одной из тех статуй, что наблюдают за вами блаженным, но безжизненным взглядом — святые, что никогда не покидают этих стен. Мерцающий свет золотом очерчивает его силуэт. Тёмная ткань облегает Его плечи, отяжелённые преданностью и ограничениями, которым Он следует всю жизнь. Его ладони сжаты в молитвенном жесте. Губы едва заметно шевелятся. Ты не можешь слышать слов, но каким-то образом ты их чувствуешь.

Мгновение ты колеблешься. Затем делаешь шаг вперёд.

Ступени издают едва слышный скрип под твоими ботинками, когда ты приближаешься. И даже этот звук поглощается безмолвием сводов, словно отторгая его. Каждое движение кажется слишком громким, слишком живым для этого места.

Ты склоняешься в поклоне перед деревянным крестом. Твой взгляд, как и всегда, падает на резную статую Христа — на терновый венец, рёбра, вырезанные из дерева. Его лицо слегка повернуто, словно он не может даже смотреть на тебя. Эта мысль пугающая и, вместе с тем, привычная.

Ты поднимаешься по небольшим ступенькам, преодолевая по одной за раз, становишься на колени прямо позади Него — достаточно близко, но не настолько, чтобы коснуться. Ещё нет.

Твои ладони складываются в молитвенном жесте — отражая Его, как зеркало. Ты склоняешь голову.

Однако твои мысли в этот момент нечисты. Почти греховны.

Твои ресницы опускаются, и всё, что ты чувствуешь в этот момент, — тепло от Его присутствия рядом с тобой. Его притяжение. Тишина между вами дрожит, словно затаённое дыхание.

Ты здесь для того, чтобы исповедаться. Но глубоко внутри ты знаешь: сегодня твои грехи не будут отпущены.

— Святой Отец, — твой голос разрывает тишину, словно трещина, расползающаяся паутинкой на цветном стекле.

В тот же миг кажется, что сами стены отворачиваются от тебя — из камня вырастают шипы, терзающие, прорезающие твою кожу за то, что посмела помешать Его молитве. Алтарь, кажется, неодобрительно рокочет.

Тишина служит тебе ответом. Лишь на первый миг.

Но затем Он выдыхает торопливо, словно его ударили поддых. С Его губ срывается тихий, предупреждающий шёпот, словно попытка заставить тебя замолчать — единственный способ остаться безмолвным самому. Звук получается мягким, почти ласковым, и впитывается в твою кожу, как тёплое вино.

Этот звук не бесчеловечный, не жестокий. Но при этом и не доброжелательный. Его шёпот звучит как предупреждение — то, что селится внутри твоей груди, пробуждая ту часть, что дремала так долго. Прошли годы с тех пор, как ты видела Его в последний раз. И даже сейчас, стоя на коленях позади него, ты сразу узнаёшь Его.

На самом деле Он не изменился. Не там, где это имело значение.

В молитве Его поза остаётся безукоризненной, идеальной — спина прямая, ладони переплетены, голова слегка наклонена. Его волосы стали немного темнее, но они всё ещё блестят в лунном свете, льющемся сквозь витражное стекло наверху. Шелковистые. Мягкие. Нетронутые. С возрастом Его профиль заострился — стал чуть более очерченным, более элегантным, — но это всё ещё то лицо, которое ты запомнила во время неспешных, украденных мгновений в университетской библиотеке.

В Нём по-прежнему есть всё, о чём ты мечтаешь.

И всё же теперь Он неприкасаем. Духовное лицо, посланник божий. Священник.

— Простите меня, Святой отец, — шепчешь ты, и твой голос звучит ещё тише, почти теряясь в пламени свечей. — Я не хотела прерывать Ваши молитвы… Мне нужно исповедаться.

На мгновение тебе кажется, что Он не сдвинется, останется застывшим, словно распятый Иисус, нависающий над вами.

Но затем Он поднимается.

Неспешно, уверенно, обдуманно. Ряса ниспадает с его тела подобно теням, играющим на каменных статуях. Теперь Он стоит спиной к тебе, полностью закрывая своей фигурой Христа перед вами. Он слегка поворачивается — ровно настолько, чтобы Его голос достиг твоего слуха.

— Моя маленькая, — слетает с Его губ.

То, как Он называл тебя в детстве, сейчас звучит как благословение. Его губы изгибаются в улыбке.

Той самой улыбке.

Той самой, что однажды уже спасла твою жизнь, согрела ту, что почти потерялась от холода. Той самой улыбке, которая заставляет детей чувствовать себя в безопасности, а девушек — влюбляться с первого взгляда. Его улыбка совсем не изменилась — всё ещё мягкая, по-прежнему невыносимо добрая, по-прежнему пронизанная озорством, которое всегда было доступно лишь тебе. Это всё ещё улыбка мальчика, который носил твои тяжёлые книги и вытирал твои горькие слёзы. Мальчика, который однажды сказал тебе, что небеса, должно быть, низвергли тебя для встречи с Ним.

Это всё ещё улыбка, от которой хочется упасть на колени — не молиться, а просить о том, чего не может дать никакая молитва.

Ты не должна испытывать эти чувства, не имеешь на них права. Роман со священником — чистый грех.

Но так ли это?

— Идём со мной, — говорит Он тихо.

Его ладонь тянется к тебе, — нерешительно, кончики Его пальцев дрожат, — но прежде, чем ваша кожа соприкасается, Он отдёргивает руку. Воздух между вами сгущается от напряжения.

Он больше не принадлежит тебе.

Когда-то Он был твоим другом детства. Когда-то Он был мальчиком, которого ты втайне любила.

Сейчас — Отец церкви, любимый всеми от млада до стара. Святой. Спаситель для стольких.

И всё же — всё же — ты была первой, кого Он спас.

Ты медленно поднимаешься с колен, твои ладони оправляют подол платья. Затем, не произнося ни слова, ты спускаешься по ступеням алтаря — тихими, благоговейными шагами — и следуешь за Ним в исповедальню.

Он ведёт тебя по боковому проходу, складки Его чёрной сутаны мягко колышутся при каждом шаге, что эхом отдаются по залу вместе с твоими. Мерцающий блеск свечей вновь следует за вами по пятам, освещая истёртый камень, разрушая похожий на сон покой, царивший на скамьях.

Никто из вас не произносит ни слова.

Вы проходите мимо статуй святых — их лица, высеченные из камня, безмятежны, однако взгляды полны осуждения, или, возможно, ты путаешь его с печалью. Дождь за окном всё ещё шепчет, ритм его становится мягче, словно псалом, исполненный только для вас двоих.

Затем Он останавливается.

Исповедальня находится в конце зала, спрятанная между колоннами, словно таинство, ожидающее, когда его раскроют. Её двери вырезаны из тёмного дерева — тяжёлые, потёртые временем, — на поверхности выгравированы кресты, выцветшие за десятилетия покаяния сотен прихожан.

Он жестом указывает тебе на кабину, скрытую за массивными дверями.

Ты делаешь шаг в её сторону, сохраняя молчание. Дверь отворяется со скрипом, а затем — закрывается с тихим щелчком, запечатывая тебя внутри. Небольшое помещение погружено в полумрак. Единственный свет проникает сквозь богато украшенный решетчатый экран перед тобой — тонкий и золотистый, словно небесные нити, натянутые между тобой и Ним.

Ты присаживаешься.

Скамья под тобой тихо стенает, когда ты садишься, положив дрожащие ладони себе на колени. С другой стороны кабинки ты слышишь лишь шорох Его одежды — Он всё ещё не произнёс ни слова, но Его присутствие наполняет воздух между стенами, разделяющими вас. Ты почти ощущаешь Его дыхание сквозь дерево.

Решётчатый экран не позволяет тебе рассмотреть Его полностью — лишь слабый контур Его силуэта, изгиб рта, когда Он наклоняется достаточно близко, чтобы ты различила Его в полумраке.

Проходит мгновение.

И затем наконец ты слышишь:

— Говори, дитя моё, — произносит Он, и низкий тембр Его голоса проникает сквозь деревянную перегородку, буквально замирая глубоко в твоей груди. Звук трепещет где-то под рёбрами, заставляя твоё сердце биться быстрее, чем тебе хотелось бы.

Ты пытаешься собраться с мыслями, но они рассыпаются, точно хрупкие лепестки, опускаясь у твоих ног. Тишина в исповедальне ощущается плотной, тяжёлой, священной. Его дыхание — ровное, размеренное, — звучит оглушительно в этом маленьком, ограниченном пространстве, окутывая воздух между вами, как тайна, разделенная на двоих. Ты сцепляешь ладони, но затем — молитвенный жест дрожит, прежде чем распасться. Холод внутри будки делает твою кожу чувствительной, даже сверхчувствительной — каждый вдох покалывает твои ладони, мгновение длится и длится, словно туго натянутая струна.

— Простите меня, Святой Отец, — шепчешь ты, едва сдерживая дрожь в голосе. — У меня были мысли.

Ты запинаешься, сглатывая чувство вины, подступившее к горлу. Затем продолжаешь ещё тише, чем прежде.

— Я пыталась избавиться от них. Клянусь, я пыталась! Но…

Твои слова повисают в воздухе, словно дамоклов меч над головой. Словно даже произносить их не то, что греховно — опасно. Стыд скручивает твой позвоночник, придавливая к земле.

Тишина затягивается — долгая, осязаемая. И в момент, когда ты думаешь, что Он сейчас нарушит её, твои глаза замечают, как за решёткой меняется форма Его рта — тот слегка приоткрыт, будто Он что-то хочет тебе сказать, но колеблется.

— Кто этот мужчина, — спрашивает Он мягко, осторожно подбирая слова, — если мне дозволено спросить?

Его голос мягок, даже вкрадчив, но он проникает в каждую твою клеточку, словно сама исповедь. Ты вздрагиваешь — не столько от звука, сколько от требования, что Он озвучивает. В этот момент ты не уверена, что именно заставило твоё сердце сжаться сильнее — вопрос, слетевший с Его уст, или святость места, в котором эти слова прозвучали. Кажется, словно стены слышат тебя, словно сами святые склоняются ближе к самой кабинке, чтобы услышать твою исповедь. Чтобы услышать твой ответ.

Ты колеблешься. В твоей груди бушует война — между тем, что ты должна сказать, и тем, что не можешь более скрывать. Никогда прежде ты не произносила этих слов вслух, никогда прежде не делилась этим ни с кем. Это всегда было и по сей день остаётся твоей тайной мукой. Тихая боль, которую ты несёшь, словно крест. Но сейчас, когда Он совсем рядом — по ту сторону деревянной стенки кабинки — вес лжи становится невыносимым, чтобы продолжать его нести. Правда срывается с твоих губ, как приговор:

— Они всегда были о Вас.

И наконец всё заканчивается. Грех, который ты все эти годы несла молча, который похоронила под натянутыми улыбками и полуискренними молитвами, срывается с твоих губ, словно прорванная плотина. Признание — твой грех — повисает в воздухе между вами, тяжёлое и необратимое. Ты ждёшь осуждения. За твоё молчание. За этот стыд. Но в ответ — продолжительная тишина.

Поначалу Он не говорит ничего. Ты замечаешь, как в полумраке дрожат Его губы — приоткрываются, затем вновь сжимаются в тонкую полосу. Выражение Его лица, хотя и скрыто за решёткой, подёрнуто рябью. Ты слишком хорошо знаешь это лицо — и сейчас ты наблюдаешь за Ним с не меньшим вниманием, чем прежде. Ища отторжения, презрения. Вместо этого Он одаряет тебя улыбкой. Нежной, отработанной, такой знакомой. Той самой улыбкой, которую ты сотни раз видела по воскресеньям, когда Он благословлял детей и утешал вдов. Видя эту улыбку, ты всегда чувствовала себя в безопасности.

Но сейчас ты чувствуешь лишь боль. Сейчас эта улыбка несёт в себе лишь отчуждение, отстранённость.

— Значит… у тебя были греховные мысли. Обо мне? — вопрос, который Он задаёт, вовсе не несёт в себе осуждения, напротив — он звучит даже мягко. Его голос пронизан заботой, теплотой и чем-то опасно похожим на тоску. Желание.

— Да, Святой Отец. И я знаю, что не могу. Я не должна! — ты медленно качаешь головой, слова выходят дрожащими, слабыми, едва слышными. Слёзы наворачиваются на твои глаза, и кажется, что воздух вокруг тебя становится слишком густым, слишком плотным. Тебе отчаянно хочется дотянуться до Него через экран, разделяющий вас, прижать свою ладонь к Его, почувствовать то настоящее, что вы делите на двоих. Но ты не делаешь этого. Просто не можешь позволить себе.

— Я… Я собираюсь выйти замуж, — признаёшься ты наконец. Эти слова похожи на камни, которые невидимая рука кладёт перед тобой один за другим, прокладывая путь, по которому ты никогда не хотела идти. Слёзы тихо катятся по твоим щекам, но ты не находишь в себе сил стереть их. Твои ладони прижимаются к бёдрам, пальцы впиваются в кожу почти до боли. Ты не столько слышишь, сколько чувствуешь, как твой голос надламывается, когда ты добавляешь, — я никогда этого не хотела.

Ты никогда не желала, чтобы любовь становилась чем-то условным — договором, заключённым между двумя далёкими друг от друга людьми. Чем-то, что несло в себе лишь традицию и долг. Но, к твоему сожалению, всё решили за тебя. Ты — женщина, воспитанная в вере, под крышей своей бабушки, живущая по её правилам. Как католичка, ты должна была либо выйти замуж, либо стать невестой Божьей. У тебя не было права голоса в этом вопросе — только повиновение.

— Я даже не знаю человека, которого они выбрали для меня, Калеб.

Когда Его имя слетает с твоих губ, ты замираешь, напуганная собственной смелостью. Это звучит слишком резко, почти грубо. Слишком фамильярно. Слишком запретно.

— Я… Я имела в виду «Святой Отец». Простите меня, — ты стираешь влагу со своих щёк поспешно, стараясь придать своему голосу хотя бы толику официальности, но уже слишком поздно. Близость раскрылась между вами, и никакое обращение не может этого исправить.

Это должна была быть исповедь. Она не могла и не должна была стать терапией, или тоской, или отчаянной попыткой похоронить любовь под покровом ритуала. И всё же ты сидишь здесь, перед Ним, раскрывая своё сердце и душу человеку, которого всё это время пыталась забыть.

Ты вновь слышишь Его дыхание. На этот раз оно звучит иначе — не такое спокойное, как прежде. Что-то неуловимо меняется, звук перестаёт быть ровным, превращаясь в рваные, почти потрясённые выдохи. Он всё ещё дышит через нос, очевидно стараясь сохранить самообладание, но, ясно как белый день, твои слова неуловимо меняют что-то в Нём.

— Я пришла сюда исповедаться, — говоришь ты, почти оправдываясь, в попытке удержать то хрупкое, что уже рассыпалось, сорвалось с твоих губ. — Отпустить. Выбросить из головы до свадьбы. Мне необходимо очиститься. Мне необходимо уничтожить того демона, который заставил меня думать подобным образом, особенно о таком человеке, как Вы. Человеке уважаемом. Любимом всеми. Священном.

Твой голос затихает. Ладони вновь дрожат, и в тебе более нет силы притворяться — не перед Ним.

Но по ту сторону решётки Он остаётся безмолвным. И всё, что ты можешь слышать, — Его дыхание.

И отчего-то молчание — хуже всего, что Он мог бы сказать в этот момент.

Потому что в этом молчании ты слышишь то, что пугает тебя сильнее всего: Он чувствует то же.

— Ты всегда была полна веры, — нарушает Он наконец тишину, и от звука Его голоса — низкого, неторопливого — по твоей спине проходит дрожь. Что-то неуловимо меняется в Его тоне. Он больше не нежен, не мягок. Его голос холоден, словно мрамор. Неумолим, безжалостен. К тебе, к твоим чувствам.

Ты поднимаешь голову, глядя на решётку, однако всё, что доступно твоему взору — лишь тень, отбрасываемая Его фигурой. И всё же ты так отчаянно желаешь, чтобы стена между вами рухнула. Чтобы нечто божественное разрушило её или чтобы Он протянул ладонь, избавил тебя от этих мучений. Но он остаётся неподвижным. Бог немилостив к тебе, немилостив и Он.

— Всегда послушная, — Он продолжает говорить, и в Его голосе, обычно мягком, ласковом, как шёлк, звучат стальные нотки. — Всегда чистая. Всегда хорошая девочка.

Слова застревают у тебя в горле, словно шипы. Подобная похвала — милостивый бог, эта похвала, — не должна исходить от Него. Не здесь. Не в этом священном, замкнутом пространстве. Ты — не хорошая девочка. Не сейчас. Не в тот миг, когда твои бёдра напрягаются при одном лишь звуке Его голоса. Не когда ты прикасалась к себе прошлой ночью, представляя, как эти губы шепчут священные слова, касаясь твоей кожи. Его губы.

Всё, чего тебе сейчас хочется, — кричать, отрицать сказанное Им. Ты хочешь признаться в том, кем ты была на самом деле за всей той чистотой, в которую Он верит — или притворяется, что верит. Но слова не идут.

До твоих ушей доносится звук — Он меняет положение. Тихий шорох ткани, едва заметное движение — теперь Он ближе к тебе. Звук этот эхом разносится в крошечном пространстве между вами. Он не касается решётки, но при этом достаточно близок, чтобы ты ощутила тепло, исходящее от него. Притяжение, с которым трудно совладать.

— Некоторые виды любви, — произносит Он медленно, методично подбирая слова, — рождаются только для того, чтобы подвергнуться испытанию.

Следует короткая пауза. И лишь затем — вздох. Тяжёлый, благоговейный.

— И на некоторые молитвы, — следует за выдохом Его тихий голос, — никогда не следует отвечать.

Его голос затихает, словно дым благовоний, поднимающийся к потолку. Затем — тишина.

Вновь тишина, глубокая и жестокая. Она поглощает всё.

Ты слышишь, как твое сердцебиение эхом отдается в ушах. Твоё дыхание — слишком стремительное, поверхностное. Ты не должна этого чувствовать. Не в исповедальне. Не по отношению к Нему.

Ты открываешь рот, но не издаёшь ни звука. Ты не можешь пошевелиться. Не можешь дышать.

А Он просто ждёт.

Безмолвие между вами натягивается, словно струна, готовая лопнуть в любой момент.

Ты не знаешь — и не можешь знать — что Он всё это спланировал давным давно. Что Он видел твоё имя в списке желающих исповедаться. Что Он убедился, что именно Он будет сегодня в этой кабинке, по ту сторону от тебя, ожидая тебя. Слушая тебя. Проверяя.

Искушая.

Тишина, плотная словно бархат, обволакивает вас. Окутывает твою кожу почти ласково, проникает в лёгкие, заставляя хватать ртом воздух. Такая тишина заставляет тебя забыть, где ты находишься, и чувствовать лишь, как за тобой наблюдают. Не только Он, но и что-то более древнее, возвышенное, жестокое. Каждая мерцающая свеча, каждый высеченный святой, каждый фрагмент витража — свидетели твоего морального падения.

И всё же Он ничего не говорит.

Но в этом и нет необходимости.

Атмосфера меняется. Ты чувствуешь это кожей — невысказанная тяжесть, возлёгшая на ваши плечи, густая, словно масло, и слишком тёплая. Он ждёт — не как священник, не как проводник, — но как нечто гораздо более опасное. Человек, облачённый в рясу священника, уговаривающий тебя с терпением святого и жаждой грешника. Он ждёт, когда ты сдашься.

Твои пальцы, лежащие на коленях, сжимаются сильнее, впиваются в кожу, ладони становятся влажными от жара. Ты не знаешь, с чего начать. Не знаешь, как произнести слова, которые когда-то были только в мечтах — тайные и отчаянные вещи, которые должны были упокоиться в темноте. Но теперь они поднимаются вновь — непрошеные, нечестивые. И ты более не хочешь их сдерживать.

— Расскажи мне, — раздаётся наконец Его голос, более не холодный, словно лезвие ножа, а тёплый, глубокий, текучий, как тёмное вино, налитое в золотую чашу. — Расскажи мне, на что были похожи эти мысли.

Ты выдыхаешь судорожно, твой взгляд взмывает к решётке. Его тень всё ещё там — по-прежнему молчаливая и непроницаемая, — но ты чувствуешь, как меняется само Его присутствие. Оно становится напряжённым, наполненным жаром. Предвкушением.

— Я, — твой голос дрожит, а щёки пылают от смущения, стыда. — Я не могу. Святой Отец, я не могу этого сказать. Подобные мысли… им здесь не место. Не в этой комнате. Не в этой церкви.

Ты опускаешь глаза, устыдившись собственной смелости. Церковь — священное место, а ты превращаешь его в нечто столь нечистое, греховное.

Ты пришла сюда с грузом лет, сдавливающих твою грудь, — лет молчания, тоски, одиночества. Ты пришла сюда не только за отпущением грехов, но и с мольбой, которой и сама не могла дать название. Надежда, что — может быть, только может быть — Он посмотрит на тебя так, как смотрел раньше, когда ты была юна и глупа, когда ты всё ещё верила в такие вещи, как любовь по воле судьбы.

Но теперь Он — священник. Почитаемый человек. Человек, которому доверено избавление от грехов, как своих, так и чужих.

А ты… ты — лишь грешница с дрожащими ладонями и телом, жаждущим того, что не сможет очистить ни одна проповедь.

— Я должен знать, — произносит Он, и улыбка играет в его голосе, негромком, глубоком, слишком понимающем. — Как я могу помочь очиститься тебе, маленькая моя, если даже не знаю, в чём корень твоего греха?

Он усмехается — звук тихий, но почти сокровенный, интимный, окутывает твои уши, словно дым. Этот звук что-то затрагивает глубоко внутри тебя, нечто голодное, нечто древнее. Ты чувствуешь, как твои ноги сводятся чуть ближе, сжимаются крепче, а дыхание замирает.

Ты должна остановиться. Ты должна сбежать.

Но, возможно, сегодня последний раз, когда ты видишь Его, когда можешь поговорить с Ним настолько честно.

— Я… — твоё дыхание перехватывает, когда ты набираешься смелости произнести следующие слова, — я думала о Ваших руках.

Даже от простой фразы твой пульс учащается, а сердце колотится внутри ещё более неистово, грозясь проломить грудную клетку.

— Ваши руки… на мне, — шепчешь ты, едва дыша. — Не для того, чтобы утешить. Не для того, чтобы благословить. Просто… на моей коже. Исследующие. Овладевающие.

В момент, когда эти слова наконец срываются с твоих губ, ты чувствуешь — что-то внутри тебя обрывается. Как будто струна, которая слишком долго была натянута, наконец лопается. И ты уже не можешь остановиться.

Ты не видишь Его лица, но ты слышишь, как Он выдыхает — тихо, тяжело, почти прерывисто. Этот выдох — не неодобрение. Этот выдох — не шок.

Может быть, тебе кажется, но это нечто, гораздо более близкое к облегчению.

— И как же, — спрашивает Он медленно, — ты хотела, чтобы я прикоснулся к тебе?

Его голос спокоен. Пасторален. Такой тон должен успокаивать, но для тебя это похоже на испытание — будто Он подбрасывает дров в и без того пылающий костёр, чтобы посмотреть, насколько ярко ты будешь гореть. Это чувствуется по тому, как покалывает твою кожу, как учащается твоё дыхание. Он всё ещё изображает из себя Преподобного, но с каждым словом становится на шаг ближе к краю пропасти.

— Святой Отец, Я…

— Калеб.

Его имя прорезает воздух, словно раскат грома.

Твоё тело содрогается.

Это не голос священника, не голос святого. Это голос Его настоящего, что был скрыт под воротником, рясой и многолетней разлукой. Голос, который звучит остро, повелительно, властно.

— Назови меня Калебом, — повторяет Он снова, на этот раз тише, почти нежно.

Ты сглатываешь жар, подступающий к горлу, твой голос дрожит, но ты в конце концов сдаёшься:

— Калеб, — шепчешь ты. Этот звук пробуждает внутри тебя нечто глубокое, сокровенное.

— Я всегда представляю как твои ладони… медленно скользят вверх по моим бёдрам, к рёбрам.

Ты выдыхаешь, дрожа всем телом.

— Представляю, как ты задерживаешься там — ровно настолько, чтобы услышать мою мольбу, — а затем двигаешься выше. Я хочу почувствовать твои ладони на своей груди. Почувствовать твои пальцы, дразнящие кончики моих сосков, пока я не начну дрожать, задыхаться и шептать твоё имя прерывисто, словно молитву.

Ты слышишь, как по ту сторону решётки Он перемещается. Совсем чуть-чуть. Такое крохотное движение, но достаточное, чтобы понять — Он слушает, ловит каждое слово.

— Я хочу лежать обнажённой перед Вами, — продолжаешь ты, закрывая глаза, испытывая стыд и желание в равной степени. — Я хочу лежать под Вами полностью обнажённой, пока Вы смотрите на меня так, словно я — само искушение. Я хочу, чтобы Вы командовали мной. Чтобы приказывали мне. Как будто я — порождение дьявола, посланное испытать

Вашу волю.

Ты едва можешь дышать.

Твои бёдра сжимаются, руки подрагивают, и ты не знаешь, чьё дыхание звучит громче — твоё или Его.

— Я хочу, чтобы Вы погубили меня, — продолжаешь шептать ты, — Вы — мужчина, которому, как мне говорили, я должна поклоняться на расстоянии. Я хочу принадлежать Вам, чтобы Вы отметили меня. Чтобы сделали своей.

А затем ты добавляешь мягче. Куда тише, чем до этого.

— Я хочу, чтобы ты заполнил меня, Калеб. Я хочу, чтобы ты наполнял меня снова и снова, пока во мне не останется ни единой частички, которая не принадлежала бы тебе. Я хочу носить твоего ребёнка — не из чувства стыда, а из набожности, верности тебе. Как искупление. Как поклонение.

В исповедальне воцаряется тишина.

И более ничто не кажется святым в этом месте.

За решёткой ты улавливаешь едва заметный изгиб Его губ — улыбку. Мягкую, безмятежную. Почти святую.

Это выбивает тебя из колеи.

Как Он может улыбаться вот так — спокойно и собранно, — когда твоё тело сотрясает дрожь, а мысли запятнаны сакральным и запретным? Как Он может смотреть на тебя с такой тихой добротой после того, в чём ты призналась мгновение назад?

Но следом Он нарушает тишину.

И Его слова совершенно не соответствуют Его выражению лица, пускай ты и не видишь Его. Это не мешает чувствовать всё через интонации, через голос.

— Моя милая девочка, — говорит Он мягко, и Его голос подобен бархату, ласкающему твои уши. — Ты так долго несла этот грех. И всё же ты ждёшь от меня прощения.

Ты застываешь, дыхание беспомощной птицей замирает в твоём горле. В Его голосе нет осуждения, нет разочарования. Есть лишь нечто глубокое, насыщенное. Нечто, похожее на голод, замаскированный под заботу.

Он продолжает говорить, медленно и взвешенно, словно подбирает каждое слово, почти касаясь его физически.

— Ты проводила ночи, мечтая о моих руках, моих устах, моих чреслах. Представляла, каково это — быть подо мной, наполненной, разрушенной. Помеченной.

С каждым произнесённым словом Его голос становится всё тише.

— И всё же ты приходишь сюда, в эту церковь, думая, что найдёшь здесь отпущение грехов. Думая, что сможешь очиститься.

Ты вновь чувствуешь, как внутри тебя разливается жар — куда интенсивнее и ярче, — почти невыносимый.

— Но ты неправильно поняла, — шепчет Он. — Церковь — не то место, где ты очищаешься, моя маленькая. Церковь — место, где ты сдаешься.

При звуке Его слов твои глаза расширяются, а сердце в груди гулко колотится. Воздух в исповедальне становится слишком густым, слишком душным. Невозможно дышать, не вдыхая Его — Его слова, Его запах, нежную, священную боль в Его голосе.

— Я видел, как ты смотришь на меня, — шепчет Он, и в Его лице, скрытом за ширмой, всё ещё чувствуется улыбка. — Даже когда ты пыталась отводить взгляд. Я видел, как дрожат твои руки, когда мы причащаемся. Как приоткрываются твои губы, когда я говорю.

Ты едва держишься. Стыд и нужда сплетаются в единое целое под твоей кожей, продираются сквозь нее — болезненно, томительно, словно шипы.

— Я приготовил этот момент для тебя, — признаётся Он. — Убедился, что именно я буду сидеть за этой решёткой. Я хотел услышать всё от тебя. Мне необходимо было знать, насколько глубоко я укоренился в тебе.

Ты жадно глотаешь воздух, мягкий стон срывается с твоих губ — ужас, смешавшийся с вожделением.

— Я давно знал, — продолжает Он мягко, — что ты никогда не сможешь забыть меня. Не полностью. По тому, как ты шепчешь моё имя, когда думаешь, что никто не слышит. По тому, как тебе больно, когда я касаюсь тебя, благословляя.

Он делает паузу, позволяя моменту настояться, дать вам потомиться в этом ощущении.

— Разве ты не видишь? — Его голос звучит не громче шёпота. — Твой грех никогда не заключался в том, что ты позволила себе думать обо мне так.

И следующие Его слова звучат неспешными, тёмными, полными обещания, от которого ты дрожишь в нетерпении.

— Твой грех был в том, что ты не позволила мне овладеть тобой.

Тишина тянется томительно долго — словно целая жизнь, рушащаяся на ваших глазах, — глубокая, удушающая, а воздух между вами сгущается всё сильнее. Ты вдыхаешь судорожно, грудь вздымается от неверия. Его слова — эхо в твоих ушах, повторяются снова и снова, как псалом, преобразившийся в нечто запретное. Он хотел тебя. Он вожделел тебя всё это время. Всё это почтение, все эти молитвы, вся эта верность — они никогда не были о Боге. Он не был предан Ему. Он был предан тебе.

— Калеб, я… — твой дрожащий шёпот вновь раздаётся в тесноте кабинки исповедальни, пока ты протягиваешь ладонь к решётке. Кончики твоих пальцев дрожат от надежды, страстного желания коснуться Его. Почувствовать хотя бы касание Его ладони. Но в момент, когда ты почти касаешься Его, Он отстраняется. Отдёргивает руку, словно ты пожар, — будто бы Он обжегся.

Как будто не Он только что разбил твою душу правдой.

Как будто ничего из этого не происходит на самом деле.

— Мне жаль, моя маленькая, — бормочет Он, и от мягкости в Его голосе тебе становится лишь хуже. Он слишком нежен. Слишком жесток. В нём нет решимости, нет уверенности — только чувство вины, отточенное и острое. Твой живот скручивает от боли. Нет. Нет, он не может отступить. Не сейчас, не после всего, что сказал тебе.

— Я должен был сдержаться, — продолжает Он, и эти слова бередят тебе душу, разрушают тебя. — Я дал клятву. Я больше не просто мальчишка, которого ты знала. Я священник. Я не имею права испытывать вожделение к кому бы то ни было. Особенно к тебе.

И с этими словами из твоих лёгких пропадает весь воздух. Проблеск надежды, который осмелился зародиться в твоей груди, исчезает, словно его и не было. Он медленно отворачивается, а затем из щели в решётке между вами в твою ладонь падает что-то маленькое и хрупкое.

Чётки.

Элегантные, тёмно-красные бусины мерцают в полумраке на контрасте с твоей кожей. Прохладные, гладкие, подобранные с любовью. Прекрасное подношение. Тихий отказ.

— Возьми это. Используй их в своих молитвах. Я организую ещё одну встречу — с другим священником. С кем-нибудь более… дисциплинированным, — говорит Он наконец и поднимается. Его голос напрягается, когда Он делает шаг назад. — Я больше не могу слушать твои исповеди. И ничем не могу помочь тебе. Я уже подвёл тебя.

Он поворачивается, протягивая руку к двери исповедальни. Его ряса шелестит по дереву, словно распахнутые крылья ангела. Но, перед тем как выйти, он останавливается — его профиль наполовину освещён мерцающим светом свечей.

Он улыбается.

Не тёплой улыбкой. Но и не жестокой. Просто… непроницаемой. С тихой иронией. И, как ни парадоксально, это выражение лица — мягкое, утончённое — не соответствует словам покаяния, прозвучавшим до этого. Невозможно понять, чего Он хочет в этот момент, что хотел сказать теми словами прежде. Невозможно понять, оставляет ли Он тебя позади… или же ждёт, когда ты устремишься за Ним.

Он делает шаг из исповедальни и исчезает в тёмном святилище за рядами скамей.

Ты не можешь пошевелиться.

С мгновение ты не движешься, твои колени немеют, дыхание всё ещё сбитое, а пальцы крепко сжимают чётки, которые в этот миг кажутся проклятием. И тут что-то внутри тебя щёлкает — громко, резко и неоспоримо.

Нет.

Нет, ты не можешь позволить Ему ускользнуть от тебя. Ты не можешь просто уйти и смириться с жизнью, связанной с незнакомцем, с браком, которого ты не желаешь. На твоих губах привкус чего-то священного и вместе с тем дикого — ты не хочешь Его отпускать.

Вскочив на ноги, ты мчишься через весь собор, полы платья развеваются вокруг твоих лодыжек, почти подталкивая. Воздух обжигает твои лёгкие. Пока ты гонишься за Его тенью вверх по лестнице, свет свечей проносится мимо тебя, превращая святых и ангелов в призраков. Ты зовёшь Его по имени — сокрушенно, умоляюще. И всё же сейчас этот звук не молитва, а отчаяние.

И — наконец — ты настигаешь Его.

Он останавливается перед алтарём, повёрнутый к тебе спиной. Его плечи опущены, словно Он снова собирается погрузиться в молитву. Но ты хватаешь Его — твои ладони сжимают Его предплечья, твоё прикосновение дрожит от ярости и желания.

— Калеб, — выдыхаешь ты, голос срывается. — Пожалуйста. Один шанс. Лишь один. Позволь мне совершить этот грех и понести ответственность, прежде чем меня закуют в кандалы того, о чём я никогда не просила.

Он молчит.

Ты продолжаешь говорить, задыхаясь и дрожа:

— Мне всё равно, выйду ли я замуж. Я не хочу этого. И никогда не хотела. Пожалуйста… только один раз. Запятнай меня. Сделай меня своей, чтобы я не могла принадлежать никому другому. Только тебе.

Этот момент — переломный.

Ты видишь как напрягаются Его плечи, как Его ладони медленно сжимаются в кулаки. А затем, не говоря ни слова, Он поворачивается.

Его рука обхватывает тебя за талию, твёрдая и непреклонная, Он притягивает тебя вплотную к себе. От внезапной близости твоё дыхание перехватывает сильнее. Ты можешь чувствовать всё — Его дыхание на своей щеке, биение Его сердца напротив своего, жар между вашими телами, который всегда был там в ожидании, когда ему наконец позволят выплеснуться.

Другая Его рука поднимается — неспешно, выверенно. Он прижимает два пальца к твоему подбородку, приподнимая твоё лицо. Те же пальцы потом скользят вниз, обхватывая твоё горло, — не для того, чтобы причинить вред, а чтобы удержать. Обладание — чистое и святое.

— Ты понятия не имеешь, о чём просишь, — шепчет Он, Его дыхание касается твоих губ, а глаза прикипают к твоим, в них плещется что-то куда более тёмное, чем тоска или желание. — Будь осторожна, моя маленькая. Потому что если я скажу «да», если я дам тебе то, о чём ты так просишь…

Он склоняется ближе, Его губы касаются уголка твоего рта, и в Его голосе больше нет нежности, лишь клятва.

— Я не остановлюсь. Не будет больше никаких суженных, никаких женихов. Больше никаких молитв о том, чтобы очистить тебя от греха.

Его язык касается нежной кожи за твоим ушком, нарочито неторопливо, пока ты не выгибаешься всем телом с тихим, отчаянным стоном, который не можешь сдержать.

— Я разрушу тебя. Я сделаю тебя своей всеми способами, которые запрещает церковь. Я буду погружаться в тебя до тех пор, пока твоё тело не будет помнить ничего, кроме меня, кроме моего тела, моих прикосновений.

Он сжимает твою талию крепче, притягивая к себе ещё ближе, вжимая твоё тело в своё.

— Я не отпущу тебя, — Его голос становится рычанием, рокотом, рвущимся из груди. — Только не снова.

Радужки Его глаз темнеют, приобретая оттенок, похожий на тёмно-лиловый — словно сама кровь, первобытный, голодный. Страсть в Его взгляде больше не мерцает на глубине, скрытая за чувством вины. Теперь она расцветает, дикая и необузданная, как цветок, который наконец пробивается сквозь почву после долгих лет подавления. Никакого больше бремени. Никакой больше пелены, никакой завесы. Только желание.

И ты видишь Его. Ты чувствуешь Его — по тому, как Его пальцы впиваются в твою кожу, словно Он боится, что ты в любой миг исчезнешь, растворишься в Его ладонях, как дым. Как будто однажды Он уже терял тебя и теперь отказывается рисковать вновь. Его прикосновение больше не несёт в себе нежности. Оно властное, собственническое.

Как могла ты — всего лишь грешная душа, трепещущая перед святым — отказать священнику, который втайне уже давно принадлежал тебе?

— Тогда не отпускай, Калеб, — шепчешь ты, и голос твой звучит мягко, подобострастно, почти боготворяще. Ты поднимаешь ладони, обхватывая Его лицо, большими пальцами оглаживая Его подбородок с болезненной нежностью. Его кожа под твоими касаниями не просто тёплая, она излучает такой жар, который мог бы растопить саму святость.

— Никогда не отпускай меня, — выдыхаешь ты, твои слова едва слышны. — Погуби меня. Поглоти меня, как будто я таинство и вино. Возьми меня, словно я яблоко. То самое, что вкусила, соблазнившись, Ева, что предложила Адаму, пока змей смеялся, а Бог отвернулся от них, от своих детей, что предались греху.

Твои глаза встречаются с Его — широко распахнутыми, влажными, непоколебимыми. Его дыхание неровное, прерывистое, вся сдержанность ослабевает под твоим напором. Его зрачки расширяются, пока Он пожирает тебя глазами, словно Священное Писание, переписанное в плоть в его руках, словно величайшее пиршество.

— Возьми меня, Калеб, — шепчешь ты. И в твоём голосе больше нет мольбы, лишь решимость. Священное заявление. Обещание. Это твой момент, твоё грехопадение, твоя жертва. Ты ждала достаточно долго, чтобы стать Евой в своей собственной истории — соблазнить человека, который когда-то был твоим спасением, а теперь стал грехом. Низвергнуть Его с небес и притянуть в свои объятия.

Он не отводит от тебя внимательного взгляда долгую, захватывающую дух секунду.

А затем улыбается.

Не святой улыбкой. Не доброй.

Но голодной.

— С удовольствием, моя маленькая, — бормочет Он глубоким голосом, в котором слышится нечто первобытное, нечестивое и прекрасное в своём богохульстве.

Прежде чем ты успеваешь среагировать, Он разворачивает тебя за талию. Его хватка на твоей коже твёрдая, почти безжалостная, когда Он подталкивает тебя вперёд. Он направляет твоё тело не грубо, с аккуратностью человека, который представлял себе это тысячи раз. Твои ноги подкашиваются, и ты хватаешься пальцами за край алтаря, касаешься белой льняной скатерти, на которой обычно лежат чаши и Священные Писания.

Сейчас этот алтарь, эта скатерть станет твоим ложем.

Ты оглядываешься на Него через плечо, дыша прерывисто и часто, сердце колотится, словно барабан на богослужении. Он стоит позади тебя, возвышаясь молчаливо, благоговейно — Его пристальный взгляд поглощает каждый сантиметр твоего тела, словно

Он заучивает псалом, нанесённый на твою кожу.

В этот момент Он — не священник.

В этот момент Он — человек, раннее скованный воротником рясы.

В этот момент ты — не грешница.

В этот момент ты — Священное Таинство.

— На алтарь, милая, — шепчет Он так сладко и опасно, угрожающе приторно, словно отравленный мёд. Его руки мягко, но твёрдо направляют тебя, вынуждая сделать шаг назад, пока твоя спина не упирается в прохладный стол, накрытый льняной скатертью. След Его прикосновения подобен благоговению, ещё не произнесённой молитве.

Для Него ты, должно быть, выглядишь воплощением искушения — твоя раскрасневшаяся кожа сияет в золотистом свете свечей, длинные волосы рассыпаны по священной ткани, грудь неровно вздымается и опускается с каждым вдохом-выдохом. Видение греха во плоти, распростёртое там, где должно оставлять Богу подношения. Но этой ночью подношением станешь ты.

Он обводит очертания твоего тела одним лишь пальцем — томно и неторопливо. Проводит им по мягкому изгибу твоего красного платья — того, что ты выбрала специально для этой ночи, только для Него. От каждого Его касания по твоей коже проходит волна мурашек. Твои бёдра напряжены, пока Он сантиметр за сантиметром исследует твоё тело, поддевая края платья, обнажая всё больше кожи.

— Это было намеренно, не так ли? — шепчет Он, касаясь губами твоего пупка, запечатлевая там поцелуй — мягкий, деликатный, опьяняющий. Ты чувствуешь, как бабочки порхают у тебя под кожей, отчаянно трепеща под Его дыханием. — Пришла сюда в платье, которое ни одна добропорядочная католичка никогда бы не надела. Ты выбрала Мои часы для своей исповеди. Договорилась о встрече со Мной.

Ты не можешь вымолвить и слова. Твоя голова кружится, руки и ноги дрожат от тяжести Его слов, от невыносимого жара Его прикосновений. Твоё тело источает предвкушение — оно течет, подобно священному маслу.

Он ухмыляется, а затем Его руки опускаются ниже, сжимая твою талию, словно Он помечает тебя — сантиметр за сантиметр, кусочек за кусочком.

Ты ахаешь, а тело прошивает волной дрожи от силы, заключённой в этом касании, в том обещании, что оно сулит.

— Ответь мне, — приказывает Он, и сладость в голосе исчезает, сменяясь сталью. Он хмурит лоб в притворном разочаровании, а Его голос подобен грому, что неистовствует за витражным стеклом. Ты слабо киваешь, не в силах сосчитать, сколько раз ты уже произнесла «да» — мыслями, мечтами, томлением меж твоих бёдер.

— Хорошо, — мурлычет Он. — Мне нравится, когда ты отдаёшься мне всецело. Когда твой разум отключается, а тело вспоминает, кому ты принадлежишь.

Его ладони скользят вниз, отыскивая пуговицы на твоём платье. Он хватает ткань обеими руками и дёргает — рызрывая одним быстрым, греховным движением. Звук рвущейся материи кощунственным эхом отзывается в священном пространстве. С твоих губ срывается тихий вздох, сердце стучит в ушах, а тело обнажено перед Ним.

С такого ракурса тебе видно, как меняется выражение Его лица: рот приоткрывается, зрачки темнеют сильнее, становясь почти чёрными, и почти закрывают радужку. Его лицо, обычно непроницаемое, искажено вожделением, голодом. Он смотрит на тебя так, словно ты первая женщина, которую Он когда-либо видел. Как будто тебя не просто желают, но и… боготворят.

— Ты выглядишь божественно, моя маленькая, — вместо голоса из Него вырывается низкий, дрожащий рык. Его ладони поднимаются к твоей груди, обхватывая ту с жадным благоговением, большие пальцы скользят по твоим соскам — раз, затем ещё, сильнее, грубее, пока твоё тело не выгибается Ему навстречу. Наслаждение расцветает остро, внезапно, срывая с твоих уст сбитый вздох.

— Калеб, я…

Он вынуждает тебя замолчать, прикладывая два пальца к твоим губам. Его глаза блестят, когда Он смотрит на тебя, шепча:

— Больше ни слова. Только твой голос, твои звуки. Только твоё тело. Позволь мне выучить их, как Библию.

И затем Он следует своему слову — движется над тобой, как человек, обнаруживший потерянные реликвии. Руки скользят по твоему животу, вниз по бёдрам, вдоль рёбер, по изгибам тела. Он прикасается к каждой частичке тебя, словно к чему-то редкому, драгоценному, как будто каждый сантиметр твоей кожи — священный пергамент, который Он намеревается изучить и запомнить. Сначала ладонями, затем губами, языком.

Но когда Его взгляд опускается меж твоих ног, выражение Его лица вновь меняется — в этот раз на более спокойное, охваченное восторгом, трепетом и почтением.

Ты пытаешься свести бёдра — инстинктивный стыд пробегает по твоему позвоночнику, вынуждая прикрыться. Но Его руки оказываются быстрее — крепко обхватывают твои колени, властно раздвигая их, не позволяя сомкнуться.

— Не прячься от меня, — шепчет Он. — Я не велел тебе смыкать свои ножки.

Следом Он рассматривает тебя.

Его боготворящий, всепоглощающий взгляд прикован к месту между твоими бёдрами. Ты отворачиваешься, слишком потрясённая, чтобы встретиться с Ним взглядом, слишком растерянная, чтобы вынести поклонение на Его лице.

— Нетронутая, — шепчет Он едва слышно. Большой палец скользит по твоим дрожащим складочкам — медленно и легко, словно пёрышко, так невыносимо нежно. — Такая румяная. Такая нежная. Твои маленькие лепестки скрывают всё самое сокровенное.

Ты хнычешь, не в силах вымолвить ни слова, твоё тело дрожит от жара Его голоса и неторопливых круговых движений Его большого пальца на твоём самом интимном месте, там, где тебя никто никогда не касался. Безмолвие церкви нарушается влажным звуком твоего возбуждения — едва слышным, но непристойным. Ты должна испытывать стыд.

Но всё, что ты чувствуешь, — это вожделение.

— Такая влажная для меня, — шепчет Он, надавливая чуть глубже, позволяя большому пальцу скользнуть по твоим гладким складкам, словно раздвигая священные страницы. — Всё для меня, не так ли?

Ты киваешь, а Он — улыбается.

— Тогда позволь мне боготворить тебя.

И Он преклоняет пред тобой колени.

Его губы скользят по внутренней стороне твоего бедра, поднимаются выше — каждый поцелуй подобен благословению, какие Он ежедневно дарует прихожанам. Его ладони широко раздвигают твои бёдра, когда Он наконец добирается до твоего центра. Тёплым дыханием касается твоего мироточащего лона. И наконец Он приникает к тебе ртом, поглощая то, что принадлежит Ему.

Его язык ласкает твой клитор сначала неторопливо, затем чуть быстрее, губы смыкаются вокруг тебя, словно вытягивая из тебя сам грех. С твоих губ срывается крик — Его имя — как молитва, как единственное, что ты помнишь в этот момент. Его пальцы впиваются в твои бёдра крепче, удерживая тебя на месте, а Его рот читает псалмы на твоём теле — язык воспевает оды вожделения и искупления с каждым кругом, с каждым движением, с каждым греховным поцелуем.

Ты выгибаешься дугой. Дышишь с шумом. Выкрикиваешь Его имя, цепляясь пальцами за Его волосы.

И всё же — Он продолжает.

— Милостивый боже, ты на вкус как верность, — Он стонет, уткнувшись в твоё жаркое лоно, щекоча дыханием кожу. — Будто была создана только для этого.

Твоё тело — дрожащая струна. Бёдра распахнуты для мужчины, носящего воротничок священнослужителя, которому Он никогда по-настоящему не соответствовал. И ты веришь Ему.

Его пальцы скользят ниже, неторопливо и исследующе, пока не находят тепло твоих складочек вновь. Он дразнит вход чуть ниже того места, где язык терзал твой клитор, обводя мягкое, влажное лоно с нежностью человека, который прикасался к чему-то столь сокровенному — тому, чего прежде никто не касался, не ласкал, не одаривал любовью. Твоё тело выгибается вновь, спина отрывается от алтаря, а рот распахивается в надломленном крике. Всего этого слишком много — слишком сильное давление, слишком сильное удовольствие, слишком много Его.

Твой сдавленный шёпот, то ли молитва, то ли имя, — Калеб, — превращается в беспомощный стон, когда Его палец мягко проникает в тебя осторожным, но сводящим с ума движением. Твоё тело сжимается вокруг Него, влажное, дрожащее, внутренние стенки втягивают так, будто всю жизнь ждали лишь Его.

— Позволь мне раскрыть тебя, хорошо, моя маленькая? — шепчет Он, касаясь твоей кожи дыханием, губами. В Его голосе столько нежности, что ты рассыпаешься. — Я не хочу причинить тебе боль. Я хочу, чтобы этот момент стал для тебя идеальным, волшебным.

Его голос — бархат, обволакивающий твои истерзанные нервы, — контрастирует с тем, как Его язык возобновляет своё неустанное поклонение твоему клитору. Влажно, быстро, благоговейно, словно Он пытается своими губами прочитать псалом на тебе, на твоих чреслах.

Его палец скользит глубже, изгибаясь неторопливо, исследуя тебя изнутри. Его прикосновения — ищущие, изучающие, запоминающие ощущение от твоего тугого, трепещущего жара. Наконец Он находит ритм — божественный и греховный одновременно: Его язык яростно ласкает твой набухший клитор, в то время как Его палец погружается глубже, срывая стоны с твоих губ — они отражаются от купола кафедрального собора, словно хор сотен прихожан.

Но затем неожиданно ты чувствуешь боль. Ощущение острое, незнакомое, словно укол под волной удовольствия, пронизывающий всё твоё естество, вынуждая дрожать от дискомфорта.

— Калеб… Больно… — шепчешь ты, твой голос надломленный, едва слышный. Это твой первый раз — никогда прежде твоё тело не открывалось от чьих-либо прикосновений, не дрожало под ними. Ты стараешься сдержать рыдания, прикрывая глаза рукой, чтобы скрыть слёзы, которые не можешь умерить. Икота срывается с твоих губ, дрожит в груди — хрупкая, как исповедь.

Услышав тебя, Он останавливается.

Его голос полон вины и теплоты, когда Он приподнимается, чтобы посмотреть на тебя:

— О, моя маленькая. Перебор?

Он отводит твою руку от лица ровно настолько, чтобы увидеть следы слёз на щеках, опухшие красные глаза, уязвимость, сквозящую в каждом сантиметре твоего подрагивающего тела. Наклонившись, Он запечатлевает поцелуй на твоих веках — нежный, благоговейный, словно ты бабочка. Словно Он боится, что ты в любую секунду можешь разбиться в его ладонях. Этот поцелуй как глоток любви после бури страсти.

— Нет, Калеб… просто всё слишком ново, — ты шепчешь сквозь икоту, слова звучат невнятно, потому что ты едва сдерживаешься, чтобы не расплакаться. — Я к этому не привыкла, вот и всё.

Он глядит на тебя так, словно ты — самое хрупкое и священное создание, к которому Он когда-либо прикасался. Как будто ты не девушка, распростёртая обнажённой на алтаре, а чудо света. Его ладонь находит твою, Он подносит её к своей щеке, прижимая твои пальцы к тёплой коже.

— Я знаю, — низко шепчет Он тёплым голосом. — Я знаю, моя маленькая. Позволь мне позаботиться о тебе, — Он ластится к твоим прикосновениям, словно это Истина, в которой Он нуждается, единственное, чему хочет служить, поклоняться. — У тебя будет прекрасная первая ночь. Со мной. Просто расслабься, хорошо? Я всё сделаю. Сделаю всё, что нужно, чтобы ты прочувствовала, чтобы тебе было хорошо.

И прежде, чем ты можешь вымолвить хоть слово, Его губы завладевают твоими.

Поцелуй далёк от нежности — он яростный, ненасытный, всепоглощающий. Ваши губы двигаются в запутанном, пылающем ритме, языки скользят и изгибаются, рты приоткрываются только для того, чтобы с них срывались сдавленные стоны. Ты чувствуешь, как Его зубы задевают твою губу, а затем кусают — достаточно, чтобы у тебя подогнулись колени. Он проливает кровь, слизывает её, Его глаза темнеют от гордости за оставленную метку.

Его ладонь вновь скользит между твоими бёдрами.

Он снова вводит в тебя тот же палец, всё так же неторопливо, но настойчиво, и ты выдыхаешь Ему в рот. Ваши губы всё ещё сплетены, поцелуй приглушает твои возгласы, а твоё тело вновь изгибается под Ним, под Его прикосновениями. Он не останавливается. Его пальцы вновь раскрывают тебя, проталкиваются и сжимают с большей целеустремлённостью — любя тебя, подготавливая, разрушая.

И затем к одному пальцу присоединяется другой.

Ты вскрикиваешь Ему в губы, боль прошивает всё твоё тело, заставляя бесконтрольно дрожать. Его пальцы раздвигают тебя, растягивают с трепетной осторожностью, толкаясь внутрь и выскальзывая назад с непристойными звуками, наполняющими стены священного помещения. При каждом движении кажется, что внутри тебя открывается новый мир — каждый нерв горит, каждый вздох словно буравит твою грудную клетку.

— Чёрт возьми… Моя маленькая, — Он рычит, наблюдая, как твоё лицо искажается от удовольствия. — Ты действительно мой Завет, не так ли?

Он двигает пальцами быстрее, погружая их глубже, вжимаясь в то священное место внутри тебя, заставляя тебя рыдать. Твоё тело изгибается, дрожит под неустанным ритмом Его пальцев.

— Так плачешь для меня… Так стонешь, — Он покрывает поцелуями твой подбородок, твоё горло, твои плечи. — Ты сказала, что пройдёшь этот ад со мной, разве нет?

Ты заикаешься, едва можешь дышать от интенсивности ощущений, твоё тело льнёт ближе к Его ладони, стремясь к удовольствию, словно оно — твой спасительный круг. Ты не можешь говорить. Сейчас, в этот миг, ты можешь только чувствовать.

А Он внезапно останавливается.

Ты скулишь — такая нуждающаяся, опустошённая.

Он вынимает пальцы из твоего влажного, пылающего лона, и пустота заставляет твоё тело инстинктивно сжаться, твои «губы» пульсируют, мироточа.

— Калеб, что…

— Я не могу больше ждать, — говорит Он хрипло, отчаяние сквозит в Его голосе. — Думаю, ты уже готова. И мне нужно быть в тебе. Сейчас.

Ты заворожённо глядишь, как Он выпрямляется, тянется ладонями к пряжке ремня. Одну за другой Его пальцы раздвигают полы рясы, обнажая Его — обнажение божества, не человека. Он скидывает ткань, будто избавляясь от самой святости, как будто сбрасывая с себя тяжесть всех молитв, что Он произнёс за всю свою жизнь. И то, что остаётся под ней… Богоподобно.

Его тело словно высечено из мрамора: на мощных предплечьях вздымаются вены, широкая, рельефная грудь, каждая линия будто вылеплена рукой умелого мастера с мучительной точностью, выверенная до мелочей. Он похож на древнее божество. Словно сам Зевс сотворил Его по своему подобию, а затем заковал в воротник священника, чтобы тот страдал от бремени, что приносит Ему плоть.

Теперь Он перед тобой. Не обременённый молитвами, святостью. Нечестивый. Твой.

Все слова, что могли слететь с твоих губ, исчезают. Все мысли испаряются. Сейчас ты — не девушка с именем, не грешница, страдающая от стыда.

Ты — Его.

В Его власти. На Его алтаре.

И Калеб — твой священник, твоя первая любовь, твой бог во плоти — собирается сделать тебя своим храмом.

Когда Он рушит последнюю преграду, стоящую меж вами, роняя нижнее бельё на мраморный пол, это похоже на невысказанную клятву. Воздух становится густым, тяжёлым от желания. И то, что ты видишь, перехватывает твоё дыхание.

Он твёрд. Восхитительно твёрд.

Его член — толстый, вены переплетаются на нём, как лоза, он пылает от жара и практически возвышается между бёдрами. Как предложение, наказание и благословение одновременно. Видела ли ты раньше что-то подобное? Отнюдь. Даже в те ночи, когда ты была одна, с гаснущим экраном телефона и колотящимся от вины и стыда сердцем, ты и представить себе не могла каким Он будет. Сейчас... всё по-настоящему. Так восхитительно, что у тебя ноет всё тело — Его ствол мягкого тёмно-розового цвета с золотистым подтоном, по набухшей головке стекают капельки предэякулята, блестящие при свете свечей, будто священное масло. Он пульсирует от сдерживаемого желания, вены под Его кожей напрягаются от предвкушения, как будто каждая частичка его тела жаждет тебя, стремится наконец освободиться, выплеснуться в твой пульсирующий жар.

Он наблюдает за твоей реакцией внимательно, и лишь тогда ты понимаешь — Он хочет, чтобы ты смотрела. Хочет, чтобы ты видела Его таким — нагим, готовым, сакральным.

— Он… — ты шепчешь, задыхаясь, твои губы дрожат, голос ломается, пока ты пытаешься не пялиться слишком уж откровенно, — он настолько большой. Калеб, я… Я боюсь, он не поместится.

Он ступает ближе, жар Его тела касается твоих бёдер, когда Он наклоняется, а Его ладонь оглаживает твою щёку.

— Моя маленькая, — рокочет Он, Его губы касаются твоего подбородка. — Поместится. Но если нет…

Он целует уголок твоих губ, неторопливо, позволяя тебе насладиться моментом.

— Я сделаю так, чтобы он был впору.

Ты дрожишь под Ним, напуганная, но Его следующий поцелуй растапливает любой твой страх, любое сопротивление. На этот раз Он целует тебя мягко, успокаивающе, покровительственно. Его губы прижимаются к твоим с медлительностью, от которой тебе становится больно, с нежностью, грозящей погубить тебя окончательно. Он целует тебя так, словно никогда больше не сможет — как будто это одновременно молитва и прощание.

И затем ты чувствуешь.

Он водит покрасневшей от вожделения головкой по твоим влажным складкам — скользким, трепещущим, нуждающимся. Твоё тело вздрагивает от этого прикосновения, инстинктивно пытаясь отстраниться, но Он удерживает тебя крепко, не позволяя. Его ладонь перемещается с твоей щеки на подбородок — нежно, но вместе с тем непреклонно, — большим пальцем Он оглаживает линию твоей челюсти.

— Шшш, — шепчет Он тебе в губы. — Не убегай. Просто почувствуй меня. Позволь мне любить тебя, показать, каково это.

И затем единым толчком Он входит в тебя.

Растягивает тебя неумолимо. Немного грубо. Почти ослепляюще. Твои внутренние стенки напрягаются в попытке вместить Его. Головка его члена раскрывает тебя в неторопливом, болезненном посягательстве, заставляющем каждый нерв в твоём теле сжаться, задрожать. Он слишком большой — слишком толстый, слишком внушительный; и ты вскрикиваешь — голос надламывается, дыхание перехватывает.

— Калеб, я не могу… — ты всхлипываешь, слёзы щиплют тебе веки, дрожат на ресницах. — Он слишком большой…

Но Он не отступает. Вместо этого оставляет нежный поцелуй на кончике твоего носа, а глаза Его полны благоговения.

— Верь мне, — говорит Он мягко. — Ты сможешь. У тебя всё отлично получается. Просто расслабься немного. Не напрягайся. Позволь своему телу принять меня.

Он оставляет поцелуй на твоём виске, на подбородке, затем снова на губах — Его уста не отрываются от твоих, пока Он проникает глубже, сантиметр за сантиметром, каждое движение неспешное, почти благоговейное. Ты чувствуешь каждую венку, обвивающую его член, когда Он погружается всё глубже в твоё влажное тепло. Давление сводит тебя с ума, то, как Он растягивает тебя, ощущается сладкой агонией. Он прижимает тебя к себе — входит в тебя под иным углом, подстраивается, будто ты создана для Него, создана, чтобы принимать Его.

Ты почти задыхаешься — дышишь прерывисто, надломленно. Из твоего горла вырываются всё более высокие стоны, почти скулёж. С каждым сантиметром, который Он погружает в тебя, твой голос становится всё более громким, страстным, несдержанным. Ты ощущаешь каждую клеточку своего тела — свой пульс, кончики пальцев, своё сокращающееся лоно.

И вдруг — Он останавливается. С замиранием сердца переводит взгляд вниз, на то место, где вы слились, на твои гладкие «губы», раскрытые так сладко и широко вокруг Него. Впитывает глазами твоё дрожащее тело, как твоё дыхание прерывается при каждом движении Его бёдер. Его губы изгибаются в улыбке — мягкой и порочной.

— Несравненная, — шепчет Он, убирая прядь волос с твоего лица. — Ты так хорошо принимаешь меня, моя маленькая девочка. И это, — Он лишь немного двигает бёдрами, срывая с твоих губ ещё один стон, — только половина.

Твои глаза распахиваются.

Половина?

Он ловит твой пристальный взгляд — Его потемневшие глаза полны отверженности и вожделения.

— Мы не будем торопиться, — шепчет Он. — Я научу твоё тело любить меня. Поклоняться мне. По-настоящему.

А затем… Он начинает толкаться.

Медленно и глубоко, двигая бёдрами так, чтобы Его член касался каждого нетронутого нерва внутри тебя. Каждый толчок — нежный и вместе с тем властный. Он отстраняется, чтобы в следующий миг ворваться в твой жар глубже, раскрывая тебя ещё шире, растягивая сильнее, клеймя тебя с каждым толчком.

Ты всхлипываешь под Ним — не от боли, больше нет, — от абсолютного, всепоглощающего наслаждения. Он заполняет тебя до самых краёв, так интимно, что в какой-то момент ты теряешься, не осознавая, где заканчивается твоё тело и начинается Его.

— Чёрт возьми, — стонет Он, Его голос срывается, — ты идеальная. Такая тугая, такая тёплая. Вся моя. Ты была создана, чтобы принимать меня, моя маленькая. Это то место, — Он рычит, погружаясь в тебя всё глубже, всё неистовее, — …где ты и должна быть.

Твои ногти впиваются в Его спину, цепляются за Него, нуждаясь в чём-то, что могло бы удержать тебя, когда алтарь начинает дрожать под вашими переплетёнными телами. Его лоб прижимается к твоему, губы застывают над твоими, Его дыхание тяжёлое, захлёбывающееся, словно Он тонет.

— Я собираюсь погубить тебя. Так, чтобы никто другой не смог быть с тобой, — шепчет Он хрипло. — Я собираюсь наполнить тебя так, что ты будешь чувствовать моё семя в себе следующие несколько дней.

И ты веришь Ему.

Потому что это не просто секс.

Это Поклонение. Это Проповедь.

И теперь Он — твой Бог.

И этот Бог — человек, который когда-то принадлежал церкви, алтарю, — сейчас входит в тебя всё глубже и глубже в таком всепоглощающем ритме, что грань между болью и блаженством стирается. С каждым толчком Он проникает в те места, которых не касался никто, — не только в твоё тело, но и в твою душу. Как будто это — твоя последняя Индульгенция. Как будто это — твоё Очищение от греха.

— Позволишь мне почувствовать тебя глубже, хорошо? — шепчет Он низким, полным теплоты голосом, касаясь твоего уха, словно совершая Таинство Причастия. — Может, будет немного больно, но будь со мной, пожалуйста. Любовь моя.

Он снова целует тебя — нежно, успокаивающе. Его губы скользят по твоим в неторопливом, откровенном в своей святости ритме, от которого тебе кажется, что ты вот-вот потеряешь сознание.

Твои ногти вновь находят Его спину, на этот раз впиваясь сильнее, оставляя отметины в виде полумесяцев на его плечах. Он принимает этот жест великодушно, с удовлетворением, стонет тебе в рот, входя глубже. То, как Он растягивает тебя, — слишком сильно, слишком прекрасно, и всё же ты цепляешься за это ощущение, принимаешь боль, как Откровение Божье.

Его губы прокладывают дорожку из поцелуев по твоему горлу, вниз по нежному изгибу шеи. Его темп ускоряется, бёдра всё глубже и ближе прижимаются к твоим, и воздух часовни наполняется звуком скользящей друг о друга кожи, отчаянного дыхания двух влюблённых. Ощущения ошеломительны — твои чувства растворяются в Нём. Твоё зрение затуманивается, в ушах звенит от стука собственного сердца, а тепло Его тела становится единственной Истиной, которую ты знаешь.

Он находит губами твою ключицу, благоговейно целует её, прежде чем прикусить — отнюдь не нежно. Укус резкий, точно клеймо, оставленное на твоём теле. След, который сохранится надолго. Ты вскрикиваешь, выгибаешься дугой, прижимаясь к Нему. Слёзы стекают по твоим щекам — не от боли, от чего-то куда более Великого, Священного. Ты сражена, уничтожена. И теперь целиком и полностью принадлежишь Ему.

— Калеб, — ты скулишь, голос застревает в горле, выходя сдавленным, срывается на стон.

— Мне… мне так хорошо.

Он усмехается, низко, хрипло — звук вибрацией отдаётся на твоей коже.

— Я так и знал, моя маленькая, — бормочет Он между поцелуями. — Знал, что ты примешь меня так идеально, так чертовски хорошо. Как будто твоё тело уже принадлежит мне. И всегда принадлежало.

Ритм его толчков больше не осторожный. Теперь он — беспорядочный, неистовый, неумолимый. Бог внутри Него рвётся на свободу. Не остаётся более никаких ограничений, только чистое, первобытное желание, глубоко укоренившееся в Нём за годы молчания и молитв. Ты снова чувствуешь нарастающее давление внутри себя — что-то мощное, тяжёлое и волнующее скапливается у тебя в животе. И ты не понимаешь, что это, но жаждешь, буквально молишь.

— Калеб, пожалуйста… Пожалуйста-пожалуйста, я чувствую себя… так странно, — ты всхлипываешь, утыкаясь носом в Его плечо, твой голос пронзительный и дрожащий.

Он замедляется всего на секунду, касаясь губами твоего виска, улыбаясь так, словно знал с самого начала, что этот момент настанет.

— Хочешь кончить, да, моя девочка? — спрашивает Он мягко, с любовью. — Тогда давай. Кончи для меня. Я разрешаю тебе.

И вот оно — Освобождение.

Мир заволакивает белой пеленой, словно наступает Конец Времён.

Твой первый оргазм распространяется по твоему телу, словно священный огонь, заставляя пальцы ног поджаться, позвоночник выгнуться до хруста, а дыхание громким вскриком застрять в горле. Ты сжимаешься вокруг Него, мольбы эхом разносятся по собору, как Священные Псалмы. И всё, что ты чувствуешь в этот момент, как Он — Калеб, Калеб, Калеб — овладевает каждой частичкой тебя, как будто Он ждал этого всю свою жизнь.

Когда ты наконец прижимаешься к Нему, измученная и дрожащая, Он заключает тебя в объятия, баюкает как нечто сакральное. Его рука ложится на твой затылок, пальцы перебирают волосы, а другой ладонью Он обхватывает тебя за спину, поднимая к себе на колени — награда, обещание.

— Понравилось, девочка моя? — шепчет Он, покрывая поцелуями твой лоб, щёки, нос. Ты молча киваешь, всё ещё паря где-то между небом и землёй, приходя в себя от остаточного ощущения, эха Его толчков в тебе.

— Да.

— Я вижу. — Он улыбается, и в голосе Его звучит трепет.

Затем Он тянется за чем-то, лежащим позади тебя.

Чётки.

Твои чётки.

Тёмно-красные бусины отражают лунный свет, струящийся сквозь витражное стекло, и это сияние окрашивает твою кожу в священный багряный оттенок. Он расстёгивает их с нежностью, оборачивает вокруг твоей шеи и застёгивает — словно ожерелье приверженности. Бусины на коже ощущаются невесомыми и тёплыми, будто всегда были на твоей шее.

— Ты восхитительна в красном, — шепчет Он, заправляя прядь волос тебе за ухо. — Метки любви. Слёзы. Чётки на твоей шее.

Его палец ласкает твою щёку, пока глаза изучают тебя — мягким, полным обожания взглядом.

— Ты… божественна. Я так чертовски рад, что ты выбрала меня.

Его слова сбивают тебя с толку. Ты словно вся пропитываешься любовью — Его любовью.

Ты поднимаешь на Него глаза и впервые по-настоящему видишь Его.

Мальчика, которого ты когда-то знала, больше нет.

Сейчас перед тобой мужчина — Бог, зверь, любовник — вылепленный молитвами, болью, желанием.

Его глаза, окрашенные в тёмно-фиолетовый, всё ещё почти чёрные, впиваются в тебя. Линия Его подбородка острая. Его губы потрескавшиеся от изобилия поцелуев. Его тело — опоясанное венами, словно из мифов о богах — создано теми же руками, что сотворили звезды.

Он льнёт ближе, Его голос низкий, дрожащий.

— Я ещё не закончил с тобой, маленькая моя.

Твои глаза расширяются.

— Ч-что?

Он целует тебя снова — неспешно и глубоко.

— Ложись на спину, любовь моя, — шепчет Он. — Я всё ещё не получил свою долю. И я намерен исполнить свой долг полностью, как и полагается твоему будущему мужу.

Твоё дыхание перехватывает, когда Он медленно покидает твоё тело, оставляя тебя мучительно опустошённой, желающей большего. Он помогает тебе встать, твои ноги едва удерживают тебя от падения. Его руки остаются на твоей талии, направляя тебя, словно священного агнца на заклание, — собственнически, трепетно.

— Руки на алтарь, — говорит Он нежно, подталкивая тебя вперёд. — Выгни спину для меня, милая.

Ты подчиняешься. Не можешь не.

Он наклоняется ближе, шепчет в твоё ухо, пока Его ладонь оглаживает изгиб твоего позвоночника:

— Прекрасная. Посмотри на себя. Моя послушная, маленькая женушка.

Твоё сердце замирает в груди.

— Калеб, — скулишь ты. — Ты… ты священник. Ты не можешь жениться на мне! Я грешница…

Он замирает у тебя за спиной. И миг спустя ты слышишь тихий смех — тёмный, опасный.

Его рука сжимает твоё бедро, притягивая тебя ближе к Нему. Головка Его члена касается твоего входа — жар, исходящий от Него, распространяется по твоим дрожащим бёдрам.

— Я всё устрою, — говорит Он легко, словно это совершенно ничего не значит. — В тот момент, когда я заполню тебя… как только я скреплю эту связь между нами… ты станешь моей. И никто, слышишь, никто не отнимет тебя у меня.

Он поворачивает твоё лицо — совсем немного, достаточно, чтобы вновь поцеловать тебя глубоко, требовательно и клеймяще.

И затем — Он входит в тебя снова, медленно, со стоном чистого облегчения.

На этот раз Калеб не собирается отпускать тебя так легко.

В Нём не остаётся нежности — только голод, только вожделение, потребность. Он погружается в тебя в ритме Судного дня: неумолимо, карающе, божественно. Его толчки раскатистые, вырывающие из твоего горла всё новые, всё более громкие крики и всхлипывания, эхом разносящиеся по пустому святилищу, словно испорченные, осквернённые псалмы. Каждый толчок срывает с твоих губ стон удовольствия, твоё тело дрожит в такт Ему.

— Слишком глубоко, Калеб… пожалуйста, — ты молишь, слова едва различимы между прерывистыми вздохами.

Твои ноги уже давно не держат тебя, бёдра дрожат от изнеможения, колени грозят подогнуться при каждом новом неистовом толчке. Но прежде, чем ты успеваешь рухнуть, Его руки обхватывают твои бедра — сильно, непреклонно — возвращая тебя в нужное Ему положение.

— Держи осанку, маленькая моя, — рычит Он, голос его звучит грубо, дыхание опаляет нежную кожу твоего ушка. И ты повинуешься, точно покорная маленькая подданная, которую Он из тебя сотворил.

Ты прислоняешься лбом к алтарю, тело обмякает под Его напором, твои чувства ещё обострены после первого оргазма. Но Он пока не закончил с тобой. Он даже не начал показывать тебе, что значит принадлежать Ему по-настоящему.

Потому что именно этого ты и хотела.

Ведь это ты сказала, что хочешь, чтобы тебя погубили. Использовали, снова и снова. Ты хотела быть Его святилищем и Его святотатством — единственным вместилищем для него. Его скверной, воплощённой из плоти и крови.

Ты двигаешь бёдрами Ему навстречу, ища трения, отчаянно желая вымолить тот звук — скользкое, вульгарное хлюпанье. Звук, от которого твои бёдра бесконтрольно дрожат, а Его рокот проносится вибрацией по твоему позвоночнику.

— Чёрт возьми, — Он смеётся, мрачно и восторженно, — посмотри на себя. Моей маленькой блуднице недостаточно моего темпа, теперь ты сама насаживаешься на меня, словно самая обычная распутная женщина.

Его ладони сжимают твою задницу, пальцы впиваются в мягкую плоть, прежде чем отвесить резкий шлепок, от которого всё твоё тело содрогается. Твой рот приоткрывается в беззвучном крике, ресницы трепещут, когда по коже разливается, расцветая яркими красками, жгучая боль.

— Ты действительно дьявол во плоти, — шепчет Он почти восхищённо. — Пришла сюда, чтобы растерзать меня. Чтобы заставить служителя Божьего пасть пред тобой на колени. А теперь посмотри на себя.

Он тянется к твоей шее — туда, где чётки оплетают твоё горло, — и дёргает аккуратно, пока красные бусины не натягиваются на коже, задевая отметины и укусы, оставленные Им ранее.

— Представь, как я заполню тебя до краев на алтаре, — шепчет Он, вбиваясь в тебя всё глубже, пока ты не начинаешь задыхаться. — Наполню тебя, как мессу. Только ты, я и Бог, который наблюдает за нами.

Он дёргает сильнее — бусины звякают и натягиваются. От напряжения ты начинаешь задыхаться по-настоящему, крестик по середине прижимается к твоему горлу. И ты уверена, что сейчас он оставит там отметину — как ошейник. Как Знамение.

— Тебе бы пошла, — продолжает Он низким голосом, дрожащим от страсти, — эта отметина. Чтобы все видели, кому ты принадлежишь.

Он ослабляет хватку — ровно настолько, чтобы ты могла вдохнуть, — а затем вновь тянет, контролируя ритм, как молитву. Твои глаза закатываются, слёзы беспрерывным потоком стекают по твоим щекам, а тело дрожит от перевозбуждения.

— Калеб… — ты хнычешь сорванно, потерянно. — Я… Я близко…

— Я знаю, что ты близка, — шепчет Он, губами лаская твою спину, зубами царапая нежную кожу на плече. — Ты была создана для этого. Для меня.

Его толчки становятся глубже, ритм почти животный и вместе с тем восхитительный. Твои стенки сжимаются вокруг Него, отчаянно стремясь втянуть его ещё глубже, соединить вас, чтобы никогда больше не расставаться.

— Ты сведёшь меня в могилу, маленькая моя, — Он уже не просто стонет, а рычит. — Но я умру с улыбкой, если это будет значить, что я оставлю всего себя в тебе.

И затем ты надламываешься.

Снова.

На этот раз куда сильнее, интенсивнее, глубже. Твой оргазм обрушивается на тебя, как священный Час Расплаты, неистовый и яркий, как звёзды, что взрываются под твоими веками. Твоё тело охватывает бесконтрольная дрожь, стенки сжимаются вокруг Него, пока перед твоими глазами мир погружается во тьму. Ты выкрикиваешь Его имя, словно оно рвётся из глубин твоей души, твоё горло саднит от усилий, которые ты прикладываешь, чтобы восхвалять, обожествлять Его.

Всего этого слишком много — безжалостные толчки, чётки, крепко сжимающие твоё горло, тяжесть Его тела, проникающего в твои самые сокровенные места. Тот пламенный толчок его члена, когда Он касается этого нежного, самого глубокого местечка внутри тебя. В воздухе витает густой запах пота, соли и секса. Влажные звуки соприкосновения ваших тел, скользкой кожи на алтаре.

Ты всхлипываешь, приоткрыв рот, хватая им воздух между пронзительными стонами и лихорадочным, почти задыхающимся шёпотом.

— Спасибо, — тебя разрывает от всхлипов. — Спасибо тебе, Калеб… Спасибо, что использовал меня… за то, что сделал своей. Спасибо за то, что пометил меня. Спасибо за то, что признал меня…

До твоих ушей доносится рычание — теперь Он по-настоящему рычит, — Его горячее дыхание касается твоего уха, бёдра вжимаются в твои, а пальцы сжимают податливую плоть.

— Я собираюсь заполнить тебя, девочка моя, — стонет Он, слова выходят дрожащими и надломленными от желания. — Скажи это снова.

— Спасибо тебе, — молишь ты. — Спасибо, что ты выбрал меня. Что сломил меня. Что взял меня вот так…

Твои пальцы впиваются в алтарную скатерть, ногти терзают ткань, пока твоё тело дрожит под Его.

— Спасибо тебе за то, что овладел мной, за то, что разрушил меня… что очистил меня. Спасибо за то, что ты не сдержался. Спасибо за то, что ты любишь меня вот так.

— Милостивый Боже, — Он задыхается, содрогаясь позади тебя. — Чёрт возьми…

И это то, что Ему так нужно, чего Он так долго ждал.

Одним последним, сильным толчком Он погружается в тебя так глубоко, что кажется, будто ваши тела сливаются воедино. Ты чувствуешь дрожь в Его бёдрах, рокот, рвущийся из Его груди, когда Он наконец изливается в тебя.

Ты чувствуешь всё. Жар. Наполненность.

Его освобождение разливается внутри тебя, а вместе с ним и нечто более тяжёлое: связь. Его грех, Его обещание, Его последний обет.

Он обрушивается на тебя со спины, Его грудь часто вздымается. Его руки заключают тебя в объятия, словно ты — святая. Словно ты — Его спасение.

И внутри тебя… Он оставил всё.

Свой обет. Свою любовь. Свой грех.

Своё семя.

Алтарь под вами видел много союзов, но ни один из них не был похож на этот.

Вы оба остаётесь на месте, сплетённые тела дрожат от оргазма. Время замирает в густой, медовой тишине, последовавшей за вашим грехопадением. Минуты тянутся как целые жизни — медленно и свято — будто каждый ваш вдох меняет облик всего мира.

Его тело — раскрасневшееся, всё ещё ходящее ходуном — прижимается к твоему. Тяжесть Его тела давит тебе на позвоночник, словно божественное бремя. Ты чувствуешь как вздымается и опускается Его грудь, как учащается Его сердцебиение, синхронизируясь с твоим, словно ваши души переплетаются так тесно, что их невозможно разделить. Его тепло окутывает тебя, Его кожа — скользкая, горячая — касается твоей спины. И дышать — единственное, что ты можешь делать в этот миг.

Его имя становится твоей молитвой.

Его любовь — твоей религией.

Его присутствие — твоим святилищем.

— Маленькая моя, — шепчет Он мягким, хриплым голосом, едва различимым сквозь туман, в который погружён сейчас твой разум. Теперь это обращение звучит иначе — глубже, властнее, священнее. Но с твоих губ не срывается ни звука. В тебе попросту не осталось слов. Вдох за вдохом, шелестом на твоих губах, подобно ветру, что бушует за стёклами собора. Он шепчет:

— Я люблю тебя.

Слова плывут по воздуху, укутывают тебя, словно в кокон. Твои глаза распахнуты, ресницы увлажняются, зрение затуманивается. Тебе хочется повернуться, хочется увидеть Его лицо после всего, что только что произошло между вами. Но твоё тело кажется разрушенным, почти ветхим, слишком растянутым, слишком отягощённым тяжестью Его члена, что всё ещё находится внутри — попытка сохранить своё тепло в тебе, словно Он не хочет, чтобы даже капля Его семени покинула тебя.

— Я… — твой голос ломается, мягкий, дрожащий. — Я тоже тебя люблю, Калеб. С тех самых пор, когда мы были детьми.

Ты собираешь в себе остатки сил и откидываешься назад ровно настолько, чтобы обхватить Его подбородок. Твои пальцы с благоговейным трепетом оглаживают Его пылающую кожу. Ты притягиваешь Его ближе, пока ваши лбы не касаются друг друга, воздух между вами наполняется запахом ладана, пота и освящённого греха.

— Я рада, что пришла к тебе, — шепчешь ты. — Тогда… Я оставлю всё на тебя?

Его взгляд теплеет, а затем Его губы изгибаются в улыбке. В той самой улыбке из золотого времени — вашего совместного детства, — изменившейся под тяжестью лет и бремени запретной любви.

— Да, милая, — Его голос похож на колыбельную. — Я позабочусь обо всём. Никто не посмеет тронуть тебя. Мы покинем это место целыми и невредимыми… и пойдём по пути, что Бог воистину избрал для нас.

Он касается твоей ладони — той, что ласкает Его кожу, прижимается к Нему, любит Его, — и запечатлевает поцелуй на твоих пальцах. Нежный, трепетный и чистый.

— Я люблю тебя, — шепчет Он снова, как обещание, отпечатанное на твоей коже. — А теперь спи, любовь моя.

И ты засыпаешь.

Закрываешь глаза, всё ещё раскрытая, распростёртая под ним, всё ещё трепещущая от призраков каждого Его толчка, каждой Его клятвы. И когда темнота — мягкая и тёплая — застилает твои веки, ты чувствуешь, как Его руки обхватывают тебя бережнее, крепче, словно теперь Он никогда тебя не отпустит. Он — последний, кого ты видишь этой ночью, прежде чем погрузиться в сон. И ты знаешь — тихая уверенность расцветает в твоей груди, — что Он будет последним, кого ты будешь видеть каждую последующую ночь до конца своей жизни.

До самой смерти… если она посмеет разлучить вас.

[yabukimegami]

калеб хороший человек

original here by pinecavity калеб — хороший человек.

по крайней мере, так он говорит сам себе, пока смывает кровь с костяшек пальцев в общем туалете академии — розовая вода стекает в канализацию. из зеркала на него глядит человек — измождённый, с ввалившимися глазами.

он — хороший человек.

потому что хорошие люди не сидят сложа руки, слушая, когда другие пилоты обсуждают их младшую сестру. хорошие люди не подставляют другую щёку, когда-то кто-то настолько грязно отзываются о ней, проверяя, — настолько ли правдивы слухи. у хороших людей руки не дрожат от едва сдерживаемого желания сделать нечто похуже.

хорошие люди делают хоть что-то в таких ситуациях.

поэтому калеб не остаётся в стороне.

костяшки его пальцев пульсируют болезненно в месте соприкосновения с костью. калеб сгибает пальцы под холодной водой, пустым взглядом наблюдая, как брызги алого расцветают на белом кафеле — вспыхивают, расплываются до бледно-розовых подтёков и исчезают в канализации, словно их никогда и не было.

калеб пытался. нет, он действительно старался не замечать. первые несколько недель дались легко — получалось игнорировать чужой трёп, словно фоновый белый шум. все эти слухи — пустые слова мальчишек, у которых было слишком много времени. калеб говорил себе, что они не имели значения. не имело значения, что они говорят. до тех пор, пока ты не услышишь их. до тех пор, пока они не попытаются коснуться тебя, задеть лично.

но эти слова, эти слухи, они всё равно незаметно подкрадывались к нему, снова и снова, клубясь под кожей, как дым — густой и удушливый.

калеб сидел, потягивая свой напиток — зубы стиснуты, руки сложены на коленях, пока вокруг другие пилоты всё трепались и трепались. он уже успел привыкнуть к их разговорам — грубоватая, суетливая манера, с которой они придирались к каждой мелочи, смаковали каждую тему, ища дешёвое развлечение, что-то, что можно разрушить, потому что они могли себе это позволить.

но потом совершенно внезапно они назвали твоё имя.

— она симпатичная, правда? ты же видел фотографии.

затем резкий, грубый смешок. кто-то опрокинул стопку.

— держу пари, она о-очень близка тебе, да? по-настоящему привязана. она же буквально по пятам за тобой ходила, как преданная собачка, да, калеб? с наивными глазками лани в ожидании, что её погладят по головке?

калеб понял к чему ведёт этот разговор ещё до того, как слова повисли в воздухе — тяжёлые, мерзкие. гласные тянутся из-за количества выпитого алкоголя.

— это очаровательно личико… слышал, в этом застенчивом образе маленькой девочки кроется настоящая шлюха, вся исключительно для тебя. спорим, она зовёт тебя «старший братик» так невинно и сладко? знаешь, не стал бы тебя винить, если бы ты—

самообладание калеба лопнуло так быстро, что он едва помнил как оказался на ногах. мгновение назад он так крепко сжимал свой стакан в ладони, что казалось, тот вот-вот треснет, а в следующую секунду—

голова парня дёрнулась в сторону от удара кулака. от удара калеба. тошнотворный хруст, скрежет отодвигаемых ножек стула, смех затихает, остаётся лишь громкий выдох — напряжение в воздухе можно прощупать пальцами.

калеб не произнёс ни слова. просто стоял там, сжимая кулаки до побелевших — окрашенных в багряный — костяшек. его грудь поднималась и опускалась ровно и медленно. он мог бы поступить и хуже, гораздо хуже. он хотел поступить хуже. но калеб был хорошим человеком. а хорошие люди знают, когда надо остановиться.

поэтому калеб отступает.

[yabukimegami]

original here and here by boxeom

cw: яндере, инцест, вебкам

au, в которой ты начинаешь сниматься на вебкам-сайтах, чтобы обрести немного независимости от своего чересчур властного старшего брата калеба. однако чего ты не знаешь, так это того, что твой главный подписчик — калеб, твой любимый старший брат. тот самый, который имеет самые извращённые — самые грязные — мысли о девушке, что сидит по ту сторону камеры.

на самом деле, калеб довольно много и долго размышляет об этом, пытаясь оправдаться хотя бы перед собой — за собственные мысли, за то, что в принципе позволяет тебе это. это и «ну, я же должен убедиться, что моя сестра в безопасности и что на неё не подписано слишком много извращенцев». затем — «этот парень скидывает ей слишком много денег… я должен тратить на неё больше, чтобы моя сестрёнка не связывалась с ним. да! в конце концов, я просто забочусь о ней, вот и всё». было и «нет ведь ничего плохого в том, что она показывает мне свои откровенные фото и видео. лучше это буду я, чем какой-то старый дядька».

первые два месяца после того, как калеб узнаёт, чем ты занимаешься, он сокрушается, что его драгоценная сестрёнка слишком хороша в этом. когда и где, чёрт возьми, ты могла научиться такому? у тебя были тайные отношения, о которых он не знал?

калеб просто не может с этим смириться.

калеб буквально не может спать по ночам. он заходит на твою страницу и просматривает фотографии, просто чтобы понять, посмотреть на тебя с другой стороны — той самой, что раньше была ему не доступна.

но стоит только калебу увидеть хотя бы крохотный участок твоей оголённой кожи, как он тут же отворачивает экран — пытается справиться со своими внутренними демонами. затем всё же медленно переводит взгляд на телефон, чтобы следующие тридцать минут бесцельно пялиться в потолок. и так по кругу. снова и снова.

калеб понятия не имеет, с какой стороны и как к этому подойти, как подступиться. стоит ли ему вообще влезать в это? ведь ты уже достаточно взрослая — и, очевидно, он слишком долго избегал этого факта, — чтобы самостоятельно принимать такие решения. но… это просто безумие!

вы рассказывали друг другу всё!

да, калеб понимает, почему ты не захотела рассказывать ему об этом, но он и не собирался тебя осуждать. конечно, он бы отнял у тебя телефон и ноутбук на какое-то время. но это то, что бы сделал и как бы поступил хороший старший брат.

в конце концов калеб решает, что не будет смотреть, но будет слушать. просто чтобы присматривать за тобой и быть уверенным, что эти неудачники и извращенцы ведут себя адекватно на твоих стримах, что ты в безопасности и тебе ничего не угрожает.

калеб не будет смотреть. может быть, только бросит взгляд пару раз, но он не смотрит на тебя.

калебу удаётся сохранять контроль на удивление долго, прежде чем он всё же решается коснуться себя, глядя на тебя, — представляя тебя, — и в этот момент его действительно терзает невыносимое чувство вины.