от меня сегодня: работы была написана давно для русского языка и литературы. Работа была написана следуя формату творческого письма. Творческое письмо является одним из компонентов нашего выпускного экзамена, эта работа была написана в ходе подготовки к экзамену. Я уже не помню что была за тема, но, видимо, описание одного дня из истории. Я также не помню почему я выбрала именно эту дату, но кажется я посмотрела фильм про Назарбева незадолго до написания, так как диалоги я вроде писала по памяти из фильма. Учительнице понравилась работа, но она указала на грамматические ошибки😂, так что их тут очень много.
“Папа, но я должна пойти!” - слышу я от своей младшей дочери из 7 детей, Акниет, прежде чем запереть ее дома и отправиться туда, куда она так стремилась - на площадь. Правда, не совсем на площадь, по своему рабочему долгу, я по другую сторону баррикад - в здание ЦК компартии.
Сидя на заднем сидении машины, я глубоко размышлял о последних словах дочери и ее взгляде полным разочарования во мне. Я очень надеялся, чтобы бы ее мать побыстрее вернулась домой и присмотрела за ней. Хотя, в университете сейчас тоже очень много дел. Ректор собрал всех кого возможно, лишь бы удержать от похода на площадь как можно больше студентов.
Мои размышления прервал Нурсултан, к дому которого мы подъехали, садившийся на переднее сидение машины. За своими размышлениями я не заметил как молчалив мой водитель, который никогда не упускает возможности поговорить с 46-летним председателем совета министров. Я встретился взглядом с Нурсултаном в зеркале заднего вида, его лицо было мрачно. Он повернулся ко мне и сказал: “Лобов отказался привлекать подчиненные ему войска к разгону молодежи, поэтому Власов перебросил несколько тысяч из внутренних войск. Они прибыли ранним утром. Должно быть уже окружили здание ЦК компартии.” Я подумал о Лобове, хороший человек. Неудивительно, что он отказался отправлять своих ребят. Но боюсь, это решение ему дорого обойдется.
Я собирался уже высказать свои мысли Нурсултану, как неожиданно машина оказалась в гуще людей. Фурманова полностью была забита людьми, направляющимися наверх. У многих из них были плакаты в руках, я не смог раглядеть что там было написано. Медленно мы доехали до площади Брежнева. Я взглянул направо и был поражен. Людей уже было тысячи, в разы больше чем вчера. Мы переглянулись с Нурслутаном. Мы оба понимали, что такое количество людей будет невозможно усмирить без вмешательства силы в случае появления подстрекателей.
Мы подъехали к зданию ЦК компартии. Как Нурсултан и предполагал, оно уже было окружено военными. Внутри тоже было очень много людей в форме. Все спешили, поминутно раздавались звонки, тем не менее все говорили приглушенно, словно боясь чего-то. Громкие голоса раздавались только в кабинете Колбина, куда мы и направились сразу.
С первого взгляда внутренняя обстановка кабинета первого секретаря была такой же как обычно. Бордовые шторы, красный ковер на полу, карта СССР на всю стену, портрет Горбачева, все те же люди с которыми я регулярно вижусь по службе. Но так же много новых людей в военной форме, явно не местных. Непривычно, на столе первого секретаря было много мусора, пепла, скомканных и разорванных бумаг. У стола стоял его владелец - самая непривычная часть кабинета, товарищ Колбин, разговаривавший на тот момент по телефону. Он отвлекся от телефона, закрыл трубку и обратился к одному из генералов: -- Сколько сейчас людей на площади? -- Тысяц двадцать, может двадцать пять. Да кто их считал… - опустил взгляд генерал. - Так на вскидку. Т-- Трудно определить, тысяч пять-семь, - продолжил говорить в трубку Колбин. - Да, ситуация под контролем, Михаил Сергеевич… Войска? - Колбин повернулся к тому генералу, тот утвердительно кивнул. - Приведены в полную боевую готовность… Нет, нет, конечно, ни в коем случае не будем применять. Просто приведены в боевую готовность… Обязательно… Обязательно, Михаил Сергеевич, - сказал Колбин и положил трубку на стол. - Просит докладывать каждые полчаса, - обратился он уже к нам. - У вас что? - спросил он, повернувшись в дальний угол.
Только сейчас я заметил в дальнем углу кабинета еще двух военных с военным радиопередатчиком и наушниками. Один из них ответил: “В толпе возникли новые требования. Требуют, чтобы Вы к ним вышли. Настаивают.”
Колбин сел. Я и все остальные в комнате тоже сели. Нурслутан остался стоять у окна.
-- Что стоит за этими действиями? - обратился к нам Колбин. - Я хочу спросить у местных товарищей, откровенно, по-партийному. Что стоит за этими действиями? - продолжил он, уже смотря на меня. - Товарищ Мукашев, я хочу слышать мнение председателя верховного совета!
Я встал. Что я мог сказать? Правду?
-- Думаю, рано давать оценку событиям, которые развиваются за нашими окнами. Нужно провести следствие… а потом уже разбираться в первопричинах этого, - сказал я, не находя ничего другого.
-- Революция, - сказал Нурсултан, отворачиваясь от окна. Все резко обернулись к нему.
-- Что? - почти фальцетом сказал Колбин.
-- Революция, - повторил Нурсултан.
-- У нас не может быть революции! - крикнул Колбин, ударив по столу, - Если вы помните, все революции направлены против эксплуататаров… Кто их эксплуатирует? - сказал Колбин, кивнув на окно. - Чего они хотят?
-- Они не хотят Вас, Геннадий Васильевич, - сказал Нурслутан ту правду, которую не мог сказать я, - на посту первого секретаря. Просто Вы не из Казахстана.
-- Это национализм, - процедил сквозь зубы Колбин.
-- Неет.. Это не национализм - отвечал Нурсултан, - Они хотят чтобы респбулику возглавлял человек, который знает местные условия.
-- Это четко продуманный всплеск национализма! Мы проведем расследование, выясним причины. И накажем виновных, - продолжил Колбин, со злостью глядя на Нурсултана, - А теперь, Вы, товарищ Назарбаев, и Вы, товарищ Мукашев, - продолжал Колбин, повернувшись ко мне, - выйдите к … протестующим, и попросите их разойтись, - закончил секретарь и вышел из кабинета.
Мы уже спускались по главной лестнице, как вдруг я увидел своего водителя. “Саламат Мукашевич, ваша жена... - начал он и замялся. - Ваша жена приходила пока вы были там. Просила передать, что Акниет нет дома.”
Я остановился. Конечно же она на площади. Уже очень близко слышны были возгласы толпы. Я не смог уговорить свою дочь остаться дома, как мне убедить разойтись тысячи? Мои раздумья прерал Нурсултан, который тронул меня за локоть: “Нельзя медлить. Ради блага вашей же дочери, Саламат Мукашевич.”
Мы подошли к главным дверям, генерал пошедший с нами кивнул солдатам на входе и те открыли двери. Перед главным входом уже была приготовлена трибуна с микрофоном. Я подошел к ней и окинул взглядом площадь.
Площадь превартилась в океан людей. Протестующие синхронно поднимали и опускали руки и как будто волны проходили одна за другой. Океан не заканчивался на площади, он разливался далеко за ее пределы. Я прочел некоторые из плакатов, которые словно корабли в бурю колыхались меж волнами. «Требуем самоопределения!», «Каждому народу — свой лидер!», «Не быть 37-му!», «Положить конец великодержавному безумию!». Зная как бесмысленно искать в этой толпе свою дочь, я все равно пытался всматриваться в отдельные лица. Лица этих молодых людей были полны решимости, в них не была страха. Что мне им сказать?
“Товарищи, я председатель верховного совета республики - Мукашев. Призываю вас разойтись! - сказал я, пытаясь придать голосу максимальной твердости. - Призываю вас разойтись!” - повторил я, но это не имело никакого эффекта.
“У нас есть разрешение, - услышал я слова генерала стоящего позади меня, - применить силу и разогнать их всех”. Нурсултан начал убеждать генерала дать еще время, что мы сможем убедить их разойтись, но все было бесполезно. Пару солдат потащили нас с Нурслутаном обратно в здание. Я пытался высвободиться, я кричал, бился из всех сил, но, вот, мы оказались за главным дверями. Я пытался выбить дверь, но все было тщетно, она была прочно забаррикадирована. Потом, я услышал первые крики. В своей жизни мне ни раз приходилось испытывать страх, но это был другой страх - страх от безысходности. У меня закружилась голова, в глазах стало темнеть, я лег на пол, смутно я увидел Нурсултана и своего водителя склонившехся надо мной. “Саламат Мукашевич, вы приняли утром свое лекарство? Саламат Мукашевич!” - спрашивал мой водитель. Точно, я ведь забыл принять лекарство утром, когда запирал Акниет. О, Акниет, лишь бы с тобой было все в порядке.
Я потерял сознание. Так для меня закончилось 17 декабря 1986 года.
kianamaiart
izzy806
pixelskylines
blakekathryn
baratheonpilled
tangentwithtanner
snowghoul
jacobvanloon
2087
