I often think about how james had chosen to "drown" himself. And how he used the Pericles quote to send out a call for help, and if you've read Pericles and know the context of that quote, you would know that Pericles was in fact alive when saying this and nowhere near death. He was calling for help. He was asking for help.
I think of how his life had seemingly begun when he and Oliver were at Del Norte, in the ocean, and how he wanted a dignified death in the water. "The wheel is come full circle; I am here." I think about how his last words to Oliver were "Hell. Del Norte. Nowhere" and how maybe James continues to live as a sort of retribution to Oliver taking the fall for him.
i'd like to think that daniil was adopted by a stray cat back at the capital. being a single man living in a small apartment with a balcony, he's prime real estate.
На седьмой день от начала чумы Яков Точечка застал бакалавра медицины Даниила Данковского сидящим на лестнице перед театром с папиросой в зубах.
— Ой, — сказал Яков вместо приветствия, чем заставил Данковского обернуться. — Господин доктор, вы здесь… Я думал, вы сегодня больше не придете.
— Намекаете, что я прогуливаю работу? — Точечка не был уверен, в каком доктор Данковский сейчас настроении, и оттого не понимал, шутит он или нет; он открыл было рот, чтобы извиниться, — на всякий случай, — но бакалавр опередил его: — Вы собирались в Омут?
— Да, — удивленно ответил Яков, — Как вы догадались?
— Ощутил вызванные вами флуктуации воздуха, характерные для людей, идущих по важным делам.
— Надо же, — искренне восхитился Точечка, — Вы правда поняли это по воздуху? А я еще удивлялся степнячьему обонянию…
Данковский покачал головой, как обычно делал, когда Яков не замечал чего-то очевидного или говорил какую-то глупость.
— Точечка, у вас подмышкой карточки сегодняшних пациентов. Вы одеты, значит собрались куда-то идти. Куда бы вам ходить с ними, кроме как ко мне?
Яков взглянул на свою ношу так, словно видел ее первый раз.
— Ой, — сказал он снова, стушевавшись. — Да, вы правы… Я собирался отнести вам госпитальные отчеты за сегодня. Наш обычный посыльный сегодня отлучился на похороны — в связи с казнями… Ну, вы знаете.
— Да, — просто ответил Данковский. — Я знаю.
Они немного помолчали. Яков в смятении, Данковский, кажется, в задумчивости. Он курил, смотря куда-то вдаль, дальше домов, дальше людей на улице, может быть, даже дальше степи, в какое-то одному ему известное место. Он выглядел уставшим, и оно не мудрено — на его плечи навалилась такая ответственность! Якову стало стыдно за то малодушное чувство, которое он на мгновение испытал, увидев Данковского на пороге госпиталя; с начала чумы ему доводилось бывать в Омуте только один раз, но он знал, что там, под одной крышей с доктором Данковским, обитают многие другие его помощники — и немного завидовал. Но если доктор считал, что место Точечки в госпитале — значит, так нужно, значит, здесь он полезнее. И наоборот хорошо, что господин доктор пришел сам, как обычно, в самое нужное время, — как будто всегда знал, когда оно, это «вовремя», — Точечка может отдать ему отчеты здесь, и не тратить драгоценные минуты на своевольные прогулки по городу.
Все что угодно, лишь бы хоть как-то облегчить ту ношу, которую каждый день носил на себе бакалавр Данковский.
— Раз уж вы здесь, доктор, — сказал Яков, решительно протягивая ему стопку бумаг, — Возьмите. Все диагнозы поставлены верно; впрочем, как и всегда. Не перестаю поражаться вашему уму…
— Перестаньте, Точечка. Вы бы тоже так могли, если бы учились в медицинском.
— Скажете тоже, господин доктор. Меня бы не взяли в ваши институты. Я экзему-то от сыпи иной раз отличить не могу…
— В наших институтах как раз этому и учат, — Данковский начал читать бумаги прямо так, сидя на лестнице, разложив их у себя на коленях. Он снова замолчал.
Яков кивнул сам себе, решив не отвлекать доктора от работы. Он развернулся, чтобы зайти обратно в госпиталь; обратно к больничным койкам, к санитарам, к вакцине — к работе своей.
— Знаете, Точечка, я тут подумал, — вдруг снова заговорил Данковский, — мы уже с неделю работаем рука об руку в госпитале, а мне ничего о вас не известно. Что вы самоучка, разве что, — он небрежно стряхнул пепел с папиросы. — Расскажите мне что-нибудь о себе.
Точечка замер от удивления — как был, с вытянутой к дверной ручке рукой.
— Полно вам, доктор, разве мне есть что рассказывать? Тем более такому человеку, как вы, — ответил он и тут же захотел хлопнуть себя по лбу. — Простите, я имел в виду: вы известный, уважаемый человек. Что вам с меня? Я, можно сказать, никто, да и звать меня никак.
— Потешьте меня, — Данковский потушил бычок о ступеньку лестницы и бросил в стоящую рядом урну; он повернулся и посмотрел Якову прямо в глаза, — не куда-то в сторону уха или подбородка, как обычно, — и от неожиданной тяжести этого взгляда Яков смутился. — Пожалуйста.
Если доктор просит… значит, наверное, по делу. Все-таки, он был очень занятым человеком. Стал бы он тратить на Якова время, да еще и по таким пустякам, если оно было ему ни к чему?
Точечка сел на лестницу, на прилично-вежливом расстоянии от бакалавра, сцепляя руки в замок на коленях. Что важного он может о себе рассказать?..
— … У меня есть младший брат, — начал он, все еще чувствуя на себе пытливый взор чужих глаз. — Матвейка. Ой, то есть Матвей.
Данковский почему-то улыбнулся. Не самодовольно, не ехидно — как-то просто, одним уголком рта.
— Я видел его. Пару раз, в городе. Он… со мной поздоровался.
— Приставал к вам, что ли? Вы не сердитесь на него, доктор, он хороший, просто любопытный очень. Это у нас семейное, наверное.
— Он вас нахваливал.
Яков почувствовал, что тоже улыбается; при мыслях о семье у него всегда теплело на душе.
— Да, он меня любит. Мы и в детстве с ним хорошо ладили, но после того, как помер наш батюшка, матушке стало тяжело заниматься делами по дому — она хворает, знаете, — я стал много ей помогать. Приучал к домашним делам и Матвея. После этого он, видимо, проникся ко мне каким-то новым уважением. Уж не знаю, господин доктор, за что. Я ведь просто делал, как сердце велело. Разве можно людям не помогать? Тем более близким.
— Всем бы такими быть, Точечка, как вы, и тогда, быть может, был бы у нас мир во всем мире, — сказал Данковский с какой-то злой иронией и прикурил новую папиросу. По правде сказать, папиросой это можно было назвать разве что с натяжкой — горсть табака, наспех завернутая в грязную бумагу. Сам Яков плохо разбирался в куреве, но часто видел, как заводские рабочие вертят в руках привезенные с регулярным поездом столичные коробочки. Дети в такие ловили жуков. — Расскажите, как вы пришли к изучению медицины. В городе ведь нет школы.
— «Изучению»… Доктор, да разве это изучение! Я так, понемногу, то тут, то там… Вот, старший Бурах давал мне одну книжку… Я, конечно, — кривить душой не буду, — мечтал всегда, может, возьмет меня в ученики… Но ему, наверное, было не до меня. Да и я не в обиде.
— Жаль. У вас есть потенциал, — выдохнул горький дым бакалавр. — «Потанцевал», как говорит один мой коллега в Танатике. Вы умеете танцевать?
— Да где уж там, — удивился Точечка. — Но в детстве я умел играть на пианино. Вальсы всякие… Потом разучился.
— А кто учил вас играть?
— Матушка моя. Она по молодости была гувернанткой у какого-то барина в столице, потом встретила батюшку нашего, полюбились, поженились, бросила все и приехала с ним сюда. Говорила всегда, что не жалеет, но я думаю, доктор, скучала она. Рассказывала мне часто всякое, про тамошнюю жизнь свою, — Яков задумчиво почесал небритую щеку. — Не помню уж, откуда она нашла пианино, — может из соседей кто притащил, — но она стала меня учить. Чему-то успела, а потом руки стали не те.
Данковский хмыкнул. Может сочувственно, а может задумался как врач, составлял в голове медкарту. Сложно было сказать.
Видеть доктора Данковского таким — не на взводе, никуда не спешащим, — было по меньшей мере непривычно. Точечка прищурился. Через разбитую линзу его очков фигура бакалавра распадалась на части; тот затянулся дымом и на мгновение Якову показалось, что все его осколки движутся неравномерно, в разлад друг с другом; он моргнул, и наваждение исчезло.
Наверное, он просто устал. Вот и мерещится ерунда.
Данковский затушил свою папиросу.
— Точечка, послушайте, — голос его вдруг сделался очень серьезным. — Я не хочу, чтобы вы ходили по зачумленным районам. Оставьте эту работу санитарам, в крайнем случае за отчетами я могу прийти сам.
— Господин доктор, да разве вам—
— Я не хочу, чтобы вы заразились. Вам… нельзя. Понимаете? Подумайте о своей семье. Вы нужны им, и… городу.
Яков понимал. Но разве от него это зависит? Если они и так каждый день работали с больными в госпитале, разве не очевидно было, что рано или поздно кто-то из них заразится? Он знал о рисках, когда вызывался помогать. Но Данковский смотрел на него так пристально, что-то было такое в его глазах, такое большое и сложное чувство — Яков не знал, как описать его, но ему стало не по себе.
— Не переживайте вы так, доктор, — сказал он после долгой паузы. — Буду стараться быть осторожнее… по мере возможностей.
— Уж будьте так любезны, — бакалавр поднялся на ноги и отдал просмотренные им карточки пациентов обратно. — И не забывайте брать пробы. Каждый день, Точечка, слышите?
Яков кивнул. Его не покидало чувство, что от него ускользает что-то очень важное…
— Возвращайтесь к работе, Яков. Спасибо вам за беседу.
— Было бы за что… господин доктор.
Впрочем, как и всегда.
Подул холодный ветер; бакалавр Данковский поднял воротник своего змеиного плаща и направился в сторону Каменного Двора, оставив Точечку одного на ступеньках перед театром.
Если доктор так беспокоится о всех своих подчиненных, подумал Яков, то дикостью было то, какая молва ходит про него в народе.
Все-таки, сердце у него есть.
---
На десятый день от начала чумы Яков Точечка обнаружил у себя песочную грязь, по-народному именуемую песчанкой.
---
На одиннадцатый день от начала чумы приказом генерала Александра Блока были сожжены последние пациенты экстренного госпиталя.
Do you guys think Komugi got that moment of grace during which she realizes the best friend she’s ever had’s reason to live is to spend his time doing thé thing she loves the most in the world with her
“That mountain is part of the sacred Black Hills. Within the Black Hills are some of the holiest sites of both the Lakota and Cheyenne. To have the mountain defaced with the likenesses of Washington, Lincoln, Jefferson, and Roosevelt has been like rubbing salt in our wounds. For us, the giant faces were the images of our conquerors, planted in the very heart of Indian country to mock us.” - Dennis Banks, Ojibwe
what if there was a show where every character was gay and you had the token straight guy character who acted really stereotypical and was into cars beers and women and everyone was like OH STRAIGHT LARRY YOU’RE SO FUNNY AND STRAIGHT
