YOU ARE THE REASON

★

pixel skylines
Today's Document
icyghini twinkie
Lint Roller? I Barely Know Her

Discoholic 🪩
The Stonewall Inn
Misplaced Lens Cap
KIROKAZE
RMH
let's talk about Bridgerton tea, my ask is open
Cosimo Galluzzi
hello vonnie
todays bird
Fai_Ryy
EXPECTATIONS
Monterey Bay Aquarium
untitled
Sade Olutola
seen from United States
seen from United States

seen from United States
seen from Netherlands
seen from Malaysia
seen from United States

seen from Malaysia

seen from Canada

seen from France
seen from United States

seen from Türkiye

seen from Panama
seen from Türkiye
seen from Bangladesh

seen from Malaysia
seen from United States

seen from China

seen from United Kingdom

seen from Germany

seen from United Kingdom
@ppmv22-22
🪼
Всё стало вдруг прозрачней и ясней,
Как будто смысл проступил сквозь формы,
И воздух стал тяжелым и плотней,
И дрогнули привычные все нормы.
Ещё мгновение и вот он, найден свет,
Ещё бы шаг и всё бы объяснилось,
Но истина, оставив зыбкий след,
В испуге перед бездной растворилась.
Как зеркало, что встретилось с собой,
Как океан, взглянувший в глубь без края,
Я отступаю перед своей судьбой,
Своё же отраженье отвергая.
И формы вновь вернулись на места,
И голоса звучат уже обычно,
Но помнит тело что рядом где-то пустота
Дышала слишком ясно, непривычно.
И в этой дрожи скрыт немой ответ,
Что между сном и явью существует:
Реальность, осознав себя на свет,
Сама себя на миг выносит и бунтует.
Текст.
Я сейчас заперта там, где находится странное пространство, похожее на бесконечный коридор без стен, где воздух переливается мягким светом, будто сама реальность дышит, сжимается и расширяется, как огромное живое существо. Здесь нет пола, но есть ощущение падения. Нет потолка, но есть давление сверху. Время течёт вязко, как тёплая смола, иногда останавливается и смотрит на меня в ответ.
В этом месте иногда появляются редкие пассажиры, которые почти невозможные, словно вырванные из другого контекста реальности, будто их случайно занесло сюда ошибкой. От них исходит тихая сила, незаметный порядок, будто они умеют удерживать хаос даже в мельчайших деталях, которые никто не видит. Они и сами, наверное, не замечают этих деталей, зато видят насквозь меня, как прозрачный сосуд, наполненный(?)
К таким существам хочется подходить ближе. В них ощущается что-то родное, словно забытая часть собственной души, отражённая в чужих глазах, будто смотришь в зеркало, которое показывает не лицо, а внутреннюю географию сознания. Таких немного.
Очень немного.
Их присутствие похоже на редкие разрывы, на внезапный ураган среди тишины.
*
Идут мимо и другие. Они проходят рядом, иногда останавливаются, смотрят, даже пытаются понять, но видят только гладкую поверхность, случайную форму. Как будто между нами стоит прозрачная, но непреодолимая перегородка, сделанная из неизвестного вещества, похожего на стекло и одновременно на мысль, которую невозможно сформулировать.
*
Иногда рядом с теми редкими фигурами пространство становится мягким, текучим, словно плавится сама структура бытия. Границы растворяются. Можно менять формы, распадаться на состояния, распускаться слоями, показывать разные оттенки себя, и всё это принимается, будто так и должно быть, будто именно в этом и состоит естественный порядок вещей. Возникает чувство, что тебя видят целиком, не отдельными фрагментами, не случайными отражениями, а единым, живым существом, пульсирующим в своём ритме.
*
И всё же где-то глубоко внутри живёт другое измерение, оно более реалистичное, или, возможно, более тёмное. Тревожное понимание того, кто же эти попутчики на самом деле. Там те же самые люди превращаются в странные силуэты, их контуры дрожат, их голоса искажены, будто проходят через сломанные фильтры реальности, их взгляды холодны и непонятны, как пустые окна в домах без жителей.
Изнутри постоянно звучит ощущение, что тебя не понимают, что ни одна мысль не находит отклика, что слова распадаются ещё до того, как достигают другого сознания. Словно говоришь на языке, которого никогда не существовало, и этот язык звучит только внутри собственной головы.
Иногда кажется, будто окружающие смотрят сквозь тебя и видят лишь что-то неправильное, чуждое, нелепое, ошибку формы, сбой системы. Их взгляды превращаются в шёпот, шёпот в обвинение, обвинение в тяжёлый камень внутри. И этот камень становится ненавистью к себе, медленно растущей, как тень без источника света, как чёрная дыра, которая питается каждым случайным взглядом.
Ты переходишь из пространства в пространство, как будто меняешь слои сна, пытаясь найти место, где форма совпадёт с окружающим миром, где дыхание станет общим ритмом, где структура тела и структура реальности наконец совпадут. Но снова и снова оказываешься чужеродным телом, которое не приживается ни в одной среде, словно сама вселенная отторгает его, как инородный элемент, не вписывающийся в её уравнение.
И поэтому те редкие встречи, которые, словно разрывы, окна в другое состояние бытия, трещины, через которые просачивается иной свет. В них появляется тишина, доверие, странное ощущение древнего узнавания, будто знакомство длится дольше самой жизни, будто это не встреча, а возвращение.
Хочется сохранить это хрупкое, светящееся, как частица неизвестного вещества ощущение. Пространство, где можно говорить свободно, существовать без страха, принимать и быть принятым, где ни одно слово не становится оружием, где даже молчание звучит как понимание.
В бесконечном коридоре реальности такие встречи вспыхивают, как редкие звёзды, как сбои в программе мироздания, и на мгновение мир перестаёт быть чужим, перестаёт быть холодным механизмом.
Но это всего лишь мгновение.
Всего лишь вспышка.
Всего лишь испуг реальности перед самой собой.
Летов
У попа была собака, он её любил,
Она съела кусок мяса, он её убил,
В землю закопал,
Надпись написал:
«У попа была собака, он её любил,
Она съела кусок мяса, он её убил,
В землю закопал,
Надпись написал:…»
Хороший. Хороший человек. Хороший ли тот человек не в том смысле, в котором это что-то значит, а в том, которое удобно? Он никому не мешает, не повышает голос, не лезет вперёд. Он умеет соглашаться так, чтобы это выглядело как согласие, и уступать так, будто это осознанный выбор, а не привычка.
Про него сложно сказать что-то плохое. Но и хорошее на самом деле тоже. Он проходил мимо конфликтов аккуратно, как мимо луж не потому что понимал их глубину, а потому что боялся испачкаться. Его жизнь складывалась из «не стал», «не рискнул», «не хотелось проблем». И каждый раз это должно было выглядеть разумно.
Он никогда никого не предал. Просто ни за кого не встал. Никогда не сделал больно потому что никогда не был по настоящему близок. Его доброта была безадресной, как вежливость в лифте, тёплая, но ни к чему не обязывающая.
Он гордился тем, что «не такой». Не агрессивный, не эгоистичный, не жадный. Только со временем выяснилось, что за этим ничего не стоит. Ни желания, ни воли, ни риска. Отсутствие зла он принял за наличие добра.
Его никто не ненавидел. Его просто не выбирали. В дружбе, в любви, в решениях. Он всегда был запасным вариантом, потому что сам жил в режиме запаса на случай, если жизнь вдруг станет опасной.
Иногда ему казалось, что его обошли. Что более наглые, более громкие, менее совестливые заняли его место. Он не завидовал он только осуждал. Это позволяло чувствовать себя выше, не поднимаясь никуда.
Самое тихое насилие он совершил над собой. Раз за разом он отказывался от импульса, от желания, от злости. В итоге внутри не осталось даже конфликта только ровная, удобная пустота.
Но этот человек такой только для всех.
Он был хорошим только на витрине. Для людей он мягкий, сочувствующий, правильный. А за спиной мелкий, суетливый, внимательный к чужим слабостям так, как внимательны не из заботы, а из интереса. Он слушал внимательно не потому, что хотел понять, а потому, что искал, что потом можно передать дальше.
Он пускал сплетни тихо, аккуратно, с теми людьми с которыми удобно.
Он никогда не утверждал напрямую. Он намекал. Подсовывал сомнение, как иголку под кожу. И отходил в сторону, сохраняя лицо.
Так он и строил образ хорошего. На фоне чужих падений он выглядел стабильным. На фоне чужих ошибок благоразумным. Он не поднимался сам он слегка подкапывал под других. Не разрушая полностью, а ровно настолько, чтобы быть нужным посредником, свидетелем, «разумным голосом».
Он умел быть на всех сторонах сразу. Каждому говорил то, что тот хотел услышать, и каждому оставлял ощущение доверия. А потом связывал эти разговоры между собой, как паук связывает нити: незаметно, терпеливо, без лишних движений.
Самое мерзкое он искренне считал себя не таким, как остальные. В его голове сплетни были не подлостью, а наблюдательностью. Манипуляция не манипуляция, а социальный интеллект. Он не врал он делился информацией.
И когда что-то всплывало, он всегда оказывался в стороне от удара. Он сочувствовал пострадавшим, качал головой, говорил правильные слова. Никто не видел его рук только последствия.
Он не был слабым. Он был трусливо активным. Делал достаточно, чтобы влиять, и недостаточно, чтобы отвечать.
И в этом была его настоящая суть не человек, который ничего не делает, а человек, который делает подлость так, чтобы она выглядела как порядочность.
Вот почему его так сложно разоблачить.
Хороших разоблачают редко. Предателей только если они шумные.
А он был тихим.
Немного зимних фото с лесной прогулки
Так забавно слушать гнилые бредни пожилого ребёнка, пропитанные манией величия. Когда-то он был Человеком: в его руках крутились миллионы, ему кланялись, его боялись. Он пять раз умирал, и каждый раз, с помощью связей и своей «ахуенности», выживал.
А теперь он сидит жалкий, скрюченный, практически иссохший, с бутылкой пива в руках. И ведь он не пожилой на самом деле, а всё ещё мужчина среднего возраста, просто с отпечатком старости, который оставили шмаль и водка. Ну, может, там было ещё что-то, помимо.
Сидит себе такой воодушевлённый, вдохновлённый банкой пива и хапкой и рассуждает о том, что на самом деле он кто-то, а не просто лох. В нём столько идей, столько бизнес планов, столько мыслей. Но всегда есть «но».
Но денег нет.
Но людей нет.
Но техники нет.
Но… но… но.
И смысл даже не в этом. Да и смысла, если брать в целом, нет ни в этих полумонологах-полудиалогах, ни, возможно, в моих мыслях. Хотя нет, забавно же наблюдать за телом, которое живёт тем, что когда-то было кем-то. Ты смотришь и видишь: перед тобой никто. И даже не верится.
Самое странное он ведь говорит уверенно. С таким видом, будто завтра всё изменится, будто ещё один поворот судьбы и мир снова ляжет к его ногам. Голос дрожит не от сомнений, а от нетерпения: ему кажется, что его просто не успели услышать.
Он не понимает, что время не ждёт. Оно не спорит, не доказывает, не объясняет. Оно просто проходит мимо и оставляет после себя вот это пересохшее тело, затёртые истории и взгляд, который всё ещё ищет зеркало, где отражается прошлое.
А прошлое, как назло, больше не отражается. Оно существует только в его словах, в этих бесконечных «я был», «я мог», «если бы тогда». Настоящее же сидит напротив и молчит и наблюдает, как человек постепенно превращается в воспоминание о самом себе.
И в какой-то момент становится ясно: он не жалкий и не смешной. Он пустой. А пустота это куда страшнее. Потому что её нечем оправдать, нечем прикрыть и не на что свалить.
И ты ловишь себя на мысли, что смотришь не на падение. Ты смотришь на финал, который давно уже состоялся, просто он всё ещё не принял этого.
Он продолжает говорить, будто слова сами по себе могут что-то вернуть. Будто если произнести их достаточно громко, достаточно уверенно, реальность сдастся и отступит. Он строит фразы, как когда-то строил схемы: быстро, размашисто, не заботясь о деталях, потому что детали это для тех, кто не верит в собственную легенду.
Иногда он смеётся. Смех резкий, неуместный, с запозданием, как эхо в пустом помещении. В этот момент особенно ясно: смеётся не он, а смеётся страх. Страх признать, что больше некого обманывать, кроме себя. Все остальные давно вышли из игры.
Руки у него живут отдельной жизнью. Они всё ещё помнят жесты власти: широкие движения, уверенные паузы, привычку указывать, а не спрашивать. Но жесты висят в воздухе без адресата. Некому кивать, некому соглашаться, некому верить. Власть без свидетелей превращается в тик.
Он всё время говорит о будущем. О каком-то большом, почти мифическом «потом». Потом будут деньги. Потом будут люди. Потом будет шанс. Будто «потом»это место, куда можно просто дойти, если достаточно долго сидеть и ждать. Но «потом» не приходит к тем, кто застрял в «когда-то».
Самообман у него аккуратный, почти профессиональный. Он не врёт он редактирует. Выбрасывает неудобное, сглаживает провалы, подменяет причины. Так проще: мир не предал, обстоятельства не победили, он просто временно на паузе. Очень длинной паузе.
И в какой-то миг ловишь себя на усталости. Даже не от него, а от самой этой схемы, знакомой до боли. Человек, который слишком долго считал себя исключением, не умеет жить как обычный. А когда исключение отменяют, остаётся только рассказывать о нём снова и снова, надеясь, что повторение сделает его реальным.
Он допивает пиво и на секунду в тишине мелькает что-то настоящее. Не величие. Не планы. Понимание. Микроскопическое, почти незаметное.
Но он тут же заливает его следующими словами. Потому что если замолчать, придётся услышать не прошлое, а пустоту. А к этому он пока не готов.
И ты понимаешь: он не ждёт спасения. Он ждёт зрителя. Пока есть кто-то, кто слушает, его история ещё якобы продолжается. Но как только ты встанешь и уйдёшь, спектакль закончится. Не с финальным аккордом, а просто потому, что больше некому будет делать вид, что он всё ещё идёт.