Прозвище «Копирующий ниндзя» больше не казалось ему метким. Гораздо честнее было бы — «Копирующий чувства из плохих книг». Последние несколько лет, скрываясь от зеркал, в которых отражалась лишь усталая маска, Какаши спасался текстами. Не мудрёными тактическими трактатами и не свитками с техниками — их он проглатывал по привычке, не цепляясь сознанием, — а откровенно дрянными любовными романами. В лавке на окраине Конохи пылилась целая серия в ярких обложках. Героини там постоянно падали в объятия мрачных лордов, а те, в свою очередь, годами следили за ними из теней, ведомые всепоглощающей, выкрученной до абсурда страстью.
Поначалу Хатаке читал это с брезгливым смешком, пряча книжку в потрепанную обложку томика Джирайи-самы. Абсурд. Кислотно-розовая вата. Но боль притуплялась. Там, где рука проваливалась в пустоту чужой груди, а на пальцах остывала кровь Рин, теперь поселялись чужеродные, карамельные переживания. Постепенно логика этих текстов, словно плесень, перекинулась на собственные нейронные связи, исказив оптику восприятия.
Симптомы проявились внезапно.
Сначала это было навязчивое ощущение дежавю. Чувство чужого взгляда, сверлящего затылок на миссии, когда вокруг нет ни души. Затем — краткие, как моргание, вспышки чакры. Его собственное Мангекё, пространственно-временная воронка Камуи, всегда откликалась глухим эхом. Недавно это эхо приобрело резонанс. При активации глаз выхватывал из потока реальности рябь, в которой на долю секунды проступал знакомый проем. А в нем — одинокий глаз. Чужой, но до боли знакомый.
Осознание пришло не как гром среди ясного неба, а как липкий, тошнотворный страх, смешанный с диким, неуместным теплом. Обито не умер. Обито Учиха, лучший друг, наставления которого Какаши цитировал как мантру, а тело было раздавлено скалой, существовал. И он, черт возьми, подглядывал.
Стоило бы разозлиться. Ужаснуться. Понять, что тот, кто устроил геноцид клана и развязал войну, теперь имеет бессрочный абонемент на просмотр его серых будней. Что каждое умывание, каждая порция мисо-супа и каждая прочитанная страница похабщины Джирайи потенциально проходит цензуру его мертвого друга. Это было чудовищным вторжением в личное пространство.
Но искалеченный бульварным чтивом разум выдал совершенно иной анализ.
«Ночной гость, — прошелестело в голове голосом из аудиокниги. — Он потерял всё, но не в силах оторвать единственного зрячего глаза от силуэта того, кто был ему дороже жизни. Он отрицает свет ради тени, но продолжает тянуться к нему, воруя крохи чужого бытия через вуаль реальности».
И Какаши, стоя под струями ледяной воды в душе, вдруг покраснел. Не от температуры. Он понял, что сценарий, достойный самого дешевого романа из его коллекции, разворачивается прямо сейчас, а главный герой — он сам.
Ужас ситуации заключался в том, что он не был этому рад в привычном смысле. Радость была горькой, словно полынная настойка. Но она была. Обито жив. Эта мысль, вытеснившая логику и паранойю, пульсировала в висках. Какаши начал анализировать свою жизнь с точки зрения зрителя. Он ловил себя на том, что, переворачивая страницу особенно забористой сцены, делает это чуть медленнее, с какой-то провокационной театральностью. Ему хотелось, чтобы взгляд из пустоты задержался на мгновение дольше.
Психоз или высшая форма тоски? Какаши не различал границ. Однажды, прогуливаясь мимо книжного, он задержался у витрины, разглядывая новинку с броским названием «Сквозь бездну: твое отражение в моих глазах». Раньше он бы прошел мимо. Теперь же он задумчиво потер подбородок, размышляя, не является ли его жизнь иллюстрацией к этой книге.
Он вернулся в пустую квартиру. Тишина больше не казалась могильной, она стала наполненной, интимной. Сняв повязку, Какаши посмотрел в темный угол, где особенно плотно сгущались тени. Шаринган под закрытым веком приятно заныл, резонируя с пространством.
— Знаешь, Обито, — произнес он в пустоту, впервые за долгое время обращаясь к призраку без гнева и скорби, с легкой, почти сумасшедшей улыбкой под маской. — Ты выбрал ужасно пошлый способ за мной ухаживать. Я польщен, но за просмотр платят. Или ты хотя бы перестанешь подглядывать, когда я меняю прокладки в кухонном смесителе? Это компрометирует даже жанр трагедии, превращая его в фарс.
Ответа не последовало. Лишь сквозняк качнул штору. Хатаке Какаши усмехнулся и, достав из кармана новый роман, сел в кресло так, чтобы свет от лампы падал на его профиль наиболее выгодным, кинематографичным образом. Если уж ему суждено быть объектом сталкерской одержимости с того света, он, черт возьми, сделает это с эстетикой. Плохие романы его погубили, но они же и подарили ему странную, болезненную надежду
dailybridgerton
blakekathryn
germansingergirl
tangentwithtanner
gummygunk
origamiaround
