Мелкие осколки давно и очень прочно засели в моей груди, чтобы поближе к сердцу. Я задумчиво постукиваю кончиками пальцев по ржавому вентилю старого водопроводного крана. Горячую воду снова отключили - я хмыкаю, проворачивая темно-красную звездочку вправо до упора. Вправо - значит горячая вода. Пятница - значит, горячей воды нет. Я опускаю ладони под ледяную струю, но изо всех сил стараюсь представить, что совсем и не холодная она. Обычно помогает. Так всегда со мной - руки приспичит помыть именно к конце рабочей недели. Так всегда со мной - согреться надо именно в пятницу. На крючке совсем рядом висит мягкое махровое полотенце. Полосатое. Ненавижу, честно говоря, полосатые вещи. Эту я купила только из-за того, что тряпка напоминала мне о Коте. Кот умер прошлой весной, не выдержал, наверное, зимней стужи, вот и слег. Слег. Забавно, можно ли употреблять это слово по отношению к котам? Пускай даже и к очень человечным котам. Кот жил у нас во дворе, в дворничьей будке; пролазил туда через небольшую дырку. Я хотела взять его к себе, но какой же бродячий кот, да причем еще и с нехилым таким стажем уличной жизни, на добровольной основе согласится жить в тепле и уюте? Вот и он не согласился. Но Кот и правда был чудесным - бывало, я садилась на грязную, почти уже сломанную скамейку, а он просто ляжет у ног. И можно рассказать о чем-нибудь своем, грустном. О тех же осколках, например. Кот ведь слушал. И понимал, он всегда понимал. Единственный, наверное. Помнится, я рассказывала о маленьких кусочках стекла Саше. Саша - очень уважаемый доктор, хирург Третьей Городской Больницы. Так вот, Саша тогда очень тихо, но все же обидно рассмеялся. Меня сводили на рентген и доходчиво объяснили, что никаких осколков в легких у меня нет и в помине не было. Но куда уж там этим рентгенам. А Саша опять рассмеялся. Но, вообще-то, я люблю, когда люди смеются. Смех ведь у всех звучит по-разному, так что ничего удивительного в моем решении коллекционировать смех нет, это ведь то же и самое, что собирать камешки, только места занимает куда меньше. Я насобирала уже много, за двенадцать лет моей жизни в качестве коллекционера. Мои самые любимые - это высокий, иногда обрывающийся, но безумно теплый смех соседки сверху, Аннушки. У Аннушки много веснушек и синие, как море, которое я видела позапрошлым летом, когда летала в Польшу в отпуск, глаза. Аня в целом очень напоминает мне Польшу. Не то, чтобы ее можно было назвать совсем уж добродетелью во плоти, но... Но такой доброты, как у нее я не встречала еще никогда. Даже не за двенадцать, а за все двадцать семь лет своей жизни. Узнав о моей болезни впервые, она страшно перепугалась и сперва все норовила сводить меня в больницу, а потом несколько часов отпаивала чаем. Чай был с медом, который я, вообще-то, не очень люблю, но у Аннушки он, почему-то, получался особенно вкусным. Еще есть хриплый прокуренный смех Эрики, моей коллеги. Эрика работает в другом отделе, но мы часто видимся на утренних и вечерних пробежках. На самом деле, я просто ненавижу пробежки и вовсе почти никогда не бегаю, да и Эрика, с ее-то стажем курильщика в десяток лет, вряд ли переносит что-то, труднее поднятие по лестнице на четвертый этаж. "Пробежками" я обычно называю прогулки до магазина и обратно, мне - за шоколадом, ей - за двумя-тремя пачками сигарет. Она очень громко смеется примерно каждый раз, когда я рассказываю ей про мои осколки. Я рассказываю ей о них каждый вечер и каждое утро. Она никогда не перебивает, будто слушает в первый раз. То ли ей действительно так интересно слушать одну и ту же историю раз за разом, то ли и правда забывает. Я ведь даже слов не меняю. Венцом моей воображаемой коллекции я по праву считаю беззвучный, но неизменно отдающийся звоном миллиардов бьющихся фарфоровых тарелок в моей голове, смех Максима. Максиму всего тридцать два, он любит смотреть передачи про животных, особенно про китов, просто обожает мои блинчики с вареньем и не может говорить вслух. И он второй, кто, после Кота, понимает меня почти полностью. С ним мне даже не нужно говорить - немые ведь часто понимают все без слов. Он всегда видит, когда мои стекляшки подобрались слишком близко к сердцу, чтобы впиться в него всеми своими острыми гранями, вгрызться невидимыми зубами и никогда не отпускать. Он всегда видит, когда меня нужно в срочном порядке закутать в толстый, шерстяной, очень колючий, по правде, плед, обнять и отпаивать теплой водой. В такие моменты эта вода кажется самым успокаивающим, что только придумало человечество за десятки веков, и даже вкуснее пресловутого Аннушкиного чая. Я щелкаю выключателями старой, еще времен Советского Союза, газовой плиты и бездумно нажимаю на кнопочки черного, треснувшего кое-где пульта. Телевизор включаться категорически отказывается, а я только на третьей минуте совершенно бесполезного занятия вспоминаю, что забыла поменять батарейки. Вымученно вздохнула - ну что ж, тогда обойдемся без вечернего выпуска новостей, чего уж там. Чайник вскипает, а я подмечаю, что прошло уже больше пяти минут моего бесцельного стояния в центре комнаты, уставившись в темный экран телевизора. Теперь я часто не могу уследить за ходом времени. Бывает, постоишь около прилавка в магазине, казалось бы, пару секунд, а тут к тебе подходит улыбающийся консультант с предложением помочь, мол "вы стоите над этим пылесосом уже пятнадцать минут". Чай у меня получается самый обыкновенный, немного терпкий - всегда забываю пакетик заварки вынуть - но пить вполне себе можно. Я очень люблю чай. Он заставляет осколки спуститься чуть ниже, к желудку. Так тоже больно - легкие раздирает будто огнем, да и в животе все кувыркается в плохих предчувствиях, зато вот сердце ноет совсем немного слабее. Я перевожу взгляд на полочку почти под потолком, из темного дерева. На ней очень одиноко, но важно подбоченившись, стоял крупный обломок чашки. Как раз ее маленькие частички уже второй год никак не могут выбраться из моей груди. Как раз эта чашка выпала из моих рук две осени назад, когда я, прямо как сегодня, пришла на кухню, чтобы поставить на плиту чайник, а мама, которая была так близко, всего в паре метров от меня, выпрыгнула из окна.
blakekathryn
dailybridgerton
romaincrisis
baratheonpilled