Загляни внутрь себя, глубоко-глубоко
И нарисуй в мыслях сердце, что лишь наполовину цело
Вторую отняли, украли без спроса, сказав:
Так будет лучше, ты скоро поймёшь.
А оно всё болит и болит безвозвратно, и ничем эту боль не уймёшь.
А теперь-ка ответь на вопрос:
разве так должна ощущаться свобода?
(затёртая надпись на стене Дома. Без подписи)
В гнезде темно и сыро. Воздух пахнет влажной землёй, он зелен от растений, раскинувших свои листья и корни повсюду, от пола до потолка. Они рвутся из горшков, рассыпают землистое крошево, тянутся-тянутся, кружат, оплетают. Личные джунгли внутри одной комнаты.
Гнездо — маленький мир, в котором можно укрыться. Птицы — многоглавый живой организм, рождённый пониманием и спокойным теплом. Общий дом, общее небо, общие крылья.
В их едином полёте Тень становится почти-целым. Почти.
Взрослые говорили — по раздельности вы свободны.
Уверяли наперебой — вы не единое целое, люди не должны друг от друга зависеть.
Они даже не пытались понять.
Речи взрослых — ядовитая ложь, их мнимая забота — жестокость под маской добра.
Работа Пауков — разрезать человека на части, их орудие — лезвие, покрытое кровью, их обитель — клетка из тусклой плитки и гудящих плафонов. Они как маньяки в дрянном фильме ужасов. Разве можно таким доверять?
Их с братом разделили совсем малышами — словно разорвали на кусочки цельную картину, словно разбили монолитную статуэтку, словно разрубили двуглавого дракона, который не должен жить половинками — это против всех правил природы.
У них отобрали возможность жить цельно. Они не успели ей насладиться. Их души с младенчества кровоточили.
Иногда во снах Тень держал в пальцах иглу. Ослепительный белый блик на острие, резкие движения, грубые стежки по живой плоти. Два человека сшиваются в одного.
Иногда они поглощали друг друга — по кусочку внутрь, вглубь, навсегда, чтобы никто не смог отобрать. Уроборос, пожирающий сам себя.
Иногда они умирали — сплетённые пальцы, глаза в глаза, грудные клетки вздрагивают и опадают, сердца замирают в одну и ту же секунду. Они уходят вдвоём, их бесплотные "я" смешиваются в воздухе, не успев улететь из стен Дома.
Но Тень умер первым. Выпорхнул из тела, словно невесомое пёрышко, снесённое ураганом.
Он мог лететь дальше — к свету, на небеса, как подобает истинным птицам, но выбрал остаться.
Потому что лететь в одиночку — значит окончательно умереть, одиноким, потерянным.
Так Тень стал тенью, вечным спутником брата, своей плоти и крови, с которыми его разделил скальпель. Он снова был рядом — всегда и везде, неотрывно, неотделимо, его бестелесное продолжение, скользящее по стенам.
***
В гнезде пробил час большой скорби. Брат сидит в самом центре, опечаленный, но больше без слёз — он орошал ими весь Дом до тех пор, пока они не иссякли. Его спина сгорблена, лопатки острятся, плечи поджаты. У Птиц новое оперение — чёрное, от пепельно-угольного до глубоко безнадёжного, как трещина в мироздании. Они роятся вокруг брата, оглаживают — крылами по плечам, спине, голове; мягко и бережно, как любящие птенцы родителя. Это единение, знакомое немногим.
Тень тоже хочет прикоснуться к брату, нашептать ласково и тепло "Не грусти, мы всегда будем вместе. Я привязан к тебе и никуда не уйду", но теперь он безгласый. Поэтому просто остаётся рядом, дотрагивается невесомо, сливаясь с тенями растений — изумрудными, чернильно-пурпурными синяками на обоях.
Для Тени свобода — возможность ютиться под крылом брата, всё отведённое им двоим время. Тихонечко ждать, когда птицы единым роем впорхнут в объятья смерти, и улететь вместе.
Быть со своей стаей — всю жизнь и после неё.
(Зарисовка из моего тгк. У меня какая-то до боли нежная любовь к созависимости Сиамцев и этому тексту)
